Лента контента

Шесть месяцев минуло с достопамятного турнира в Ашби-де-ла-Зуш, и за это время в замке Ротервуд произошло столько перемен, что даже летописец Ордерик Виталий, известный своей скрупулезностью, вероятно, бросил бы перо и отправился выпить элю.

Сэр Уилфред Айвенго, рыцарь-крестоносец, герой Палестины, победитель Буагильбера — сидел в кресле у камина и скучал. Скучал отчаянно, безнадежно, с той особенной тоской, которая накатывает на людей действия, когда действовать решительно нечего. Правая нога, раненная при Акре, ныла к дождю. Левая — просто ныла, из солидарности.

Леди Ровена вошла.

Это не было тихим появлением — Ровена не умела появляться тихо с тех пор, как стала полноправной хозяйкой Ротервуда. Она вошла, как входит полководец на военный совет: стремительно, с подбородком, поднятым на угол, не допускающий возражений, и свитком в руке.

— Уилфред.

— М? — Он не обернулся. Он уже знал этот тон. Этот тон означал одно из трех: а) перестановку мебели, б) прием гостей, в) и то и другое одновременно.

— Послезавтра прибывает приор Эймер с визитом. Необходимо подготовить западное крыло.

— Западное крыло подготовлено, — буркнул Айвенго. — Я лично проверял на прошлой неделе.

— На прошлой неделе там поселились голуби.

— Голуби?

— Четырнадцать штук. Гурт насчитал.

— Гурт — свинопас, — заметил Айвенго с тем терпением, которое дается лишь людям, привыкшим осаждать крепости месяцами. — Он считает свиней. Голуби — не его компетенция.

Ровена не удостоила это замечание ответом. Она развернула свиток, и Айвенго с ужасом обнаружил, что это список. Длинный список. Список дел, пронумерованных с той тщательностью, с какой церковные писцы нумеруют грехи.

— Пункт первый: голуби. Пункт второй: починка навеса над конюшней — Вамба вчера провалился сквозь крышу.

— Вамба — шут, — сказал Айвенго. — Ему положено проваливаться.

— Пункт третий: забор южного выгона сломан, свиньи Гурта разбрелись по полям аббатства. Аббат прислал жалобу. — Она помолчала. — Латынью.

— Он всегда пишет латынью.

— В этот раз — с ругательствами. Я не знала, что на латыни можно так ругаться.

Айвенго потер переносицу. В Палестине было проще. Определенно проще. Сарацины — понятный противник: идут на тебя с ятаганом, ты на них с мечом, и все ясно. Голуби, свиньи и аббат с латинскими ругательствами — совершенно другой тип сражения, к которому крестовый поход никого не готовил.

— Ровена, — начал он с осторожностью человека, ступающего по тонкому льду.

— Слушаю.

— А что если... мы наняли бы управляющего? Толкового человека, который...

— Управляющего, — повторила Ровена так, будто он предложил нанять дракона.

— Ну да. Человека, который разбирается в хозяйстве. В голубях. В свиньях. В заборах.

— Уилфред. Ты — хозяин Ротервуда.

— Формально.

— Не формально. Фактически. Юридически. И — что важнее — в глазах всех саксов от Йорка до Лондона. И ты предлагаешь, чтобы голубями занимался наемный управляющий?

— Я предлагаю, чтобы голубями занимался кто угодно, кроме меня.

Пауза. Ровена сложила свиток. Это было дурным знаком.

— Ты скучаешь по Палестине, — сказала она. Не спросила — констатировала.

— Нет!

— Да.

— Ну... может быть. Немного. Там было жарко. И песок. И... нет. Я не скучаю. — Он помолчал. — Хотя в пустыне не было голубей.

Именно в этот момент — а в хрониках подобные моменты всегда наступают с точностью, подозрительной для реальной жизни — дверь распахнулась, и в зал ввалился Вамба. Колпак его был набекрень (впрочем, он был набекрень всегда), камзол порван (последствия конюшни), а в руке он сжимал пергамент.

— Мой господин! Леди Ровена! Гонец! Из Йорка! Турнир!

— Что? — Айвенго встал. Впервые за шесть месяцев он встал быстро.

— Турнир в Йорке! Через две недели! По случаю... — Вамба заглянул в пергамент и зашевелил губами. — По случаю «celebratio pacis» — «празднование мира». Какая ирония, правда? Празднование мира посредством избиения друг друга копьями.

Айвенго выхватил пергамент. Прочел. Перечитал.

— Ровена...

— Нет, — сказала Ровена.

— Я еще ничего не...

— Нет.

— Но...

— Уилфред, ты едва ходишь. Твое плечо до сих пор не зажило после того, что Буагильбер...

— Буагильбер мертв.

— А плечо — нет. И нога. И три ребра, которые... Нет. Просто — нет.

Айвенго посмотрел на Вамбу. Вамба посмотрел на Айвенго. Между ними промелькнуло то безмолвное понимание, которое связывает рыцаря и шута крепче любой присяги, — понимание двух людей, которые точно знают, что запрет будет нарушен, и обсуждают лишь детали.

— Мой господин, — сказал Вамба с невинностью, которая не обманула бы и ребенка, — а ведь западное крыло нуждается в новых балках. Хороший дуб растет в Йоркском лесу. Дорога туда — аккурат через Йорк.

— Вамба, — произнесла Ровена тоном, от которого голуби в западном крыле, вероятно, подавились бы.

— Да, миледи?

— Пошел вон.

— Уже иду, миледи. Уже ушел. Уже далеко.

Ровена повернулась к Айвенго.

— Если ты поедешь на этот турнир, — сказала она медленно, отчетливо, — я прикажу заложить ворота Ротервуда. Изнутри. Камнем.

— Заложить ворота — это пункт номер какой в твоем списке?

Ровена вышла. Дверь не хлопнула — Ровена была слишком благородна для хлопанья дверьми — но закрылась с такой окончательностью, что Айвенго отчетливо расслышал в этом звуке конец переговоров.

Он сел обратно в кресло. Посмотрел на огонь. Потер плечо — то самое, буагильберово. Потом колено, акрское. Потом ребра, которым он уже и названия не давал.

Через минуту встал. Тихо — насколько позволяла нога — прошел к сундуку в углу зала. Откинул крышку. Под слоем шерстяных одеял лежал его доспех: кольчуга норманнской работы, потертые наручи, помятый шлем с решеткой. Шлем — тот самый, в котором он выступал неузнанным на турнире в Ашби. Рыцарь Лишенный Наследства.

Неузнанным.

Айвенго улыбнулся. Впервые за полгода — по-настоящему.

За дверью послышался шорох. Бубенцы. Разумеется, Вамба подслушивал.

— Мой господин?

— Вамба.

— Да?

— Когда, ты говоришь, нам понадобится дуб из Йоркского леса?

Смех. Тихий, заговорщический, с бубенцовым перезвоном. Смех, который означал, что дорога в Йорк будет открыта через два дня, и что леди Ровена, при всей своей мудрости, совершила одну тактическую ошибку: нельзя запрещать человеку то единственное, что делает его живым.

Голуби в западном крыле ворковали. Свиньи Гурта паслись на полях аббатства. Жизнь в Ротервуде продолжалась. Но сэр Уилфред Айвенго уже был далеко — мыслями, если не телом. Он гладил холодную кольчугу и думал о том, что мир — штука прекрасная, но скучная. А турнир — штука опасная, но единственная, от которой у него переставала болеть нога.

Парадокс? Возможно. Но рыцари живут парадоксами. Иначе зачем бы им надевать тридцать фунтов железа в жару.

Айвенго и Ровена прожили вместе двадцать три года. За это время они родили четырёх детей, два из которых дожили до взрослого возраста, что по меркам XII века было почти чудом. Замок Торкилстон был переестроен, частично, в новом готическом стиле, что раздражало соседей-норманнов, потому что это выглядело как предательство главных традиций. Но Айвенго плевал на соседей. Он и Ровена жили в соответствии с законами, которые сами себе установили, и которые, к раздражению летописцев, оказались рациональнее, чем те, что попали в книги.

Ровена сидела в парадной зале и пряла шерсть. Не потому, что не могла приказать кому-то другому, а потому что любила прядение. Вот, кстати, один из тех фактов о замужних ледивз, которые историки упорно игнорировали. Они делали то, что хотели, а не то, что надлежало делать. Мир их этого не прощал, но миру было всё равно, потому что Айвенго и Ровена оказались слишком заняты, чтобы слушать постоянные клёвы по поводу предостаточности, честности и природного порядка вещей.

«Наша дочь беременна», — сказала Ровена, не поднимая глаз от веретена. Слова летели из её уст как факты, не требующие комментариев. Вот такой была Ровена в двадцать пять лет — вернее, в сорок восемь, потому что прошло много времени, и люди становятся другими. Но не совсем другими. Где-то в них остаётся то ядро, которое не меняется никогда.

Айвенго вздохнул. Вздохнул не потому, что был недоволен — напротив, он любил своих детей и внуков, когда они появились. Вздохнул потому, что это был типичный день в жизни человека, который вышел из игры. Из большой игры королей и поединков, в которой он когда-то был фигурой, пусть и клочковатой, пусть и неправильной. Теперь он был просто игроком, который положил доску и попросил другого поиграть.

«И чтo она?» — спросил он.

«Она хочет подождать. Видеть, как она себя чувствует».

«И что он?» — спросил он.

«Он хочет жениться на ней. Вдеть-то нужно жить наsтоящим приключениям, а не жить в скромности. Гек Хочет позволить ей выбрать себя сужденьями и взрослым. Позволить ей жить в соответствии с тем, кто она есть, а не с тем, кем её делает герба. Позволить ей быть человеком, а не функцией».

Вот это было революционно. То есть, действительно революционно. В век, когда женщины были собственностью, когда каждый брак был политическим договором, когда чувства были чем-то, о чём женщины учились не говорить вслух. И вот Айвенго позволил своей дочери сделать это. Позволил ей выбрать, а не быть выбранной. Позволил ей ошибаться, а потом исправлять ошибки. Позволил ей быть человеком, а не функцией.

Газета этого не сообщила. (Газеты в XII веке были в виде гонцов, кстати, но давайте не будем прерываться.) Вместо этого летописцы писали о чудо-сражениях, о турнирах, о героях. Никто не писал о маленьком замке, где благородный, хотя и странный человек, и его жена создали нечто похожее на равенство. Или что-то близкое к нему.

Через месяц дочь вышла замуж. Через шесть месяцев родила сына. Через год у них было ещё двое детей, и они жили довольно счастливо, что для XII века было фактически невозможно, но тем не менее случалось. Через пять лет у них было ещё двое детей, и они жили довольно счастливо, что для XII века было фактически невозможно, но тем не менее случалось.

Айвенго, тем временем, занялся чем-то странным для человека его положения и возраста. Он начал писать. Не летопись, не историю, не героические поэмы. Он писал советы. Совершенно бесполезные советы о том, как жить, если ты потеряешь одну руку, как любить женщину, которая уважает тебя, как обороняты замок не потому, что это честно, а потому, что это правильно. Никто эти советы не просил, но он писал их всё равно, потому что когда ты живёшь достаточно долго, ты понимаешь, что смысл жизни не в том, чтобы быть услышанным. Смысл в том, чтобы помнить.

Ровена смотрела, как её муж пишет, и улыбалась. Улыбалась потому что знала, что это письмо найдут, прочитают, забудут, потом найдут снова, прочитают снова, и три сотни лет спустя кто-то будет пытаться понять, что он имел в виду. И это было хорошо. Эта была её вид справедливости — не уничтожение врага, не победа над противником, а просто: слова, которые остаются.

Когда Айвенго умер (в возрасте семидесяти двух лет, что для того времени было совершенным чудом), его похоронили под камнем с надписью: «Здесь лежит тот, кто выбрал жизнь вместо славы». Летописцы возмутились. Какая-то вульгарность, какой-то... какой-то мерзкий реализм. Но камень остался. Как остаются хорошие камни. Потому что их некому убирать.