Лента контента

Есть писатели, которых любят. Есть такие, которых уважают — сдержанно, кивая головой на литературных вечерах. А есть такие, рядом с книгами которых хочется держать включённый свет — и при этом всё равно не можешь оторваться. Иэн Макьюэн — из третьей категории. Сегодня ему 78 лет.

Родился он в 1948-м в Олдершоте — это такой город в Хэмпшире, который в путеводителях обычно описывают как «военный городок» и на этом успокаиваются. Отец — военный офицер шотландского происхождения. Мать — домохозяйка. Детство прошло в переездах: Германия, Ливия, снова Англия. Ничего такого, что сразу намекало бы на будущего классика мировой литературы. Разве что — привычка наблюдать за людьми в чужих местах. Может, это и сформировало взгляд; может, просто совпало.

Литературное образование Макьюэн получил в Университете Сассекса, потом — в Восточноанглийском, на первом в стране курсе creative writing. Именно там его заметил Малькольм Брэдбери — литературный наставник, которому британская проза должна быть благодарна уже хотя бы за то, что он не отговорил Макьюэна переключиться на что-нибудь более стабильное.

Дебют случился в 1975-м. Сборник рассказов «Первая любовь, последние обряды». И тут началось — в смысле, у читателей. Рассказы были... ну, тревожащими. Инцест, насилие, детская жестокость — всё подано с такой стерильной, почти лабораторной точностью, что дискомфорт приводило именно отсутствие надрыва. Никакого морализаторства. Просто — вот, смотрите. Пресса нарекла его «Жутким Иэном». Ian Macabre. Макьюэн, судя по всему, не особенно расстраивался.

Потом были годы, книги, постепенный дрейф от откровенно мрачного к мрачному, но изощрённому. «Цементный сад» (1978) — роман о четырёх детях, прячущих тело матери в подвале и пытающихся жить дальше как ни в чём не бывало. Книжка маленькая — страниц 150 от силы. Зато застревает в памяти как заноза: убрать нельзя, забыть тоже. Там нет монстров. Только дети, которые не знают, что делать, и решают не делать ничего. Это, знаете, страшнее любого монстра.

«Амстердам» — 1998 год, Букеровская премия. Роман изящный, остроумный, почти что светская сатира: двое старых друзей — дирижёр и редактор газеты — заключают между собой пакт об эвтаназии. Звучит мрачно; читается неожиданно легко, как хорошо написанная комедия нравов — с отравленным послевкусием, которое обнаруживаешь часа через три. Критики разделились. Одни считали «Амстердам» слишком лёгким для Макьюэна. Другие — что именно в этой кажущейся лёгкости и спрятано самое неприятное. Вторые, по-моему, правы.

Но главным его словом стало другое.

«Искупление» вышло в 2001-м, и это — один из тех романов, о которых сложно говорить без спойлеров, потому что финал меняет всё. Если вы видели фильм 2007 года с Кирой Найтли и Джеймсом Макэвоем — вы видели красивую обложку. Книга про нечто куда более неудобное: как один детский поступок разрушает несколько жизней, и про то, что «искупление» может оказаться не спасением, а просто ложью, которую человек рассказывает себе всю жизнь. Финальный поворот — один из самых бесстыдно умных финалов в английской прозе за последние полвека. Там Макьюэн делает то, что умеет только он: заставляет читателя ощутить что-то острое под рёбрами — не грусть, не тревогу, а что-то точнее и хуже.

«На берегу Чизелского залива» (2007) — снова маленькая книга. Один вечер, одна ночь, одна пара молодожёнов в 1962 году в прибрежном английском отеле. Всё, что происходит между людьми, когда слова закончились, а тело ещё не нашло своего языка. Макьюэн тут работает как хирург: никаких лишних движений, только самое болезненное — и при этом абсолютно узнаваемое. Каждый читатель додумает своё. Роман был в коротком списке Букера — и проиграл, что несправедливо. Хотя, с другой стороны, это Букер — там всегда кто-нибудь проигрывает незаслуженно.

Интересный факт, который часто упускают: Макьюэн серьёзно интересуется наукой. Не для антуража — всерьёз. «Солнечная энергия» (2010) — едкая сатира про физика-лауреата Нобелевской премии, занятого преимущественно собственным желудком и катастрофой личной жизни. «Машины, подобные мне» (2019) — альтернативная история: Лондон 1980-х, где Тэтчер проиграла Фолклендскую войну, а андроиды уже продаются в магазинах. Роботы там честнее людей — а людей этот факт откровенно бесит. Не самое утешительное зеркало.

«Уроки» вышли в 2022-м. Самый автобиографический его роман — по охвату времени это почти что век: Холодная война, любовные катастрофы, брошенные дети, прожитая жизнь. Критики назвали книгу «итоговой». Что, скорее всего, ошибка — потому что Макьюэн в 78 лет выглядит как человек, которому ещё есть что сказать. Просто он не торопится.

Есть вещь, которая делает Макьюэна Макьюэном. Её сложно объяснить тем, кто не читал. Это не жанр, не тема. Это — способ смотреть: холодно, точно, без жестокости. Он не издевается над персонажами. Он ставит их в ситуации, из которых нет хорошего выхода, и внимательно наблюдает — как энтомолог с булавкой. Но с сочувствием. Просто очень сдержанным, очень британским сочувствием.

Семьдесят восемь лет. Полвека в литературе. Один из немногих живых писателей, про которых можно сказать с уверенностью: он уже классик. И книги его будут читать, когда нас с вами давно не будет. Что, в зависимости от настроения, либо утешает — либо совсем наоборот.

Сет. Просто Сет.

В британских издательствах начала 1990-х это имя произносили с выражением человека, которому позвонили посреди ночи. Не с ужасом — нет. С таким лёгким усилием, как будто нужно поднять что-то тяжёлое и куда-то отнести.

Потому что он принёс рукопись. 1474 страницы. Называлась «A Suitable Boy» — «Подходящий мальчик». 591 552 слова. Три «Войны и мира» в одном переплёте; больше, чем «Улисс» Джойса и «В поисках утраченного времени» Пруста вместе взятые — хотя это зависит от издания и считать ли предисловия. Один редактор, по легенде, потянул спину, переставляя стопки бумаги с места на место. Другой сказал: «смелый проект». «Смелый проект» — редакторский эвфемизм для «мы в панике, но виду не подаём».

Книга вышла в 1993-м и немедленно стала бестселлером. Та самая публика, которая бросает читать после трёхсот страниц, потому что «слишком длинно» — проглатывала этого монстра целиком. Почти 600 000 слов. Без остатка.

Семьдесят четыре года Викраму Сету. Семьдесят четыре года человеку, который написал один из длиннейших романов на английском языке и при этом не считается ни сумасшедшим, ни занудой — а это, если задуматься, отдельное достижение.

## Индиец в Оксфорде, поэт в Стэнфорде, экономист — нигде

Родился 20 июня 1952 года в Калькутте. Отец — директор индийского отделения обувной компании Bata. Мать — Лила Сет, первая женщина в истории страны, занявшая пост судьи Верховного суда штата. Семья — по меркам индийского общества — блестящая. По меркам самого Викрама, судя по интервью, — немного давящая; хотя этот вывод он и сам бы оспорил.

Учился в Англии, в Тонбриджской школе. Потом Оксфорд — философия, политика, экономика. Потом Стэнфорд — докторантура по экономике. До диссертации не дошёл. Бросил. И поехал в Нанкин изучать китайскую поэзию.

Это не биографическое отступление ради объёма — это важно. Потому что человек, который бросил PhD в Стэнфорде ради китайской поэзии, сделал потом нечто совершенно логичное для себя и совершенно безумное для всех остальных: написал роман в сонетах. Целиком. От первой строки до последней.

## «Золотые ворота»: роман, которому не должны были поверить

The Golden Gate, 1986 год. 590 сонетов — пушкинской строфой, той самой, что в «Евгении Онегине». Действие: яппи в Сан-Франциско 1980-х. Программист, его бывшая, их общий друг, кошка (кошка тоже получила свою строфу — Сет был принципиален в этом вопросе), и фон рейганомики с первыми тревожными новостями об эпидемии СПИДа.

Это не должно было работать.

Работает. Gore Vidal написал, что это «первый действительно читабельный и живой американский роман за годы». Культовый статус. Литературные премии. Устойчивое место в списках лучшей литературы второй половины XX века — среди книг, написанных, как водится, прозой.

Сет не извинялся за то, что вдохновлялся Пушкиным. Говорит об этом так просто, как о чём-то само собой разумеющемся — примерно с той же интонацией, с которой говорят «вчера ел рис». Ориентир? Пушкин. Нормально. Двигаемся дальше.

## 1474 страницы. Четыре семьи. Одна упрямая мать и один нерешительный сын

«Подходящий мальчик» — семейная сага об Индии 1951 года, о первых демократических выборах после раздела, о четырёх семьях и нескольких сотнях персонажей. Завязка проще некуда: мать хочет найти сыну подходящую жену. Дальше — жизнь. Многолетняя, с запахами базаров, брахманами в пыльных конторах, любовными письмами и судьбами целого поколения, которому пришлось строить страну с нуля — и одновременно разбираться с семейными обедами.

Критики сравнивали с Толстым. Понятно и немного банально. Сам Сет называл ориентирами Джейн Остин и Флобера. Это точнее: здесь есть остиновская ирония — тихая, без нажима — и флоберовское внимание к деталям, которые принято опускать, потому что «это неважно». Для Сета важно всё. Фасон ботинок. Интонация, с которой тётя произносит слово «замужество».

Роман стал национальным достоянием ещё до того, как в Индии по-настоящему сложился книжный рынок такого масштаба. В 2020-м вышел сериал BBC/Netflix — шесть эпизодов. По меркам романа — коротко.

## «Равная музыка»: когда меньше — больнее

1999 год. An Equal Music. После «Подходящего мальчика» этот роман выглядит как соната после симфонии — тонкий, почти хрупкий. Михаил — виолончелист в Лондоне — снова встречает Джулию, женщину, которую любил и потерял. Джулия потеряла слух. Не полностью — слышит, но не так, как слышит музыкант. Это разница, которую невозможно ни объяснить, ни перепрыгнуть; в груди от одного описания это что-то неприятно сжимается, как будто потянули мышцу.

Книга о том, как люди расходятся не из-за нелюбви, а из-за трусости. Своей собственной.

Сет выучил скрипку специально для этого романа. Не «ознакомился» — выучил, достаточно, чтобы писать о музыке изнутри, а не с дистанции человека, который читал о ней в Википедии. Бессмысленная с практической точки зрения и совершенно необходимая деталь его характера.

## Зачем это важно прямо сейчас

В мире, где алгоритмы пишут романы за пять минут, а издательства объявляют конкурсы на «самый человеческий текст», Сет существует как живое опровержение нескольких расхожих тезисов сразу. Длина — не враг чтения. Форма — не враг содержания. Читатель — взрослый человек, которого не нужно защищать от длинных предложений.

Он писал в сонетах, потому что хотел. Написал 591 552 слова, потому что было что сказать — и не торопился. Выучил скрипку ради одной книги. Бросил Стэнфорд ради Нанкина. Всё это либо безрассудство — либо спокойная, негромкая уверенность в том, что делаешь; без оглядки на то, что скажут редакторы, когда будут переставлять твою рукопись с места на место и тянуть спину.

Долгожданный сиквел «Подходящего мальчика» — «A Suitable Girl» — Сет пишет уже очень давно. Выход несколько раз откладывался. Читатели ждут. Терпеливо — как подобает людям, которые однажды осилили 1474 страницы и не пожалели ни об одной.

Семьдесят четыре. Дождёмся.

Тридцать первого марта — ровно сто лет со дня рождения Джона Фаулза. Родился в Лей-он-Си, приморском городке в Эссексе — таком скучном, что само название звучит извинительно. Городок. Море. Мальчик. Всё это потом станет сырьём для книг, которые до сих пор не отпускают.

«Коллекционер» — его дебютный роман, 1963 год — стал любимым чтением реальных маньяков. Не метафорически. Буквально: Леонард Лейк, калифорнийский серийный убийца, держал потрёпанный экземпляр рядом с клеткой для жертв. Чарльз Нг — тоже читал. Фаулз знал об этом. Молчал. Потому что автор за своих читателей не отвечает — или всё-таки отвечает? Этот вопрос он, судя по редким интервью, так до конца жизни и не решил для себя. Мерзкий холодок под рёбрами — вот что остаётся после таких знаний.

Что вообще происходит в «Коллекционере»? Клерк Фредерик Клегг выигрывает в лотерею кучу денег, покупает загородный дом с подвалом и похищает девушку, которая ему нравится. Студентку. Художницу. Он её не насилует — он её коллекционирует. Как бабочек; у него и правда есть энтомологическая коллекция, и Фаулз это придумал далеко не случайно. История рассказана дважды: сначала голос Клегга — вежливый, почти обиженный, — потом дневник жертвы. И вот тут удар под дых: читатель понимает, что Клегг не монстр в привычном смысле. Он хуже. Пустой. Как резервуар без воды — и именно поэтому страшный. Зло без мотива страшнее зла со смыслом; Фаулз это понял раньше всех.

Интеллигентская Британия в шоке сидела.

Деньги от «Коллекционера» дали Фаулзу главное — время. И он написал «Волхва». Роман вышел в 1966-м, потом автор его сам переработал в 1977-м: был недоволен собой, что уже говорит кое-что о характере. Действие — греческий остров Спецес; Фаулз там действительно преподавал английский, там познакомился с будущей женой Элизабет, там и придумал всю эту историю. Английский учитель Николас попадает в психологическую игру, которую устраивает загадочный богач Кончис: театральные постановки прямо в жизни, подставные актёры, мистификации слоями — реальность расслаивается под ногами. Читатель чувствует себя так же, как герой. Вроде разобрался — и снова нет, снова ничего не понятно. Фаулз говорил: книга задумана без окончательного ответа. «Волхв» — роман-головоломка с намеренно убранной последней деталью.

Студенты любят такое. Профессора — через раз, примерно.

Главная книга — «Женщина французского лейтенанта», 1969 год. Вот где настоящий фокус. Викторианская Англия, портовый Лайм-Реджис — тот самый городок, где Фаулз потом и прожил большую часть взрослой жизни, почти затворником. Сара Вудрафф стоит на молу в шторм и смотрит в море. Вокруг — слухи, позор, история о каком-то французском офицере. Чарльз Смитсон, вполне благовоспитанный джентльмен с правильной невестой, влюбляется — и это его губит. А потом Фаулз делает то, что тогда казалось почти нахальством: предлагает три возможных концовки. Три. И прямо в тексте выходит как нарратор-персонаж — да, вот так, в ткань викторианского романа — и говорит: я не знаю, чем это закончится, я сам решаю прямо сейчас. Четвёртая стена снесена с хрустом, щепки в стороны.

Сейчас этим никого не удивишь — постмодернизм стал учебниковым. Но в 1969-м метафикция в массовом романе была заявлением. Роман продавался тиражами, которые академические критики не прощают: слишком хорошо, слишком популярно — значит, подозрительно. В 1981-м вышел фильм: Мерил Стрип, Джереми Айронс, режиссёр Карел Рейш, сценарий писал Гарольд Пинтер — не абы кто. Мерил номинировалась на «Оскар». Достаточно.

А сам Фаулз жил в доме над обрывом в Лайм-Реджисе — там, где гуляла его Сара, — и журналистов не жаловал. Редко выходил. Много читал. Переводил с французского — Перро, Клерисо. Дальнейшие романы вышли, были уважаемы, некоторые любимы. Но три первых — вот что зацепило намертво. Три удара, три попадания.

Влияние. Иэн Макьюэн называл Фаулза важным — в разных интервью, без нажима. Салман Рушди тоже. «Постмодернизм с человеческим нутром» — вот как это можно сформулировать; сам Фаулз от ярлыков морщился, считал себя прежде всего экзистенциалистом: Сартр, Камю, свобода как тяжесть, а не подарок. Это буквально встроено в каждый его текст — особенно в «Волхве», где свобода выбора оборачивается таким ужасом, что начинаешь завидовать тем, у кого выбора нет. Минут пять думаешь об этом. Или десять. Или всю дорогу домой.

Умер в ноябре 2005-го. Семьдесят девять лет. Тихо, в Лайм-Реджисе.

Сто лет — хороший повод прочитать. Или перечитать — «Коллекционер» до сих пор бьёт под дых с первых страниц; «Волхв» не отпускает неделю после финала; Сара Вудрафф, стоящая на молу в шторм, — один из самых живых женских образов в английской литературе XX века. Живее многих реальных людей, честно говоря.

Три книги. И тишина. И сто лет.