В Триесте зимой ветер бора пробирает до костей. Местные говорят: «Oggi tira» — «сегодня дует» — и больше ничего; одного этого глагола достаточно, чтобы запереть ставни, поставить чайник и не выходить до утра. Я живу здесь двадцать восемь лет. Приехал в девяносто седьмом, из Питера, с одним чемоданом и липовым приглашением от двоюродного дяди, которого никогда не существовало. Прижился.
Работаю в Biblioteca Civica, в отделе морских архивов. Это маленькая комната под самой крышей, окно выходит на Канале Гранде — не венецианский, наш, поменьше, с лодками рыбаков и одной заброшенной баржей, которую никто не убирает с восьмидесятых. Моя работа — старые судовые журналы, шифрованные депеши австро-венгерского флота, переписка купцов с Леванта. Цифры, буквы, простые подстановки. Когда-то я писал диссертацию про криптографию Габсбургов. Теперь просто разбираю.
Каждое утро — один и тот же маршрут. С Виа делла Мадонна дель Маре, где я снимаю две комнаты у синьоры Ванды (ей восемьдесят шесть, она глухая, и это меня устраивает), вниз по узкой лестнице, мимо облупившейся фрески с Богоматерью, у которой кто-то еще в шестидесятых выцарапал глаз. Потом — на Пьяцца Венеция, где старик Энцо открывает свой бар в шесть утра. У Энцо я беру капучино и одну bombolone с заварным кремом. Всегда. Тридцать лет — одно и то же. Энцо даже не спрашивает.
Дальше — через Понте Россо, мимо канала, где на ступенях сидят чайки и переругиваются с голубями, потом мимо собора Сант-Антонио, и направо, в библиотечный дворик, где растет одна замученная пиния и стоит сломанная скамейка. На этой скамейке я ем свою bombolone. Зимой — стоя, потому что доска ледяная и присесть нельзя.
В библиотеке тепло. Пахнет старой бумагой, мастикой и немного — нафталином, хотя моли тут не водится уже лет сорок. Я снимаю пальто, наливаю себе еще кофе из термоса (Энцо дал привычку — два капучино в день, иначе руки трясутся), включаю настольную лампу с зеленым абажуром и сажусь.
Это было в среду.
В среду, восемнадцатого февраля, я вернулся домой в семь вечера и нашел в ящике конверт. Без марки. Без адреса. Только моя фамилия — печатными буквами, синими чернилами. И внутри — листок в клетку, вырванный из школьной тетради. На листке — четыре строки цифр.
14-15-25-30. 7-8-13. 22-19. 4-4-4.
Я постоял в подъезде минуту. Может, две. Подумал — шутка. Кто-то из коллег решил подкинуть задачку. У нас в архиве иногда так балуются — старый Маурицио, например, любит подсовывать мне фрагменты чьих-то любовных писем и смотреть, как я полчаса вожусь с простой моноалфавитной подстановкой.
Но это была не подстановка.
Я поднялся к себе. Поставил чайник. Заварил черный — у меня всегда черный, грузинский, мне присылает раз в полгода кузина из Кутаиси, — и сел разбирать.
Первая мысль: координаты. Не подошло.
Вторая мысль: даты. Тоже мимо.
Третья — и тут у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке, — это могла быть отсылка к книге. Книжный шифр. Когда числа указывают на страницу, строку и слово в конкретном тексте, известном только отправителю и получателю.
Но к какой книге?
Я лег спать в час ночи. Уснул только под утро. Снилось мне что-то про воду и про то, как кто-то стучит снизу по днищу лодки. Глухо. Размеренно.
В четверг пришло второе письмо.
Точно такой же конверт. Точно такие же синие чернила. Внутри — снова цифры, но больше. Восемь строк. И в конце — маленький рисунок. Окружность, перечеркнутая крестом. С засечками на концах.
Я знаю этот символ. Любой, кто хоть раз листал материалы по нераскрытым делам двадцатого века, знает этот символ. Его рисовал один человек. В Северной Калифорнии. В конце шестидесятых. Он подписывал им свои письма в редакции газет. Письма с шифрами, которые так до конца и не разгадали. Его так и не нашли.
Я сел на пол прямо в прихожей. Сидел долго. Потом встал, налил себе коньяку (Vecchia Romagna, дешевый, я держу его для гостей, которых у меня не бывает), выпил залпом и сказал вслух, по-русски:
— Совпадение.
Голос прозвучал глупо. В пустой квартире голос всегда звучит глупо.
В пятницу — третье письмо. В субботу — четвертое.
К воскресенью у меня на столе лежало шесть листков, и я уже понимал: цифры — это книжный шифр, и книга — у меня есть. Это «Аркадия» Саннадзаро, издание тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года, Венеция. У меня этот том стоит на полке третий слева, я его купил у букиниста на Виа Сан-Никколо лет десять назад, за пятнадцать евро, и с тех пор он просто стоит. Я его ни разу не открывал.
Никто, кроме меня, не знал, что у меня есть эта книга. Никто.
Я проверил. Цифры действительно складывались в слова. Итальянские. Очень простые.
Первое сообщение: «Здравствуй. Я давно за тобой смотрю».
Второе: «Энцо кладет тебе крем сверху. Я люблю крем сверху».
Третье: «Синьора Ванда оставляет дверь открытой. Это неосторожно».
Четвертое — я не буду писать. Не хочу.
Пятое было про мою сестру в Питере. Откуда он знает про мою сестру.
Шестое было пустое. То есть — там были цифры, и они складывались в одно слово.
«Скоро».
Я позвонил в полицию. Carabinieri прислали молодого парня, лет двадцати пяти, с прыщами и усталым лицом. Он посмотрел на конверты, на цифры, на мою книжку. Спросил, не пью ли я. Спросил, не было ли у меня в роду психических заболеваний. Записал что-то в блокнот. Сказал, что свяжется. Не связался.
С тех пор прошло три недели.
Письма перестали приходить. Я почти обрадовался. Почти.
Но вчера, во вторник, я вернулся домой и обнаружил, что моя «Аркадия» стоит на полке корешком внутрь. Я никогда так не ставлю книги. Никогда. Я всю жизнь — корешком наружу, как нормальные люди.
Я снял ее с полки. Внутри, между страницами тридцать четвертой и тридцать пятой, лежала закладка. Бумажная. Свежая.
Это был трамвайный билет. Триестский, наш, оранжевый. С сегодняшней датой. Прокомпостированный в шесть утра — то есть тогда, когда я как раз пил у Энцо свой капучино.
Я стою сейчас на кухне. На улице бора, ставни хлопают, и где-то под окном надрывается машина — не может завестись. В наушниках у меня играет Цой — старая запись, еще с кассеты, которую я переписал на телефон лет пять назад.
«Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
Камнем лежать или гореть звездой?»
Я смотрю на дверь. Дверь заперта. Я проверял три раза.
Но синьора Ванда внизу — она глухая. Она правда оставляет дверь открытой. Он прав был, тот, кто писал. Это неосторожно.
Я слышу шаги на лестнице.
Может, это сосед с третьего этажа. У него собака, он ее выгуливает поздно.
Может.
Шаги останавливаются на моей площадке.
Тишина.
Долгая.
Потом — легкий стук в дверь. Один раз. Очень вежливый.
И из-под двери, медленно, как язык, выползает белый конверт.
Без марки.
Без адреса.
Только моя фамилия — печатными буквами.
Синими чернилами.
Загрузка комментариев...