Лента контента

Патрик Зюскинд. 1985 год. Исторический роман — или психологический триллер — или притча, черт ее знает. Около трехсот двадцати страниц, в зависимости от издания. Один роман — и все, в большую прозу автор так и не вернулся. Написал — и пропал. Живет в Баварии, интервью не дает, на публику не выходит. Это, если честно, добавляет книге что-то. Тайну, что ли. Есть такое странное удовольствие — читать автора, который сам про свою книгу ничего не объясняет. Никаких авторских интервью в помощь. Только текст, ты и 18-й век.

Жан-Батист Гренуй родился в Париже прямо на рыбном рынке. Буквально — мать рожала над прилавком, а потом бросила младенца в требуху. Начало неаппетитное, дальше — хуже, в смысле биографии: сиротские дома, жестокость, нищета, ранняя смерть всех вокруг. Гренуй выживает — непонятно как и непонятно зачем, кажется, просто из упрямства. Но у него есть дар. Нюх — феноменальный, запредельный, такой, что слепой бы позавидовал. Он чует все: пыль, страх, кожу, металл, цветочную пыльцу в городском воздухе. А воздух в Париже того времени — это отдельное испытание для читательского воображения. Зюскинд описывает его так подробно, что хочется открыть окно.

Но книга — не о нюхе. Это важно понять сразу. Зюскинд написал роман об одержимости — о том, что случается с человеком, когда у него есть один-единственный смысл жизни, а все остальное просто помеха или подручный материал. Гренуй хочет создать совершенный аромат. Запах, который заставит людей любить его. Не конкретного человека — людей вообще, любых, всех подряд. Вот и все. Просто. Страшно — именно своей простотой, именно тем, что можно понять логику.

Стоп.

Надо сказать еще кое-что, прежде чем идти дальше. У Гренуя нет собственного запаха. Совсем, от слова никак. Человек, который чует весь мир, сам в этом мире как бы не существует — растворен, незаметен, выключен. Метафора? Возможно. Аллегория чего-то большего? Наверное. Зюскинд не объясняет, и правильно делает: объясненная метафора умирает. Эта — живет.

Язык. Это отдельный разговор и отдельное удовольствие. Зюскинд пишет с почти документальной точностью, без красивостей и красного словца. Никакого «тут читатель должен почувствовать ужас» — только факты, холодно, как в протоколе. Он убил. Он взял запах. Он двинулся дальше. И от этой интонации по-настоящему неуютно — никакой хоррор с монстрами такого не добьется. Плюс — описания Парижа. Настоящего, не открыточного: кожевенные мастерские на берегу Сены, вонь мясных рядов, деревянные мостовые в грязи, тьма переулков, которая пахнет по-своему. После первых двадцати страниц начинаешь нюхать воздух вокруг себя. Рефлекторно. Потом спохватываешься.

Еще хорошо то, что Зюскинд не осуждает своего героя и не оправдывает — это редкость в литературе. Он наблюдает, как натуралист за насекомым: без симпатии, без ужаса, просто фиксирует. Читатель остается один на один с Греную без подсказок: симпатизировать или нет, ужасаться или восхищаться. Оба варианта работают одновременно. Это мерзко — и это гениально. Потому что именно так и устроена жизнь: злодеи не объясняют, и это самое страшное.

Теперь о плохом. Финал. Стоп — никаких спойлеров. Но скажу так: он либо гениальный, либо странный, и я после трех прочтений так и не решил. Первый раз — не понял. Второй — решил, что понял, и что это блестяще. Третий — засомневался снова. Возможно, так задумано. Возможно, Зюскинд просто нашел красивый выход из ситуации, которую сам же загнал в угол. В любом случае финал — проблема; и если вы читали книгу, вы знаете, что я имею в виду.

Еще проблема — женщины. Их в романе достаточно, но ни одна не живая. Все — запахи, жертвы, функции нарратива. Феминистская критика книгу не любит, и это понятно. Можно оправдать замыслом: мол, Гренуй не воспринимает людей как людей, какие тут живые образы. Оправдание работает только частично. Что-то все равно остается — небольшая заноза.

Кому не надо читать. Честно, без обиняков. Если вы ищете что-то теплое и доброе — мимо. Если вас раздражают герои без эмпатии, без сочувствия, без внутренней жизни в привычном смысле — мимо. Если после книги вам обязательно нужен ответ «что хотел сказать автор» — тоже мимо, ответа не будет. И если вы плохо переносите описания насилия, пусть и поданного без смакования и без красивостей — осторожно.

Кому читать. Всем, кого интересует нестандартная психология — не клиническая, а литературная, живая. Любителям исторической прозы с острыми углами. Тем, кто читал Камю, Набокова, Кафку — вот эта компания, именно туда. Людям, которые не боятся после книги поплохеть — в хорошем смысле, в смысле «что-то задело и не отпускает несколько дней».

Вердикт. Читать — да. «Парфюмер» — это книга, которую не забываешь. Не потому что приятная, а потому что что-то в ней цепляет и не отпускает, как запах, который нельзя назвать и нельзя от него избавиться. В груди что-то дергается после последней страницы — не восторг, не ужас, а что-то между, без имени. Зюскинд, в общем, достиг своего. Всего лишь одним романом.

Оценка: 8 из 10. Минус два — финал, который честно не расшифровал до конца, и плоские женские образы. Плюс восемь — за язык, за запах Парижа, за холодную документальную интонацию, которая страшнее любого крика, и за то, что книга живет в голове еще несколько дней после того, как закрыта последняя страница. Зюскинд написал один роман и замолчал. После такого — понятно почему.

Представьте: вы читаете книгу, в которой примерно двести страниц ничего не происходит. Буквально. Человек сидит в яме. Лопатой копает песок. Иногда смотрит на женщину. Снова копает песок. Пытается выбраться. Не выбирается. Снова копает.

И вы не можете оторваться.

Вот что делает с вами роман Абэ Кобо «Женщина в песках» — книга, которую в Японии 1962 года читали взахлёб, а Нобелевский комитет потом жалел, что не дал автору премию. Не дал, кстати. Абэ умер в 1993-м, за год до того, как Кэнзабуро Оэ её получил. Вселенская несправедливость, если верить литературоведам. Ну или просто невезение. Одно из двух.

Итак, сюжет. Ники Дзюмпэй — учитель и энтомолог-любитель, что само по себе уже странное сочетание, — уезжает на выходные в прибрежные дюны. Собирать жуков. Упускает последний автобус, соглашается переночевать в деревне. Местные жители провожают его в дом, расположенный на дне глубокой песчаной ямы. Там живёт молодая вдова. Утром Дзюмпэй обнаруживает, что верёвочная лестница исчезла. Он в ловушке. Каждую ночь жители деревни обязаны выкапывать осыпающийся песок — иначе он медленно, необратимо похоронит дом под собой. За это им платят едой и водой. Новых работников надо... откуда-то брать.

Звучит как начало фильма ужасов? Оно так и звучит. Но Абэ написал не ужасы — а роман, который потом разобрали на цитаты философы всех мастей; экзистенциалисты, структуралисты, постмодернисты, все кому не лень. Потому что в яме происходит кое-что поважнее побегов и лопаты.

Дзюмпэй пытается бежать. Раз. Другой. Третий — уже как-то вяло, без прежнего напора. В промежутках он думает. Много думает, да нет — копается, в том смысле что разгребает мусор у себя в голове, как тот же песок. О свободе: что это вообще такое, если ты теоретически можешь уйти в любой момент, но почему-то не уходишь? О смысле: зачем копать, зачем жить, зачем вообще всё это сизифово хозяйство? О женщине рядом — которая принимает своё существование как данность, без надрыва, без экзистенциального визга в четыре ночи. Просто копает. Ей нормально.

Именно здесь Абэ делает ход, из-за которого книгу до сих пор читают. Он не отвечает ни на один из вопросов. Вообще. Ни единого ответа. Дзюмпэй в конце концов получает реальный шанс уйти — лестница, вот она, воля ваша — и...

Спойлера не будет. Скажу только, что финал ощущается как кулак в солнечное сплетение. Медленный такой кулак. Который доходит через три минуты после того, как закрыл книгу и уставился в потолок.

Экранизацию сделал режиссёр Хироси Тэщигахара в 1964 году — то есть буквально через два года после выхода романа. Фильм взял специальный приз жюри Каннского кинофестиваля. Для японского кино той эпохи это было из ряда вон. Чёрно-белое, медленное, красивое до того, что начинаешь немного ненавидеть оператора. Если соберётесь смотреть — смотрите после книги, не вместо.

Абэ Кобо — это вообще отдельный случай. Рос в Маньчжурии, изучал медицину в Токио, потом бросил, писал пьесы и романы, дружил с авангардными художниками, состоял в Коммунистической партии Японии и был из неё исключён — за что именно, история предпочитает не уточнять, но звучит как биография человека, которому тесно в любой яме. Что иронично, учитывая содержание его главной книги. Абэ, судя по всему, ценил такие противоречия.

«Женщина в песках» — не роман для тех, кто хочет сюжета, динамики, экшена. Если вам нужен экшен — честный совет: идите читать что-нибудь другое. Здесь нет погонь, нет злодея с мотивом, нет любовной линии в привычном смысле, нет даже имени у главной героини — она просто «женщина», и точка. Это роман про то, как человек постепенно перестаёт понимать разницу между тюрьмой и домом. Что жутковато. Особенно потому что где-то на середине книги понимаешь: а сам-то ты понимаешь эту разницу? Точно?

Читать или нет — вот в чём вопрос, как говорится.

Читать — если хотите книгу, которая будет неудобно сидеть в голове ещё недели три. Если терпите медленное повествование и цените атмосферу больше события. Если интересна японская литература за пределами Мураками и самураев. Читать — если нравится, когда автор ставит вопросы, демонстративно разворачивается и уходит, не оставив ответов.

Не читать — если устали после работы и хотите простую историю с понятным концом. Не читать — если песок в тексте раздражает вас физически: он здесь везде, буквально в каждом абзаце, вы будете чувствовать его на зубах и в складках одежды. Не читать — если ждёте, что японская классика — это непременно что-то про сакуру, честь и неторопливые закаты.

«Женщина в песках» — это роман про то, что свобода, возможно, неотличима от её отсутствия. Неприятная мысль. Зато своя. Книга не изменит вашу жизнь и не вселит оптимизм — она просто заставит вас по-другому смотреть на собственную яму. У каждого она есть. Просто не у всех есть лопата.

Яма, кстати, остаётся.

Есть книги, которые читают потому, что «надо». Как манную кашу в детсаду: морщась, но под одобрительное сопение окружающих. «Мастер и Маргарита» часто засовывают именно в эту полку, рядом со школьным культом и взрослыми лицами, делающими вид, будто они с первого раза поняли весь сатанинский фокус Булгакова. И вот тут начинается обман.

Роман писался с 1928 по 1940 год, Булгаков таскал его через запреты, цензуру, болезни и собственную ярость, а впервые советский читатель увидел текст лишь в 1966-1967 годах, да и то в журнале «Москва» с выстриженными кусками, словно цензор работал садовыми ножницами. Уже один этот биографический цирк объясняет, почему вокруг книги столько ладана, споров и почти религиозного шёпота: не просто роман, а выживший зверь, который уполз от системы и вернулся кусаться.

Да.

Стоит ли читать? Да, если вы готовы не к «мистике про дьявола», а к злой комедии о людях, которые продаются не за душу, а за жилплощадь, пайку, репутацию и право сидеть в удобном кресле. Нет, если вам хочется ровного сюжета без скачков, философии и театрального хулиганства. Булгаков не сервирует роман аккуратно. Он швыряет вам в лицо примус, луну, ершалаимскую пыль и москвичей, которые бегают за валютой, как куры за блестяшкой.

Лучшее в книге — не любовная линия, как любят бубнить сентиментальные экскурсоводы, а хирургическая сатира. Сцена в Варьете, где публика теряет голову из-за бесплатных платьев и денег, до сих пор звучит как новостная лента любой эпохи: дай толпе халяву, и она сама снимет с себя штаны, лишь бы урвать кусок пожирнее. Дом Грибоедова с его литературной кормушкой — отдельное наслаждение; там Булгаков не просто смеётся над советской богемой, он вынимает из неё начинку и показывает, что часто под словами о высоком искусстве хрустит обычная колбасная мотивация. А кот Бегемот? Не милый мем, а хамоватый демон с повадками пьяного конферансье, который нужен роману как скальпель нужен вскрытию.

И всё же не делайте из романа икону. Он не хрустальный.

Слабые места есть, и они не декоративные. Мастер как персонаж временами бледнее своей рукописи; о нём говорят больше, чем он живёт. Маргарита ярче, когда бесится, мстит и летит над Москвой, чем когда её возводят в чин вечной возлюбленной. Некоторые читатели спотыкаются о ершалаимские главы — зря, но понять их можно: после московского балагана внезапный переход к Понтию Пилату сначала кажется не мостом, а ударом табуреткой по лбу. И всё же без этих глав роман бы схлопнулся в остроумный фельетон. С ними он становится опаснее; в нём появляется разговор о трусости, а трусость, как Булгаков отлично понимал, заразнее чумы и бытовее любой бесовщины.

Короче: книга местами неровная, местами нарочитая, местами вообще выпендривается. Но так и надо.

Почему её всё ещё читают, хотя рынок завален более быстрыми, более гладкими, более «сюжетными» вещами? Потому что у Булгакова редкий дар — делать мысль зрелищем. Помните фразу про то, что рукописи не горят? Её затаскали до состояния сувенирного магнита, но смысл не протух: текст действительно пережил попытки его придушить, а вместе с текстом пережила и сама идея внутренней свободы, пусть кривой, нервной, не всегда симпатичной. В русской литературе XX века не так много романов, которые одновременно работают как сатирическая дубина, как любовная лихорадка и как богословский спор на кухне. У Платонова боль суше и страшнее, у Набокова игра тоньше, у Пастернака воздуха больше, но именно Булгаков умеет устроить карнавал на краю пропасти — так, что смешно, а потом противно от собственного смеха.

Читать «Мастера и Маргариту» стоит. Не потому, что это классика и вам поставят мысленную пятёрку. Плевать на пятёрку. Стоит читать, если вы любите книги с зубами, книги, которые сначала развлекают, потом высмеивают вас же, а под конец оставляют в голове занозу. Эта заноза простая и мерзко точная: дьявол, может, и существует, но главную работу за него почти всегда делают люди. Вот это Булгаков доказал без всякой прокуратуры — и приговор до сих пор не отменили.

«Лолита» — это не книга, которую надо «понять правильно». Это книга, которая сначала гладит вас по голове красивой фразой, а потом сует лицом в моральную лужу и спрашивает: ну что, всё ещё любишь изящный стиль? Если вам когда-нибудь пытались продать «Лолиту» как историю роковой страсти, бегите. Вас либо дурачат, либо сами когда-то читали вполглаза.

Начнём с неприятного. Перед вами не роман о великой любви, а блестяще замаскированный монолог хищника. Гумберт Гумберт у Набокова не просто врёт — он дирижирует вашим вниманием, подсовывая остроумие, ритм, цитаты, каламбуры, чтобы вы на секунду забыли, кто говорит. И вот тут роман бьёт без замаха: читатель вдруг замечает, что заслушался. Нехорошо, да? Именно в этом и фокус.

Стоп.

Большинство школьных и околокнижных разговоров о «Лолите» чудовищно ленивы: либо «это шедевр, потому что Набоков гений», либо «это мерзость, такое читать нельзя». Обе позиции удобны, как домашние тапки, и одинаково бесполезны. Набоков, написав роман по-английски и выпустив его в 1955 году в парижском Olympia Press после отказов осторожных издателей в США, устроил не просто скандал, а маленькую операцию по вскрытию читательского лицемерия; позже книгу запрещали во Франции, ругали в британской прессе, а в Америке в 1958-м она, как назло моралистам, улетела в бестселлеры. Скандал скандалом, но держится роман не на табу. На языке.

И вот тут начинается настоящее безобразие. Набоков пишет так, будто жонглирует стеклянными шарами на лестнице: красиво, страшно и почему-то не роняет. Фраза у него то щёлкает, как зажигалка, то ползёт медленно, с барочным хвостом, набирая комизм, похоть, самооправдание, мерзость — всё в одном дыхании. Перевод на русский, кстати, автор делал сам, и это редкий случай, когда разговор о «потерях перевода» не отменяет удовольствие, а просто меняет угол атаки. По-английски роман холоднее и ядовитее; по-русски — гуще, иногда театральнее. Оба варианта жалят.

Но стоит ли читать это сегодня, когда интернет и без того завален харизматичными подонками? Да, стоит. Не ради провокации, не ради запретного перчика и уж точно не ради статуса «я осилил опасную классику». Читать «Лолиту» имеет смысл как учебник по литературному обману: роман показывает, как форма может пытаться отмыть содержание, как голос способен подкупать, как изящество временами работает почти как взятка. Это полезнее половины курсов по медиаграмотности. Даже обидно.

Есть сцены, после которых книгу хочется отложить на подоконник и выйти проветрить голову. Не потому, что Набоков давит на педаль ужаса прямолинейно — он слишком умен для такого дешёвого трюка, — а потому, что самое мерзкое у него происходит в зазоре между фразами, в том месте, где Гумберт уже всё объяснил, оправдал, закольцевал, а вы вдруг видите ребёнка, которого он пытается спрятать за собственным красноречием. И тогда в груди что-то дёргается, как рыба на крючке. Не от жалости в открытке. От злости.

Да.

При этом «Лолита» не идеальна, и вот это надо сказать вслух, без придыхания. Если вы терпеть не можете романы, где почти всё держится на одном голосе, вас может начать мутить уже к середине. Если вам нужен сюжет с плотной внешней интригой, а не психологическая мясорубка на шоссе мотелей, книга покажется однообразной. Если вы ждёте, что литература обязана быть нравственным завучем, который заранее расставит таблички «хорошо» и «плохо», вы разозлитесь. И, честно говоря, имеете право. Роман не утешает, не лечит и не приносит аккуратной морали на блюдечке. Он вообще ничего не подносит. Он тычет.

Есть ещё один важный момент, о котором часто молчат, потому что так проще продавать миф. «Лолита» — не книга про девочку-соблазнительницу, и сам термин «нимфетка» давно пора выкинуть на помойку вместе с пыльным набором мужских самооправданий. Это книга о взрослом человеке, который превращает чужую жизнь в декорацию для своей одержимости. Всё. Когда читатели начинают кокетливо восхищаться «их сложными отношениями», хочется выдать им не читательский билет, а протокол.

Итог простой; почти грубый. Читать «Лолиту» стоит, если вы готовы к великому роману, который сознательно пачкает руки и ваши тоже. Не стоит, если вам нужна безопасная классика для уютного вечера под пледиком и с мыслью, что искусство обязано быть приличным. Набоков написал не комфорт, а ловушку. И ловушка эта, что особенно бесит, до сих пор работает безупречно.

Школа ухитрилась продать Достоевского как наказание за плохое поведение: сел, страдай, пиши сочинение. Это, конечно, фокус дешёвый. «Преступление и наказание» не пыльный памятник, а нервный, злой, местами почти хулиганский роман, где Петербург воняет, люди бредят, а чужие идеи лезут в голову, как заноза под ноготь.

И да, читать его стоит. Но не ради таблички «великая классика» и не ради дежурного уважения к бородатому гению. Читать надо ради редкой вещи: Достоевский умеет показывать, как теория ломается об реальность с таким треском, что у читателя в груди что-то дёргается, как рыба на крючке.

Да.

Роман выходил в 1866 году в «Русском вестнике», когда сам Достоевский жил не как бронзовый классик из школьного коридора, а как человек, которого жизнь регулярно била табуреткой по лицу: долги, дедлайны, припадки, память о каторге, азартная зависимость. Это важно, потому что текст написан не из академической прохлады, а будто с ножом у горла. Отсюда темп. Отсюда этот лихорадочный ритм, когда герой то рассуждает о Наполеоне, то шатается по лестнице, то несёт ахинею, то вдруг видит мир с чудовищной, почти болезненной ясностью.

Если кто-то ждёт детектив в духе «кто убийца?», можно сразу прикрыть дверь с той стороны. Тут не в этом игра. Убийца известен почти сразу; интрига не в факте, а в распаде. Сдюжит ли Раскольников жить после собственного умного плана? Спойлер без спойлера: умный план оказался дрянью. И вот за этим дребезжащим внутренним крушением следить интереснее, чем за половиной нынешних триллеров, где авторы подсовывают твист вместо мысли.

Не сдюжит.

Самое сильное в книге — не топор, как ни смешно, а воздух. Комнаты здесь похожи на коробки для мёртвых вещей; лестницы липкие, улицы жёлтые, трактиры шумят так, будто сам город кашляет в лицо. Мармеладов несёт свой пьяный монолог — и ты не «знакомишься с персонажем», а будто сидишь рядом и думаешь: господи, какой же жалкий, какой же живой. Соня вообще написана на грани фола: ещё шаг, и вышла бы картонная святая, но нет, держится. А Порфирий? Хищник в халате, чиновник-психолог, который не ловит преступника, а медленно, почти с удовольствием, выкручивает ему суставы словами.

Есть и то, за что роман хочется легонько пнуть. Женские фигуры у Достоевского нередко работают как моральные прожекторы: страдай, свети, спасай мужчину, пока он философствует и портит мебель своей душой. Финал тоже раздражал и раздражает многих — как будто к раскалённому тексту пристегнули обязательный вагон с покаянием. Не самый изящный шов, что уж. И всё же даже этот шов любопытен: видно, как большая литература спорит сама с собой, а не марширует строем.

Вот что особенно бесит в плохих пересказах романа: его упаковывают в слово «философский» и тем самым отпугивают нормальных людей. Слышишь «философский роман» — и уже мерещится унылая кафедра, где кто-то третий час жуёт абстракции. Чепуха. Эта книга полна почти комических сцен, нервных срывов, неловких разговоров, бытовой грязи, внезапной нежности и такой злой энергии, что местами текст не читаешь, а проглатываешь. Достоевский вообще не был мастером безупречной отделки; он был мастером удара. Иногда криво. Зато в челюсть.

Кому не стоит лезть? Тем, кто требует от романа стерильной логики, экономии средств и идеальной психологической правдоподобности в каждой реплике. У Достоевского люди временами разговаривают так, будто у них в голове горит шкаф. Но, простите, в этом и соль. Кому стоит? Тем, кто хочет не «сюжетик на вечер», а книгу, после которой городской шум кажется чуть гаже, разговоры о великих людях — чуть смешнее, а собственные оправдания — подозрительнее.

Так читать или нет? Читать. С оговорками, с раздражением, местами даже с матом про себя — но читать. Потому что «Преступление и наказание» не просит любви, оно вообще не умеет быть удобным. Оно делает вещь неприятную, зато честную: подводит зеркало к человеку, который решил, будто ему можно больше, чем другим. И тут начинается настоящий суд; без парика, без молотка, без шанса красиво отвернуться.

Если вам в школе подсунули «Мастера и Маргариту» как «роман о любви и дьяволе», вас слегка надули. Это книга не для уютного пледа. Она сначала смешит, потом щёлкает по лбу и спрашивает, почему приличные люди так быстро делаются трусами. Читать или нет? Да. Но не из-за кота — хотя кот, чертяка, работает безотказно.

Скандал в другом: Булгакова часто читают сладенько, будто это культурный десерт. Ничего подобного. Роман писался годами, первая версия была уничтожена автором в 1930-м, а сам текст потом долго душила цензура. Перед нами не сувенирная классика, а злая, нервная, местами прямо хищная проза.

Начнём с простого. Если вы любите, чтобы роман заводился с пол-оборота, «Мастер и Маргарита» ваш вариант. Никаких сорока страниц про погоду и обои. Патриаршие пруды, спор о Христе, странный иностранный профессор, отрезанная голова Берлиоза — здрасте, приехали. Булгаков не стучится, он ногой открывает дверь. На фоне вальяжных романов XIX века это вообще выглядит как литературное задержание: читателя берут быстро, жёстко и без протокола.

Но дальше начинается то, на чём часть публики сдувается, потому что роман, как назло, умнее привычного книжного аттракциона: московская сатира внезапно сшивается с ершалаимскими главами о Понтии Пилате, фарс соседствует с метафизикой, балаган — с разговором о трусости как главном человеческом пороке, и, читая всё это, ты то хмыкаешь над квартирным вопросом, испортившим москвичей, то спотыкаешься об почти античную тяжесть сцен с Иешуа, в которых воздух уже другой — суше, жестче, без карнавальной мишуры, как будто тебе резко выключили электричество и оставили один на один с очень неприятной правдой.

И вот здесь важная вещь. Булгаков не моралист с указкой. Он хирург с кривой усмешкой. Его Москва 1930-х — не декорация, а лаборатория пошлости, страха и мелкого бесовства. Варьете, критики, дом Грибоедова, квартирные аферы, липовые литераторы, чиновная трусца — всё это написано так, будто автор не сочинял, а вёл протокол обыска. Не случайно роман десятилетиями жил в полузапрете и был впервые опубликован в сильно сокращённом виде только в 1966-1967 годах в журнале «Москва». Полный канонический текст читатель получил позже. И да, это важно: перед нами не просто «классика», а вещь, которую система долго жевала, но проглотить не смогла.

Кот Бегемот, конечно, всех развращает. Люди хватаются за него, как дети за ярмарочный леденец. Огромный кот, примус, пистолет, наглость размером с коммуналку — ну прелесть же. Только если читать роман ради мемов про Бегемота, вы получите примерно то же, что человек, пришедший в оперу ради люстры. Весело, но жалко. Настоящая мощь книги не в чертовщине как таковой, а в том, как эта чертовщина высвечивает человеческую мелочность. Воланд никого толком не портит. Он просто устраивает экспертизу. И результаты, скажем мягко, так себе.

Маргарита? Вот тут роман делает финт, из-за которого его до сих пор либо обожают, либо подозрительно морщатся. Потому что это не «сильная женская героиня» в ленивом современном смысле, где достаточно громко хлопнуть дверью и всем всё доказать. Маргарита идёт в тьму сознательно; не из каприза, не ради позы, а ради любви, ярости и отказа жить в лживом, стерилизованном мире. Полёт Маргариты над Москвой — одна из самых пьянящих сцен русской литературы XX века. Дикая, мстительная, освобождающая. И да, слегка хулиганская. Слава богу.

Стоп.

Теперь о слабом месте — оно есть, и делать вид, будто роман идеален, глупо. Некоторые читатели тонут в композиции. Ершалаимские главы для них — не контрапункт, а тормозной вагон; линия Мастера кажется бледнее линии Воланда; финал, вместо привычной победы с фанфарами, выдаёт странное, горькое, почти шёпотом произнесённое «покой». Если вам нужен роман-автомат с безотказным развлечением на каждой странице, Булгаков может раздражать. Он вообще не нанимался вас обслуживать. Иногда он тормозит специально, чтобы вы услышали скрип собственных мыслей. Приём нахальный, но рабочий.

И всё же вопрос «стоит ли читать?» упирается не в школьный канон и не в культурную повинность. Вопрос другой: готовы ли вы к книге, которая одновременно зубоскалит, флиртует, устраивает сеанс чёрной магии, а потом внезапно спрашивает, почему приличные люди так часто оказываются трусами. У Булгакова нет дешёвой благодати. Мастеру не выдают сияющий приз, Маргарите не дарят сахарную сказку, а Пилат остаётся с той болью, которую никаким приказом не отменишь. Это, если угодно, роман о расплате без бухгалтерии.

Поэтому мой приговор такой: читать обязательно, если вы хотите не «великую русскую книгу вообще», а живую, злую, нервную вещь, которая и сегодня кусается. Не читать — только в одном случае: если вас бесят романы, где смех внезапно пахнет серой, где любовь не спасает мир по инструкции, а свобода обходится дороже, чем хотелось бы. Всем остальным — да, причём без почтительного придыхания. Читайте нагло, спорьте с Булгаковым, раздражайтесь, перечитывайте ершалаимские сцены, если сначала не зашли. Это не икона под стеклом. Это роман, который пережил цензуру, школьные пересказы и сувенирный китч — и всё равно остался опасно живым.

Есть книги, которые стоят на полке у каждого второго — красивые, с закладками, иногда с загнутыми страницами для вида. «Мастер и Маргарита» именно такая. Цитируют её все; вопрос, сколько людей реально дочитали до конца и что они поняли — отдельная история.

Булгаков писал роман двенадцать лет. Сжигал рукопись — потом восстанавливал по памяти. Снова сжигал. Умер в 1940-м, не увидев ни одной строки напечатанной. Книга вышла в 1966-м, через двадцать шесть лет после его смерти, с купюрами цензуры; полный текст появился только в 1973-м. И вот теперь её ставят в мюзиклы, экранизируют с большими бюджетами и маленькими результатами, а фраза «трусость — самый страшный порок» гуляет по соцсетям, оторванная от всякого смысла. Стоит ли читать — да или нет? Давайте по-честному.

Что там вообще происходит. Воланд — дьявол, в общем — приезжает в Москву 1930-х годов со своей компанией: кот Бегемот, умеющий разговаривать; Коровьев, похожий на провинциального мошенника; Азазелло, который не вызывает ничего хорошего. Устраивают балаган, разносят нескольких советских чиновников морально и буквально, и улетают. Параллельно — история Мастера и его возлюбленной Маргариты, и ещё — роман внутри романа: Понтий Пилат и Иешуа в древнем Иерусалиме. Три сюжета. Три эпохи. Один роман. Читается — и это сюрприз — легче, чем ожидаешь; Булгаков писал для людей, умеющих смеяться, что среди великих русских писателей редкость. Достоевский — нет. Толстой — нет. Чехов — немного. Булгаков — да, и с удовольствием.

Большинство читают «Мастера» как мистику — дьявол пришёл, поколдовал, улетел. Но это ошибка. Булгаков писал не триллер и не фэнтези; он писал донос. Самый длинный и изощрённый донос на советскую систему, какой только можно придумать. МАССОЛИТ — союз писателей, которые пишут не то, что думают, а то, что велят. Берлиоз — умный человек, который знает правду и молчит. Директор театра, который ничем не руководит. Председатель домкома, берущий взятки. Булгаков прошёлся по всем — аккуратно, с удовольствием, почти нежно. И Воланд у него не зло; Воланд — это справедливость. Страшная, безжалостная — но справедливость. Он наказывает именно тех, кто врёт и прогибается. В СССР 1930-х таких было много.

Самые сложные главы — иерусалимские, и многие их пролистывают. Зря. Пилат — трус. Он знает, что Иешуа невиновен — знает и всё равно отдаёт на казнь, потому что боится политических последствий. «Трусость — самый страшный порок» — это его приговор самому себе, не чужая красивая мысль, не афоризм для Instagram. Булгаков написал это в 1930-е. Миллионы людей молчали. Подписывали доносы. Голосовали за расстрельные списки. Пилат — это они все. И это, честно говоря, мы — когда молчим там, где надо говорить. Неприятно? Ну да.

Теперь про то, что в книге раздражает, потому что честность важнее культа. Любовная линия — красивая, но тонкая до прозрачности. Маргарита любит Мастера страстно и самозабвенно; летает на метле, устраивает погром в квартире критика Латунского, идёт на сделку с дьяволом. Мастер в это время лежит в психиатрической больнице и страдает. Как личность — он, если честно, пустоват. Талантлив и несчастен. Что именно в нём такого, что Маргарита готова на всё — книга отвечает уклончиво. Бывает.

Бал у Сатаны — огромная, перегруженная сцена, страниц двадцать имён и описаний нарядов. Булгаков явно наслаждался; читатель — немного меньше. И финал спорный: Мастер получает «покой» — не свет, не рай, просто вечный покой без воспоминаний. Художественный выбор, который разочаровывает часть читателей. Меня — немного тоже, если честно. Хотя, возможно, это и есть точка; человек, который слишком много видел, заслуживает тишины. Не счастья — тишины.

Почему при всём этом читать нужно. Язык. Булгаков писал по-русски так, что хочется перечитывать абзацы просто ради звука — не ради мудрости, не ради смысла, ради самого звука. Юмор: сцена в ресторане Грибоедова, где всё горит; кот, покупающий билет в трамвае; Иван Бездомный, гоняющийся за Воландом по Москве в одних кальсонах — это смешно по-настоящему, без кавычек. И главное — это книга про нас. Про то, как мы врём. Как боимся. Как соглашаемся с несправедливостью, когда не согласиться — рискованно. Воланд не прилетит и не накажет; но читая, понимаешь, что заслужил бы.

Итого: читать. Без вариантов. Но не ради цитат и не ради культурного минимума — читать, потому что после этой книги сидишь и думаешь неудобно, медленно: а я Пилат или нет? Это неудобный вопрос. Самый важный. Единственное условие: не ждите мистического триллера. Ждите сатиру — злую, точную, актуальную, хотя прошло почти сто лет.

Рукописи не горят — он написал это сам. Горят. Но некоторые успевают выжить.

Начнём с честного признания. Большинство людей, которые говорят «я читал Улисса», — врут. Не злобно, не нарочно. Просто так получилось: роман стоит на полке, первые страниц тридцать прочитаны, дальше — глухая стена. Книга смотрит. Читатель смотрит. Ничья.

«Улисс» Джеймса Джойса вышел в 1922 году, и с тех пор его планомерно не читают. Это не оговорка — его именно не читают, зато цитируют, изучают, пишут диссертации, снимают фильмы и включают в каждый возможный список «100 лучших книг всех времён». Существует целая индустрия вокруг книги, которую мало кто осилил до конца. Джойс, надо думать, хихикал бы.

Итак, что это такое. Семьсот страниц. Один день — 16 июня 1904 года, Дублин. Три персонажа. Это как снять трёхчасовой фильм о том, как человек идёт в магазин за молоком, но каждый шаг показан с семнадцати точек зрения, на латыни, через поток сознания и несколько пародийных стилей. Один эпизод написан как театральная пьеса. Другой — как газетный репортаж. В финальном монологе Молли Блум — восемь предложений на сорок страниц. Восемь. Одно из этих предложений длиннее иных романов. Это либо гениально, либо издевательство. Возможно — оба варианта сразу, и это единственный честный ответ.

Джойс писал роман семь лет — с 1914 по 1921-й. Публиковал по частям в американском журнале «The Little Review». В 1920-м цензоры усмотрели непристойность: в одном из эпизодов главный герой, Леопольд Блум, занимается онанизмом на пляже. Журнал запретили. Редакторов оштрафовали. Роман дочитать не дали. Первое полное издание вышло в Париже — в крошечной книжной лавке «Шекспир и компания», которую держала американка Сильвия Бич. Тираж: тысяча экземпляров. Скандал: международный. Репутация: мгновенная и несмываемая.

Вот в чём проблема с репутацией. Книгу называют величайшим романом двадцатого века. «Таймс» поставила её в список ста лучших на английском языке. Критики захлёбываются. А средний читатель сидит на сорок третьей странице и думает: кто все эти люди и почему они делают именно это прямо сейчас. Это не тупость читателя — это архитектура книги. Джойс строил лабиринт, а не дорогу.

Потому что облегчать жизнь он не собирался — совсем. Пояснений нет. Кто говорит — непонятно. Перескакивает со стиля на стиль без предупреждения; где-то в середине вдруг появляется латынь. Мерзкий холодок под рёбрами, который читатели называют «страхом перед Джойсом» — нормальная реакция нормального человека. Сам Джойс говорил, что «Улисс» держал критиков занятыми триста лет. Так что если вы не поняли что-то с первого раза — добро пожаловать в компанию всех, кто когда-либо открывал эту книгу.

Но давайте честно: что вы получите, если всё же дочитаете? Во-первых — редкое ощущение, что текст делает что-то с твоей головой. Не рассказывает историю, а меняет способ думать о языке. После «Улисса» читаешь иначе — это не метафора, это физиология чтения. Во-вторых — понимание, откуда вырос весь модернизм двадцатого века. Фолкнер читал Джойса и учился. Борхес читал и восхищался. Набоков читал, сделал вид что не впечатлён, но явно врал: влияние слишком заметно в каждой третьей странице «Дара». В-третьих — право честно говорить «да, я читал Улисса» в любой литературной компании и наблюдать, как скисают те, кто соврал. Маленькое, но вполне реальное удовольствие.

Теперь вопрос, с которым вы пришли: стоит ли читать?

Если вы читаете ради удовольствия — честно, нет. Есть тысяча книг, которые дадут радость без боли. Берите Булгакова. Берите Маркеса. Берите Диккенса, в конце концов — у него хотя бы сюжет есть. «Улисс» — не развлечение. Это упражнение. Спортзал для мозга, где тренажёры сделаны из ирландского английского начала двадцатого века и гомеровской мифологии, а инструктор говорит только на латыни.

Если же вы хотите понять, как работает проза — откуда берётся форма, почему одни книги разваливаются через год, а другие держатся сто лет — тогда да. Тогда «Улисс» обязателен. Не весь сразу. Не без путеводителя. Существуют подробные комментарии Дона Гиффорда; есть масса других. Читайте с ними. Это не стыдно — это разумно. Никто не лезет на Эверест без снаряжения, и только дурак полагает, что снаряжение портит вершину.

Шестнадцатое июня теперь называется Блумсдэй — в честь Леопольда Блума. В Дублине каждый год толпы людей наряжаются в костюмы начала двадцатого века и бродят по маршруту героев романа, читают вслух отрывки, едят почки на завтрак, как ел Блум. Потому что в итоге «Улисс» — это книга о том, каково быть человеком в обычный день. Не героическим. Не значительным. Просто человеком, которого одолевают мысли, желания, страхи и запах жареных почек на плите в восемь утра. Ради этого понимания Джойс и написал свои семьсот страниц.

Трудно? Невыносимо трудно. Стоит того? Скорее да, чем нет. Хотя завтрак успеет остыть прежде, чем вы доберётесь до середины.

Есть книги, которые читаешь — и потом три дня не можешь есть нормально. «Парфюмер» Патрика Зюскинда — одна из них. Не потому что там кровь на каждой странице. Потому что там запах. Везде. К середине книги начинаешь чувствовать его физически, и уже не уверен: это приятно или тебя сейчас вывернет наизнанку.

Роман вышел в 1985 году в Германии и немедленно стал бестселлером — хотя, казалось бы, что такого в исторической прозе о парфюмере? Зюскинд написал биографию Жан-Батиста Гренуя, человека без собственного запаха, рождённого в самом вонючем месте Парижа восемнадцатого века — прямо среди рыбных рядов, где городские нечистоты сливались в одну великую вонь, — и наделённого обонянием, которое тянет называть сверхъестественным. Гений запаха. Убийца. И это, по большому счёту, одно и то же.

Монстр.

Но вот в чём штука — Зюскинд не делает из Гренуя традиционного злодея, которого читатель должен осудить и пойти спать с чистой совестью. Он предлагает нечто куда более неудобное: посмотреть на мир глазами этого монстра — изнутри, вплотную, без дистанции. И — внимание — мир с этой точки зрения выглядит логично. Последовательно. Даже красиво. Вот это и есть настоящий скандал книги. Не убийства.

Про антураж: восемнадцатый век, Франция, Париж, парфюмерное ремесло. Зюскинд проделал чудовищную исследовательскую работу — запахи, химия, технологии производства духов описаны так, что веришь каждому слову. Грасс, Монпелье, улицы без канализации — всё живёт на страницах с такой плотностью деталей, что начинаешь чувствовать, будто сам стоишь по колено в тогдашнем Париже. Чуть сорть пахнет там, доложу вам, не розами.

Гренуй не вызывает жалости. И ненависти — тоже не сразу. Сначала просто наблюдаешь. Вот ребёнок, которого никто не хотел — мать бросила его прямо под прилавком с рыбой, не удосужившись даже завернуть. Вот подросток, которого все гоняют. Вот человек с одним-единственным даром — и он его использует. Всё. Моральный вопрос Зюскинд намеренно оставляет за кадром, как будто забыл его там — или как будто хочет, чтобы ты сам нашёл и сам ответил.

Кстати о морали. Вот чего в книге нет — так это морализаторства. Никто в финале не приходит и не объясняет, что убивать плохо. Это либо оскорбит твой интеллект, либо — если ты привык к удобным романам с поучительным концом — поставит в тупик. Третьего не дано.

Язык Зюскинда — отдельный разговор, и разговор долгий. Он пишет о запахах так, как никто до него не писал — и это не комплимент за красивые слова, это констатация факта. В мировой литературе до 1985 года просто не было такого инструментария для описания обонятельного восприятия. Зюскинд придумал его сам. Использует синестезию — запах у него может быть «угловатым», «бархатным», «режущим»; он может «весить» или «дышать». Читая, начинаешь различать оттенки там, где раньше видел просто «пахнет хорошо» или «пахнет плохо». Это немного меняет восприятие реальности — потом выходишь на улицу и вдруг замечаешь, что воздух перед дождём пахнет иначе, чем после. Зюскинд виноват. Лично.

Стоит ли читать? Зависит от того, кто ты такой.

Если хочешь книгу, где героя любишь, злодея ненавидишь, и в конце всё встаёт на места — нет, не читай. Это не твоё. Возьми лучше что-нибудь с предсказуемым катарсисом. «Парфюмер» тебе не нужен — ты его не поймёшь, или поймёшь, но не простишь, а это хуже.

Если же тебе интересно, как устроен человек, которому недоступна обычная человеческая эмоция; если тебя занимает вопрос, может ли гений быть аморальным по природе, а не по выбору; если ты готов провести несколько часов в восемнадцатом веке и выйти оттуда немного другим — читай. Это одна из тех книг, после которых мир выглядит чуть иначе. Не лучше, не хуже. Иначе — и это уже немало.

В 2006 году сняли фильм — с Беном Уишоу в роли Гренуя и Дастином Хоффманом в роли парфюмера Бальдини. Фильм красивый, но превращает историю в то самое, чего Зюскинд всю дорогу избегал: зрелище. Книга намеренно антизрелищная — она про то, что нельзя показать: про запах, про отсутствие, про пустоту внутри человека, которая заполняется чужими жизнями. Посмотри фильм. Но книгу читай отдельно.

Зюскинд, кстати, после «Парфюмера» написал несколько вещей поменьше — повести, эссе — и потом практически замолчал. Живёт затворником, интервью не даёт, на публике не появляется. Подозрительно напоминает своего персонажа, только без убийств. Хотя кто знает.

«Парфюмер» — это книга-эксперимент. Зюскинд проверял: можно ли заставить читателя сопереживать тому, кто не является человеком в привычном смысле слова? Оказалось — можно. И это неприятно. И это прекрасно. И это ровно та граница, за которой начинается настоящая литература.

Читайте хорошие книги. Иногда они пахнут смертью.