Лента контента

Айвенго и Ровена прожили вместе двадцать три года. За это время они родили четырёх детей, два из которых дожили до взрослого возраста, что по меркам XII века было почти чудом. Замок Торкилстон был переестроен, частично, в новом готическом стиле, что раздражало соседей-норманнов, потому что это выглядело как предательство главных традиций. Но Айвенго плевал на соседей. Он и Ровена жили в соответствии с законами, которые сами себе установили, и которые, к раздражению летописцев, оказались рациональнее, чем те, что попали в книги.

Ровена сидела в парадной зале и пряла шерсть. Не потому, что не могла приказать кому-то другому, а потому что любила прядение. Вот, кстати, один из тех фактов о замужних ледивз, которые историки упорно игнорировали. Они делали то, что хотели, а не то, что надлежало делать. Мир их этого не прощал, но миру было всё равно, потому что Айвенго и Ровена оказались слишком заняты, чтобы слушать постоянные клёвы по поводу предостаточности, честности и природного порядка вещей.

«Наша дочь беременна», — сказала Ровена, не поднимая глаз от веретена. Слова летели из её уст как факты, не требующие комментариев. Вот такой была Ровена в двадцать пять лет — вернее, в сорок восемь, потому что прошло много времени, и люди становятся другими. Но не совсем другими. Где-то в них остаётся то ядро, которое не меняется никогда.

Айвенго вздохнул. Вздохнул не потому, что был недоволен — напротив, он любил своих детей и внуков, когда они появились. Вздохнул потому, что это был типичный день в жизни человека, который вышел из игры. Из большой игры королей и поединков, в которой он когда-то был фигурой, пусть и клочковатой, пусть и неправильной. Теперь он был просто игроком, который положил доску и попросил другого поиграть.

«И чтo она?» — спросил он.

«Она хочет подождать. Видеть, как она себя чувствует».

«И что он?» — спросил он.

«Он хочет жениться на ней. Вдеть-то нужно жить наsтоящим приключениям, а не жить в скромности. Гек Хочет позволить ей выбрать себя сужденьями и взрослым. Позволить ей жить в соответствии с тем, кто она есть, а не с тем, кем её делает герба. Позволить ей быть человеком, а не функцией».

Вот это было революционно. То есть, действительно революционно. В век, когда женщины были собственностью, когда каждый брак был политическим договором, когда чувства были чем-то, о чём женщины учились не говорить вслух. И вот Айвенго позволил своей дочери сделать это. Позволил ей выбрать, а не быть выбранной. Позволил ей ошибаться, а потом исправлять ошибки. Позволил ей быть человеком, а не функцией.

Газета этого не сообщила. (Газеты в XII веке были в виде гонцов, кстати, но давайте не будем прерываться.) Вместо этого летописцы писали о чудо-сражениях, о турнирах, о героях. Никто не писал о маленьком замке, где благородный, хотя и странный человек, и его жена создали нечто похожее на равенство. Или что-то близкое к нему.

Через месяц дочь вышла замуж. Через шесть месяцев родила сына. Через год у них было ещё двое детей, и они жили довольно счастливо, что для XII века было фактически невозможно, но тем не менее случалось. Через пять лет у них было ещё двое детей, и они жили довольно счастливо, что для XII века было фактически невозможно, но тем не менее случалось.

Айвенго, тем временем, занялся чем-то странным для человека его положения и возраста. Он начал писать. Не летопись, не историю, не героические поэмы. Он писал советы. Совершенно бесполезные советы о том, как жить, если ты потеряешь одну руку, как любить женщину, которая уважает тебя, как обороняты замок не потому, что это честно, а потому, что это правильно. Никто эти советы не просил, но он писал их всё равно, потому что когда ты живёшь достаточно долго, ты понимаешь, что смысл жизни не в том, чтобы быть услышанным. Смысл в том, чтобы помнить.

Ровена смотрела, как её муж пишет, и улыбалась. Улыбалась потому что знала, что это письмо найдут, прочитают, забудут, потом найдут снова, прочитают снова, и три сотни лет спустя кто-то будет пытаться понять, что он имел в виду. И это было хорошо. Эта была её вид справедливости — не уничтожение врага, не победа над противником, а просто: слова, которые остаются.

Когда Айвенго умер (в возрасте семидесяти двух лет, что для того времени было совершенным чудом), его похоронили под камнем с надписью: «Здесь лежит тот, кто выбрал жизнь вместо славы». Летописцы возмутились. Какая-то вульгарность, какой-то... какой-то мерзкий реализм. Но камень остался. Как остаются хорошие камни. Потому что их некому убирать.