Начну неудобно. Половина книг, которые вы считаете вершиной человеческого духа, написана людьми, которым было физически плохо. Очень плохо. Не «не выспался и голова болит» — а кашель кровью, сифилитические галлюцинации, морфиновая ломка посреди рукописи. Школьные учебники стыдливо прячут это за датами рождения и смерти. Между датами — бессонница, боль, галлюцинации. И несколько миллионов слов, которые пережили своих авторов.
Туберкулёз убил литературу. Нет, стоп — туберкулёз её создал. Чехов кашлял кровью двадцать лет и при этом написал «Палату № 6», «Вишнёвый сад», «Три сестры» — весь этот пронзительный каталог человеческого угасания. Он был врачом. Он знал диагноз, прогноз и примерную дату. И что характерно — продолжал. «В груди постоянно что-то сырое», — писал он в письмах, и эта «сырость» расползалась по его прозе, делала её такой... весомой, что ли. Безнадёжно живой. Когда читаешь его «Скучную историю» — про умирающего профессора, который понимает, что жизнь прошла мимо — в горле стоит что-то. Мерзкий холодок под рёбрами. Это невозможно придумать из благополучия.
Кафка тоже туберкулёз — и что интересно: «Превращение» написано в 1912 году, когда болезнь уже пустила корни. Просыпаешься, а тело тебе больше не принадлежит. Вот вам и Грегор Замза — мокрица в постели. Кафка описывал собственное утро: чужие лёгкие, чужая тяжесть, чужой кашель в чужой груди. Он дописывал рукописи ночами, при этом работая чиновником страховой компании. Это вообще звучит как абсурдистский роман — и им, собственно, и являлось.
Давайте честно. Список болезней великих — это не медицинская хроника, это карта того, откуда берётся настоящая литература. Мопассан — сифилис. Болезнь, которая в финале превратила его в параноика, утверждавшего, что из носа вылетают мозговые кристаллы. До этого он успел написать «Милого друга», «Пышку» и около трёхсот рассказов. В зрелой прозе Мопассана есть что-то хищное, нервное — как у человека, который слышит за спиной шаги и не уверен: настоящие ли. Болезнь его сожрала. Но сначала, кажется, заточила.
Эдгар Аллан По. Пьянство — да, но не только. Предположительно синдром Марфана: сердце, сосуды, нескладная долговязая фигура, которую он таскал по Балтимору. В конце — возможно, бешенство; умер в 1849-м в бреду, бормоча чужие имена. До этого — «Ворон», «Золотой жук», «Убийство на улице Морг». Первый детектив в истории написан человеком, которому было физически страшно жить. Страх — хорошее топливо; По это знал лучше других.
Достоевский. Эпилепсия. Это вообще отдельная история. Приступы случались ночью, и он успевал записать ощущение — то самое мгновение «перед», когда сознание делает что-то странное, распахивается куда-то. «Идиот»: Мышкин — эпилептик. Не случайное решение — автопортрет через болезнь. Достоевский описывал ауру припадка как «высшее блаженство, которое стоит любых страданий». Может, оно так и есть. Откуда мне знать — я не Достоевский и не эпилептик.
Флобер тоже эпилептик, кстати. «Мадам Бовари» рождалась в промежутках между приступами. Флобер работал медленно — по абзацу в день, иногда. Он выл вслух, проверяя ритм фраз. Так называемый «gueuloir», ревун. Соседи, наверное, думали, что у него третья болезнь — которой не было в списке.
Вирджиния Вулф. Биполярное расстройство — хотя тогда это называлось иначе, вернее, никак не называлось: просто «нервы» и «истерия». «Миссис Дэллоуэй» написана в один из ремиссионных периодов; депрессии возвращались волнами, и она это знала. «Волны» — один из её романов. Второе совпадение за статью. В конце концов она набила карманы пальто камнями и вошла в реку Уз. 1941 год. Ей было 59.
Пауза.
Это не красиво. Это не вдохновляюще. Просто факт.
Пруст. Астма плюс нервный срыв плюс горе после смерти матери плюс фобии всех возможных сортов — он их коллекционировал, как другие коллекционируют марки. Последние тринадцать лет жизни провёл в пробкосодержащей комнате: стены буквально обиты пробкой, чтобы снаружи не проникал ни звук. Там написал «В поисках утраченного времени» — семь томов, три тысячи страниц, одно из длиннейших художественных произведений в истории. Про память. Про то, как запах печенья «мадлен» возвращает целую жизнь. Человек, который не мог выйти на улицу, написал главную книгу о том, что значит быть живым. Это раздражает. Признаю.
Генри Джеймс страдал от хронической депрессии и нарушений пищеварения настолько серьёзных, что практически не выходил из дома последние годы. Его поздние романы — «Золотая чаша», «Послы» — это такие лабиринты из придаточных предложений, что читатель теряется на странице три и начинает подозревать автора в злом умысле. Не исключено, что Джеймс просто описывал, как функционирует его воспалённая голова. Заодно изобрёл модернистский нарратив. Две вещи сразу.
Что тут важно понять. Болезнь не делает тебя гением — это самое дурацкое заблуждение, которое только можно подхватить, прочитав эту статью. Больных людей — миллиарды. Великих писателей — несколько десятков. Туберкулёз убил куда больше людей, чем написал «Вишнёвый сад». Так что болезнь — это не рецепт и не гарантия. Это, скорее, фильтр. Кто-то под её давлением ломается молча. Кто-то — пишет. Некоторые — и то и другое, в разной последовательности.
Но вот что странно. Когда перечисляешь это всё подряд — Чехов, Кафка, Мопассан, По, Достоевский, Флобер, Вулф, Пруст — начинает казаться, что здоровье и великая литература как-то не очень дружат. Может, потому что боль — это конкретно, а благополучие — абстрактно? Может, потому что когда тебе плохо, перестаёшь притворяться и начинаешь писать правду? Или просто случайность — выжившие свидетели, а здоровые гении просто не запомнились.
Не знаю. Никто не знает. Зато теперь, когда вы откроете «Три сестры» или «Превращение», вы будете знать: за каждой строчкой — не вдохновение в расплывчатом смысле слова, а конкретное тело, которому было конкретно плохо. И которое всё равно нашло слова. Это, пожалуй, и есть гениальность — не болезнь, не дар, а упрямое «всё равно».
Загрузка комментариев...