Лента контента

Март 1930-го. Маленький французский городок Ванс — серый, холодный, с мистралем, который никак не вяжется с «лазурным берегом». Дэвид Герберт Лоуренс умирает от туберкулёза в сорок четыре года. Почти без денег. Без родины — потому что Британия его, по существу, выгнала. Два года назад он написал роман про леди и садовника с такими физиологическими подробностями, что таможня конфисковывала экземпляры прямо на границе. Теперь он умирает, а его книги где-то жгут.

Потом — 1960 год. Лондонский суд снимает запрет с «Любовника леди Чаттерлей», и первое легальное британское издание расходится тиражом три миллиона экземпляров за год. Три миллиона. Британцы, десятилетиями делавшие вид, что секс — неприличная выдумка где-то на континенте, накинулись на роман с таким энтузиазмом, что это само по себе было диагнозом эпохи.

Кем был Лоуренс вообще? Сын угольщика из Ноттингемшира — и это не просто биографическая деталь, это ключ ко всему. Отец спускался в шахту. Мать читала Теннисона и мечтала, чтобы дети вырвались из этого круга. Дэвид вырвался — стал учителем, потом писателем, но уголь в нём сидел. «Сыновья и любовники» (1913) — это почти он сам, его семья, его угольные Мидленды. Там есть достоверность, которую не подделать: Пол Морель смотрит, как пьяный отец заваливается в грязь, пока мать стоит у окна с каменным лицом. Вот откуда растут все нервы этого писателя.

А дальше — он взял чужую жену. Фриду Уикли, урождённую немецкую баронессу фон Рихтхофен, замужнюю, с тремя детьми. 1912 год. Просто сбежали вместе — и это тоже потом стало материалом. Жить с Лоуренсом было, судя по всему, то ещё удовольствие: скандалы, нищета, переезды — Германия, Италия, Цейлон, Австралия, Мексика. Туберкулёз не давал покоя с двадцати лет, он всю жизнь искал нужный климат. Не нашёл.

«Женщины в любви» (1920). Может, самый неудобный из трёх главных романов — не в смысле скандальный, а в смысле тяжёлый. Долгие разговоры, мучительные, про природу отношений, про то, что индустриализация выгрызает что-то фундаментальное в людях. Лоуренс умел про это писать не как социолог, не как проповедник, а как человек, которому от всего этого физически нехорошо. Биргин и Урсула, Джеральд и Гудрун — четыре человека, которые ищут что-то настоящее и не могут найти. Или находят — и всё равно теряют. Не самый жизнерадостный итог. Зато честный.

Его ненавидели за секс — это понятно. В «Любовнике леди Чаттерлей» секс описан без экивоков, включая слова, которые в 1928 году встречались разве что в туалетных надписях. Но прочитайте внимательнее. Это роман про классовую пропасть. Констанция — аристократка. Муж Клиффорд — парализованный инвалид, потерявший чувствительность буквально и метафорически. Геймкипер Меллорс — рабочий с грубыми руками. Их связь — не просто адюльтер, это акт восстания против холодного механического мира, который Лоуренс терпеть не мог. Меллорс с руками, пахнущими землёй и хвоей, — антидот против клиффордовского интеллектуального паралича.

Провокационно? Безусловно. Наивно — местами, да. Но точно не пусто.

Почему это актуально сегодня — не риторический вопрос. Люди жалуются: связи стали холодными, тело куда-то исчезает за экранами, близость всё чаще заменяется имитацией близости. Лоуренс говорил об этом ровно сто лет назад. Только его машина была паровой, наша — цифровая. Суть та же; и это слегка неприятно осознавать — что писатель из 1928-го описал твою проблему точнее, чем ты сам можешь её сформулировать.

«Сыновья и любовники» — про другое. Про мать. Точнее, про то, как мать может любить сына так, что этой любовью задушить. Гертруда Морель с её железной хваткой, с амбициями, перенесёнными на детей — Фрейд сказал бы «эдипов комплекс» и был бы прав. Но Лоуренс написал об этом раньше, чем Фрейд стал модным в Британии, и написал не как теорию — как жизнь, как боль. Пол не может по-настоящему полюбить ни одну женщину, потому что место уже занято. Узнаёте кого-нибудь? Я — да.

Кстати. Первое издание «Любовника» вышло во Флоренции в 1928-м, частным образом. Лоуренс сам спонсировал — на деньги, которых почти не было. Продавал по почте. Экземпляры перехватывали на границах, жгли, изымали. Он продолжал. Это тоже характер — или упрямство. Или одно и то же.

Девяносто шесть лет. Такой срок, за который обычно решают: либо «классик, читать обязательно», либо «устарел, на дальнюю полку». С Лоуренсом не получается ни того ни другого. Он неудобен — и именно поэтому жив. Его не читают ради галочки. Читают, потому что бьёт в больное; в то самое место, которое обычно стараются не трогать.

Умер в марте 1930-го. Фрида пережила его на двадцать пять лет. Через три года Гитлер пришёл к власти в Германии — где у Лоуренса было немало читателей. Ещё через тридцать лет британский суд снял запрет с его главного романа. Медленно.

Но — снял.

Может, скандальные вещи просто опережают своё время?