Лента контента

Это был просто рассказ. Писала его девочка лет шестнадцати. Назвала рассказ неудачно. "Зеленый свет в окне". Ничего особенного. Но учитель литературы, который все видел в тот день (или думал, что видел), предложил издать его. Издатель, всегда ищущий редкие находки, согласился. Но издать под именем неизвестной школьницы? Нет. Продается хуже. Придумаем автора. Литератора забытого, из начала века. Такого, чьи произведения потеряны во время революции. Очень убедительно звучит.

Они выдумали биографию. Старые фото (купили на антиквариате). Буквально две странички в справочнике. Публика купилась. Рассказ вошел в несколько сборников. Его переводили на французский и немецкий. Критики писали статьи о его слоистости, о символизме. Школьница где-то в провинции молчала. Не знала ли, что произошло? Или знала, но не говорила?

Пять лет спустя — рассказ случайно услышала учительница, работавшая в другой школе. Девочка читала его вслух на уроке. И учительница узнала. Узнала по стилю, по манере, по тому, как построены предложения. Позвонила старому преподавателю. Вопрос: а не твоя ли ученица писала этот рассказ? Тот помолчал. Потом признался. История прошла в прессу. Издатель отступился, мол, наивный был, думал, что аутентично. Девочка теперь в институте. Она так и не написала второй рассказ.

Коллекция писем, переданная в Бодлеянскую библиотеку, охватывает период с 1920-х по 1950-е годы. Адресат—малоизвестный английский критик и собиратель, занимавшийся русской литературой. Пастернак писал ему о своей работе над переводами, о встречах с советскими литераторами, о политической обстановке. Письма отличаются большей откровенностью, чем его официальная переписка. В одном из них он критикует советский реалистический канон, но делает это осторожно, предполагая, что письмо может быть прочитано третьими лицами. В другом признается в глубокой депрессии и размышлениях о смысле жизни. Некоторые письма содержат стихотворные вставки, которые не были опубликованы при жизни поэта. Исследователи теперь проверяют, не упомянул ли Пастернак в переписке какие-то автобиографические детали, способные пролить свет на период создания 'Доктора Живаго'.

Казалось бы, перевод — это перевод. Тот же роман, та же история. Но когда московские филологи разложили рядом все одиннадцать русских версий «Мадам Бовари», обнаружилось нечто странное.

Это разные книги. Не немного разные — принципиально разные.

Возьмём сцену финальной агонии Эммы. В переводе Любимова — это клиническое описание с холодной точностью. У Чавчавадзе — почти поэтический реквием. В анонимном дореволюционном переводе 1896 года сцена сокращена вдвое: переводчик явно счёл её неприличной.

Слово «сладострастие» появляется у Флобера в ключевом пассаже двадцать третьей главы. В одиннадцати русских переводах оно превращается в одиннадцать разных понятий — от «чувственности» до «истомы» и «греховного томления».

Исследователи под руководством Натальи Ворониной из МГУ потратили три года на сравнительный анализ. Вывод обескураживающий: ни один из переводов нельзя назвать «неправильным» — все они соответствуют разным интерпретациям французского оригинала, который сам по себе намеренно неоднозначен.

Спор о «лучшем» переводе, судя по всему, не имеет решения. Что само по себе — тоже открытие.

Письма 1950-х годов, адресованные литератору Мюллеру и критику Нэмцову, содержат исповедь. Пастернак пишет: «Я не переводлю Шекспира. Использую его холстом, чтобы нарисовать себя. Каждое слово — мой выбор. Я становлюсь Шекспиром, когда пишу его. Может, предательство. Но моя свобода.» Анализирует конкретные моменты. Из Сонета 57: «Быть ничем для тебя я согласен». Пастернак: «Дословно иначе. Но выбрал потому что это моя жизнь. Как жил, люблю, готов быть никем.» Из Гамлета — быть или не быть — Пастернак выбрал «быть» сознательно, потому что в русском это философское существование, не просто наличие жизни. «Я не переводчик. Я соавтор. Шекспир дал мне канву, я дал ему душу.» Исследователь Берникова анализирует: «Пастернак написал собственного Шекспира, замаскировав под перевод. Гениальное предательство или гениальная честность. Одно и то же.» Переводы Пастернака известны лиричностью, непохожестью на других. Теперь ясно: это письма к себе, написанные голосом Шекспира.