Лента контента

Джером Дэвид Сэлинджер скончался 27 января 2010 года, и это было, пожалуй, самое тихое событие в жизни человека, который полвека профессионально избегал шума. Он ушёл в 91 год, оставив после себя всего четыре книги, армию фанатов и самый странный литературный миф XX века — историю о том, как можно стать культовым писателем, написав про нытьё подростка в красной шапке.

Сегодня, спустя шестнадцать лет после его смерти, «Над пропастью во ржи» остаётся одной из самых крадомых книг в американских библиотеках. Не потому что дорогая — потому что каждое новое поколение школьников уверено: эту книгу нужно именно украсть, а не взять. Это часть ритуала. Холден Колфилд одобрил бы.

Давайте честно: Сэлинджер написал одну великую книгу, один отличный сборник рассказов и две вещи, которые поймут только люди, медитирующие по три часа в день. А потом замолчал на полвека. И вот что удивительно — это молчание сделало его легендой больше, чем любой роман. В мире, где писатели дерутся за внимание в твиттере и снимают тиктоки о творческих кризисах, Сэлинджер просто закрыл дверь своего дома в Корнише и сказал: «Всё, ребята, дальше без меня».

Холден Колфилд — персонаж, которого ненавидят учителя литературы и обожают те, кому шестнадцать. Это гениальный парадокс: книга о том, как всё вокруг фальшиво, стала самой настоящей вещью для миллионов читателей. Колфилд называет всех «phonies» — притворщиками, лицемерами. И каждый подросток, читающий это, кивает: да, мир полон притворщиков, и только я вижу правду. Через десять лет тот же человек перечитывает роман и думает: «Боже, каким нытиком был этот Холден». А ещё через десять — понимает, что Сэлинджер писал не про подростковый бунт, а про невозможность сохранить невинность в мире взрослых.

«Девять рассказов» — это вообще отдельная история. Если «Над пропастью во ржи» — это удар кулаком в живот, то рассказы — это укол отравленной иглой, который чувствуешь не сразу. «Хорошо ловится рыбка-бананка» начинается как милая история про девочку на пляже и заканчивается так, что хочется немедленно позвонить всем друзьям и спросить, всё ли у них в порядке. Сэлинджер умел заканчивать рассказы так, будто выдёргивал стул из-под читателя.

Но вот что действительно интересно: Сэлинджер повлиял на культуру способами, которые сам бы возненавидел. Марк Чепмен, застреливший Джона Леннона, держал в кармане «Над пропастью во ржи». Джон Хинкли, стрелявший в Рейгана, тоже был одержим этой книгой. Книга о неприятии насилия стала фетишем для психопатов — ирония, которую Сэлинджер точно бы оценил. Или не оценил. Мы никогда не узнаем, потому что он никогда это не комментировал.

Сэлинджер воевал во Второй мировой, высаживался в Нормандии, освобождал концлагеря, лечился от посттравматического синдрома в госпитале — и написал книгу про подростка, который не хочет взрослеть. В этом есть что-то пронзительное. Человек, видевший худшее, на что способны взрослые, создал героя, который отчаянно хочет защитить детей от падения в этот взрослый мир. «Ловец во ржи» — это не про подростковый бунт. Это про посттравматическое желание сохранить хоть что-то чистое.

После 1965 года Сэлинджер не опубликовал ни строчки. Пятьдесят пять лет молчания. Но, по слухам, продолжал писать каждый день. После его смерти наследники намекали, что в сейфах хранятся рукописи, которые когда-нибудь будут изданы. Представьте: где-то лежат романы человека, который мог бы стать главным американским писателем XX века, но предпочёл выращивать овощи в Нью-Гэмпшире. Это либо величайший акт творческой скромности, либо величайший троллинг в истории литературы.

Сегодняшние подростки читают Сэлинджера и часто не понимают, из-за чего шум. Холден Колфилд кажется им слишком привилегированным для своих страданий — богатый белый парень из частной школы жалуется на жизнь. И в чём-то они правы. Но в чём-то упускают суть: Сэлинджер первым показал, что внутренний мир подростка достоин серьёзной литературы. До него никто не писал от лица шестнадцатилетнего так, чтобы это не было нравоучением.

Шестнадцать лет без Сэлинджера. Мир изменился до неузнаваемости — соцсети, смартфоны, бесконечный информационный шум. Холден Колфилд сегодня, наверное, вёл бы анонимный блог о лицемерии инфлюенсеров и удалял его каждые три месяца. Или стал бы тем самым «ловцом» — модератором контента, защищающим детей от взрослого интернета. Кто знает.

Но вот что точно: книги Сэлинджера продолжают продаваться тиражами в четверть миллиона экземпляров ежегодно. Только в США. Для книги 1951 года это невероятно. Значит, что-то в этом нытье про фальшь мира до сих пор резонирует. Значит, Сэлинджер поймал что-то вечное — ту самую пропасть, над которой мы все когда-то бежали, и того ловца, которого нам всем так не хватало.

Он умер тихо, как и жил последние полвека. Без интервью, без прощальных писем, без драмы. Просто закончил свою историю там, где считал нужным. Может, это и есть главный урок Сэлинджера: иногда лучшее, что может сделать писатель — это вовремя замолчать и позволить книгам говорить самим за себя. Спустя шестнадцать лет они всё ещё говорят.

Семнадцать лет назад умер человек, который лучше всех понимал, почему американский средний класс так несчастен в своих уютных домиках с белым заборчиком. Джон Апдайк писал о том, о чём приличные люди молчат за семейным ужином: о том, как скучно быть успешным, как страшно стареть и как мучительно хотеть того, чего нельзя.

Если вы думаете, что классическая американская литература — это Хемингуэй с его мачо-рыбалкой или Фицджеральд с блестящими вечеринками, то Апдайк — это утро после вечеринки, когда надо идти на работу, а в зеркале — помятая рожа сорокалетнего мужчины, который понимает, что это уже всё. Никакой романтики — только ипотека, жена, которая давно не возбуждает, и смутное ощущение, что жизнь прошла мимо.

Гарри «Кролик» Энгстром — главный герой тетралогии, которая принесла Апдайку две Пулитцеровские премии — это не герой в классическом смысле. Это бывшая звезда школьного баскетбола, который в двадцать шесть лет понял, что лучшее уже позади. В «Кролик, беги» он буквально сбегает от беременной жены, потому что не может вынести обыденности. И знаете что? Апдайк не осуждает его. Он показывает: вот так выглядит американская мечта изнутри, и она воняет отчаянием.

Четыре романа о Кролике — это летопись Америки с 1959 по 1989 год. Вьетнам, расовые бунты, нефтяной кризис, рейганомика — всё это Апдайк пропускает через призму одной обычной семьи из Пенсильвании. И получается убийственно точный портрет страны, которая врёт себе о собственном величии. Кролик продаёт тойоты, изменяет жене, толстеет, богатеет, стареет и в финале умирает от сердечного приступа. Занавес. Аплодисменты.

«Иствикские ведьмы» — это совсем другой Апдайк, хотя тема та же: что происходит, когда людям становится скучно. Три разведённые женщины в маленьком городке обнаруживают в себе магические способности и используют их для... чего? Для мести бывшим мужьям? Для завоевания мира? Нет, для секса с загадочным незнакомцем и сплетен о соседях. Апдайк написал феминистскую сатиру задолго до того, как это стало мейнстримом, и при этом умудрился получить от феминисток по шапке за объективацию. Такой вот парадокс.

Кстати о сексе. Апдайка называли «поэтом супружеской измены», и это не комплимент. Критики морщились от его детальных описаний того, что происходит в спальнях пригородных домов. Но давайте честно: он просто писал правду. «Пары» — роман 1968 года о супружеских изменах в богатом пригороде — вызвал скандал не потому, что Апдайк придумал что-то шокирующее, а потому что читатели узнали в героях себя и своих соседей. Неприятно, когда тебе показывают твоё отражение без фильтров.

Апдайк написал больше пятидесяти книг — романы, рассказы, стихи, эссе, критику. Он был графоманом в лучшем смысле слова: человеком, для которого не писать было физически невозможно. Каждый день — тысяча слов, как на работу. И при этом почти каждое предложение — маленькое произведение искусства. Его описания обычных вещей — осеннего света, текстуры кожи, запаха бензоколонки — это то, ради чего вообще стоит читать прозу.

Сегодня Апдайка читают меньше, чем при жизни. Молодые авторы считают его старомодным, критики нового поколения обвиняют в мизогинии и элитизме. Но знаете, в чём штука? Те проблемы, о которых он писал, никуда не делись. Кризис среднего возраста, страх смерти, невозможность настоящей близости, разрыв между тем, кем мы хотим быть, и тем, кем являемся — всё это по-прежнему с нами. Просто теперь мы глушим эту тоску скроллингом инстаграма, а не изменами с соседкой.

Апдайк умер 27 января 2009 года от рака лёгких. Ему было семьдесят шесть. За несколько месяцев до смерти он написал стихотворение «Endpoint», где подвёл итоги: «Уже не молодой, ещё не мёртвый — странное место для существования». Это очень в его духе: смотреть на собственную смерть с ироничной отстранённостью, как на очередной сюжет для рассказа.

Семнадцать лет — достаточный срок, чтобы понять: Апдайк останется. Не как икона и не как классик для обязательного чтения, а как писатель, к которому возвращаешься в сорок, когда вдруг понимаешь, о чём он на самом деле писал. В двадцать его герои кажутся скучными неудачниками. В сорок понимаешь, что он писал про тебя. И это, пожалуй, самый жестокий комплимент, который можно сделать писателю.

Шестнадцать лет назад, 27 января 2010 года, в своём затворническом поместье в Корнише умер человек, который научил несколько поколений подростков ненавидеть «фальшивых» взрослых. Джером Дэвид Сэлинджер. Автор одной книги — и какой книги! «Над пропастью во ржи» — роман, который либо перевернул вашу жизнь в пятнадцать лет, либо вы просто его не читали в нужное время.

Забавно, что писатель, создавший самого откровенного подростка в мировой литературе, сам превратился в абсолютную загадку. Последние пятьдесят лет своей жизни Сэлинджер не опубликовал ни строчки, не дал ни одного интервью и судился с каждым, кто пытался написать его биографию. Представьте себе: человек написал книгу о том, как важно быть настоящим — и спрятался от мира за двухметровым забором. То ли высшая форма последовательности, то ли грандиозный троллинг всего литературного истеблишмента.

Давайте честно: «Над пропастью во ржи» — это не великая литература в классическом понимании. Там нет эпических батальных сцен Толстого, психологических глубин Достоевского или стилистических изысков Набокова. Там есть семнадцатилетний пацан, который три дня шляется по Нью-Йорку после отчисления из очередной школы и ноет на всё подряд. И именно поэтому эта книга продаётся тиражом в 250 000 экземпляров ежегодно — спустя семьдесят с лишним лет после публикации.

Холден Колфилд — первый литературный герой, который заговорил с подростками на их языке. Не с позиции мудрого наставника, не с высоты прожитых лет, а как равный. Как тот самый друг, который понимает, почему ты ненавидишь школьные танцы и не можешь объяснить родителям, что с тобой не так. Сэлинджер поймал интонацию, которую до него никто не мог воспроизвести на бумаге — интонацию человека, который слишком умён для своего возраста и слишком инфантилен для мира взрослых.

«Девять историй» — сборник, который критики любят даже больше романа. И есть за что. «Хорошо ловится рыбка-бананка» — рассказ на десять страниц, после которого хочется немедленно перечитать его заново, потому что ты явно что-то пропустил. Сэлинджер был мастером недосказанности. Он никогда не объяснял читателю, что происходит — он показывал осколки и позволял самостоятельно собирать мозаику. В эпоху, когда каждый фильм заканчивается титрами с объяснением судьбы персонажей, такой подход кажется почти революционным.

Отдельная история — это влияние Сэлинджера на поп-культуру. «Над пропастью во ржи» нашли у Марка Чепмена, застрелившего Джона Леннона. И у Джона Хинкли, покушавшегося на Рейгана. Книгу запрещали в школах, сжигали на кострах, обвиняли во всех грехах американской молодёжи. Что, конечно, только добавило ей популярности. Нет лучшей рекламы для подростковой книги, чем официальный запрет.

Но вот что интересно: Сэлинджер терпеть не мог всю эту славу. Он отказался от экранизации романа, хотя Голливуд предлагал ему баснословные деньги. Билли Уайлдер, Элиа Казан, Стивен Спилберг — все получили отказ. Сэлинджер говорил, что Холден Колфилд существует только на страницах книги, и никакой актёр не сможет его сыграть. Возможно, он был прав. А возможно, просто не хотел делиться своим творением с миром, который считал насквозь фальшивым.

Сегодня, в эпоху социальных сетей и тотальной прозрачности, затворничество Сэлинджера выглядит почти пророческим. Он понял раньше всех: чтобы остаться собой, иногда нужно просто исчезнуть. Не давать интервью, не объяснять свои книги, не кормить бесконечную машину контента. Писатель написал то, что хотел сказать, — и замолчал. В мире, где каждый графоман ведёт блог о своём «творческом процессе», такая позиция вызывает уважение.

Молодые читатели продолжают открывать «Над пропастью во ржи» — и удивляться, насколько книга 1951 года резонирует с их собственными переживаниями. Технологии изменились, мода изменилась, музыка изменилась — а подростковое одиночество осталось прежним. Холден Колфилд мог бы сегодня вести тикток с жалобами на «фейковых» людей, и это было бы ровно так же искренне и так же раздражающе, как семьдесят лет назад.

Сэлинджер оставил после себя немного: один роман, один сборник рассказов, несколько повестей о семье Глассов. По слухам, в его сейфе хранились неопубликованные рукописи, которые должны выйти в свет между 2015 и 2020 годами. Сроки прошли, рукописей мы не увидели. Может, это очередная легенда. А может, наследники решили, что мир не готов. Или что Сэлинджер не хотел бы этого.

Шестнадцать лет без Сэлинджера — и мы всё ещё спорим о том, гений он или переоценённый автор одного хита. Всё ещё рекомендуем «Над пропастью во ржи» знакомым подросткам — с оговоркой «либо зайдёт, либо нет». Всё ещё цитируем про уток в Центральном парке и ловца во ржи. Для писателя, который не хотел славы, это неплохой результат. Для человека, который ненавидел фальшь — возможно, худший кошмар. Но такова ирония литературного бессмертия: книги переживают своих создателей и начинают жить собственной жизнью. Хотел того Сэлинджер или нет.