Марк Дмитриевич. Четырнадцать лет — вот сколько он ведёт историю искусств. Один и тот же набор, как говорится: Караваджо, Вермеер, опять Караваджо. Аудитория рассчитана на сто двадцать, приходят сорок — когда повезёт. И подготавливаться он перестал давно; зачем, если всё помнит наизусть, а они всё равно ничего не слушают?
Потом.
На третьей парте появилась она. Нет, не так. Сначала Марк увидел рисунок. На полях тетради — карандашный набросок, женское лицо с закрытыми глазами, и нарисовано это... вот скажите, как такую точность можно назвать иначе, чем жутко. Спотыкнулся на полуслове, смотрел на чужую тетрадь, и что-то в груди щёлкнуло. Рука, которая это делала, знала анатомию лучше чем половина его выпускников. Может быть, даже чем все.
Виктория Андреевна Сомова. Вика. Магистратура, отделение романо-германское. На его лекцию попала факультативом — как-то так получилось. Двадцать четыре года, волосы до лопаток, чёрные, и смотрела она странно: не в глаза, не в лицо, а куда-то мимо, за левое ухо. Это раздражало. Хотя нет, к чёрту, не раздражало — завораживало. Вот от этого уже начинало раздражать, если честно.
После лекции Марк подошёл к ней.
— Вы рисуете, — сказал. Не спросил, просто констатировал факт.
Она поднялась, посмотрела на набросок, как если бы видела его впервые в жизни.
— Иногда. Когда скучно.
— Вам скучно на моих лекциях?
— Мне везде скучно.
Он должен был обидеться. Отпустить её. Вместо этого услышал свой голос, который говорил про четыреста двенадцатую кабинет, про завтра, про «приходите, я покажу вам кое-что». Дурак, подумал он сразу же.
Четыреста двенадцатая была его личной комнатой, если это вообще можно называть комнатой: два стеллажа с книгами, старый запах, которого не вывести, и окно, выходящее на парковку, ничего больше. Ничего особенного. Кроме альбома.
Альбом он купил в Вене, на барахолке рядом с Нашмаркта, за смешные тридцать евро. Продавал его старик, сухой такой, в берете; сказал, что это работы ученика Артемизии Джентилески, предположительно итальянца, семнадцатый век, неизвестного художника, двадцать три листа сангиной. Женские портреты.
И вот самое странное: на всех двадцати трёх был один и тот же образ. Одна женщина.
Вика пришла на двадцать минут позже, может, на пятнадцать — Марк не смотрел на часы, хотя, конечно, смотрел, всё следил. Открыл альбом на четвёртой странице, там, где женщина изображена в полупрофиль, волосы распущены.
— Это же... — Вика не договорила предложение.
— Да.
Потому что это была она. Вика с рисунка. Не похожа — нет, совсем не похожа, это было одно лицо, одна линия подбородка, уголок рта чуть опущен так же, как у неё сейчас. Совпадение? Марк не верил в совпадения; четырнадцать лет искусства научили его, что их не бывает — бывают закономерности, которые мы просто ещё не разобрали.
Они начали встречаться в четыреста двенадцатой каждый вечер. Просто разговаривали — про Джентилески, про этого анонимного художника, про то, как выбирали натурщицу. Вика рисовала, пока Марк говорил. Иногда они молчали.
Молчание было хуже всего.
В тишине становилось очень заметно, как мало между ними пространства. Стол — метр двадцать. От его руки до её запястья (он считал, потом себя за это ненавидел) — сантиметров сорок. Просто так, в пустоте, рука и запястье, и воздух между ними, который можно было бы затянуть в один вдох.
Марку было сорок шесть. Развод три года назад, дочь в Самаре, подросток, звонит по воскресеньям: «ну пап, я занята». Не имел он права смотреть на Вику так. Не имел. Не. Имел. Повторял себе это каждое утро, когда варил кофе в гейзерной кофеварке — дрянной кофе, но привычка привычкой.
— Вы всегда такой? — спросила она однажды.
— Какой?
— Дёрганый.
Он рассмеялся — коротко, нервно, некрасиво.
— Только рядом с вами.
Вика посмотрела. И впервые не мимо, не за левое ухо, а прямо. В его зрачки. И что-то в груди у Марка дёрнулось, как рыба на крючке — больно, тонко, звонко.
Ноябрь.
Она перестала приходить. Просто прекратила. Без объяснений, без сообщений. Номер, который давала, оказался заблокирован. На третьей парте — пустое место.
Он ждал неделю. Потом две. На третью полез в университетскую базу. Виктория Андреевна Сомова: зачислена сентябрь, отчислена октябрь, по собственному желанию.
Октябрь. Но она приходила к нему в ноябре. Уже не будучи студенткой, понимаете ли.
Марк откинулся в кресле. В голове — туман. Если она ушла в октябре, значит, с ноября он ничего не нарушал, никаких правил, никакого «преподаватель и студентка». Она знала это. И не сказала. Зачем?
Декабрь. Галерея «Полынь» на Пятницкой, полуподвал, входишь через какую-то кофейню с нелепой вывеской. Выставка графики. Двадцать три работы сангиной.
Женские портреты. То же лицо. Всегда то же.
Но художник была Вика. Она стояла у дальней стены в чёрном свитере, в руке бокал чего-то красного. Увидела его — и не удивилась. Совсем.
— Вы скопировали альбом, — сказал Марк.
— Нет. Я создала оригиналы.
Пауза. Длинная. Пустая.
— Это невозможно. Альбому три... четыреста лет.
— Бумаге четыреста. Рисункам три месяца. Сангину я делала сама, по старым рецептам — обожженная глина, оксид железа. Я состарила её искусственно, под старину.
Марк молчал. В голове щёлкало медленно, со скрипом, как часы, которые давно не смазывали.
— Вы подделали их.
— Я создала их. Для вас. Чтобы вы обратили на меня внимание.
— Вы могли просто...
— Что? Подойти после лекции, сказать, что вы мне нравитесь? Мне двадцать четыре, вам сорок шесть, вы мой преподаватель. Вы бы сбежал.
Она была права. Боже, совершенно права.
— А старик в Вене?
— Мой дед. Живёт там двадцать лет.
Марк стоял посреди галереи и смотрел на двадцать три портрета несуществующей женщины из несуществующего семнадцатого века. И чувствовал, как что-то внутри, какая-то перегородка — или стена, — которую он строил четырнадцать лет из расписаний, из долга, из правил, — просто тихо складывается. Без треска, без звука. Как карточный домик, когда в комнате нет ветра.
— Это безумие, — сказал он.
— Наверное.
— Мне нужно подумать.
— Конечно.
Он вышел на Пятницкую. Декабрь, минус восемь, ветер с реки. Дошёл до угла и остановился. Потому что думать было не о чем. Всё он решил ещё в октябре — тогда, когда впервые не мог уснуть, потому что вспоминал её взгляд, который мимо.
Марк развернулся и пошёл обратно — к полуподвалу на Пятницкой, к запаху кофе, красному вину и двадцати трём рисункам. Из-за которых, кажется, ему придётся переписать всё, что он знал о границах.
Загрузка комментариев...