Простая на вид задача. Возьми писателя из Петербурга, возьми писателя из Праги, столкни их в литературном поединке — кто ударит сильнее? По-настоящему, без предупреждения, прямо под рёбра, чтоб потом долго восстанавливать способность нормально дышать?
Достоевский с одной стороны. Кафка — с другой. На бумаге — что общего? Один маниакально писал (эпилептик, ещё и картёжник), за 26 дней сочинил «Игрока», потому что долг душит, нечего больше было делать; другой — скромный в жизни, как страховой служащий, которым он и был, рукописи сжигал, при жизни опубликовал... как бы это сказать... почти ничего важного. Оба упокоились не очень радостно. Оба всё равно переломали голову человечеству, заставили его по-другому на себя смотреть. И оба, будь честны, способны сломать читателя так, что тот закроет книгу и завалится спать на неделю.
Ну что ж. Начнём.
**Они одно умеют превосходно — загнать человека в капкан**
Обе вселенные построены по одному принципу. Ловушка. Герой оказывается в положении, где исхода нет: ни по логике, ни по философии, ни физически даже.
Раскольников убивает старуху-ростовщицу. Точка. Всё. Дальше — одно только падение, медленное, неостановимое. Нет ни одного момента, когда подумаешь: может, авось, обойдётся. Не обойдётся. Достоевский же это знал в кровь — настоящий страх не в монстре под кроватью, страх — это вот это вот в голове, что разговаривает твоим голосом и задаёт вопросы, на которые ты не ответишь. Никогда.
Кафка — примерно одно и то же, только молча, совсем молча, вообще без всяких объяснений. Грегор Замза проснулся насекомым. Всё. Йозеф К. вот, его арестовали — за что? Молчание в ответ. У Кафки система — это не враг и не злодей. Это стена. Толку в ней нет, никаких дверей, никаких щелей, просто стена стоит, можешь об неё биться хоть до конца света, не рухнет — просто есть себе и есть, вот в этом весь кошмар.
Они оба правы. Это самое паршивое, что в этой истории.
**Где они расходятся — и резко**
Достоевский верил. В Бога там, в то, что страдание — путь к спасению, в то, что у человека есть душа, которую можно (с мукой, с кровью, но можно) спасти. Это значит: даже в самой чёрной мрачности его романов что-то теплится, светится. Не радость — не дай боже, не радость. Но шанс. Вот это шанс.
Алёша Карамазов — это Достоевский-верующий. Иван — это Достоевский-отрицатель. Они спорят на протяжении всей книги. В одном романе. Это честность: писать не из умных мыслей, а из того, что внутри рвёт.
Кафка — он ничему не верил. Система у него бессмысленна не потому, что там нет Бога, а потому что там нет даже правил. Йозеф К. не знает обвинения. Землемер К. к Замку не добраться, и дело не в врагах, дело в том, что Замок просто такой, как есть. Недостижим по устройству мира. Кафкинский ад отличается от дантовского: там нет грехов, просто коридоры, коридоры, и они ничего не водят.
Достоевский издевается над персонажами — но любит их, странное дело, любит. Кафка издевается и спокойно уходит, пожимая плечами.
**Язык — вот где начинается настоящий бой**
Достоевский писал нервно, быстро, часто в спешке (издателя кредиторы загонят, судьба загонит, собственные нервы загонят). Текст — клубок, запутанный. Монологи в 20–30 строк, диалоги на двадцать страниц, каждая фраза — как удар. То небрежность вскользь, то повтор, что дразнит. Но когда разгоняется — вот это да. Настасья Филипповна, деньги в камин, в «Идиоте» — пять абзацев, и встать из стола невозможно, уйти хочется, потому что смотреть больно. Пять абзацев. Сценарист голливудский писал бы пятьдесят страниц, и то не получилось бы.
Кафка — совсем другое. Ровный, аккуратный, как служащий страховой конторы (кем он и работал весь сознательный век). Проза — стекло, прозрачное, ледяное, режет молча. «В то утро, проснувшись после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что превратился в страшное насекомое» — и ничего больше, никаких поспешных объяснений. Факт. Занесите в реестр. Дело закрыто.
По мастерству — Кафка точнее. По удару — Достоевский сильнее.
**Влияние — кто кого в конце-то концов переиграл**
Достоевский — это Камю, Сартр, Фолкнер, Маркес, Воннегут, весь психологический XX век, и порядком психотерапевтических сеансов по миру (на треть шутка). Когда Фрейд закончил «Братьев Карамазовых», назвал величайшим из когда-либо писавшихся. Фрейд-то, который сам тёмные закоулки человеческой головы изучал неплохо.
Кафка — иное дело. Его влияние не в именах — в одном слове. «Кафкианский». Слово, что въелось во все языки на свете. Человек застрял в бюрократической яме, получил штраф за то, чего не делал, должность потерял из-за чьей-то ошибки в базе — все скажут: это же Кафка. Не Достоевский, не Толстой. Кафка. Он дал название целому сорту человеческого опыта — и название прижилось.
Победа беззвучная. После смерти. Полная.
**Вывод, который никого не удовлетворит**
Достоевский мощнее — в эмоции, в психологии, в размахе. Брал человеческую душу и выворачивал наружу — не спеша, с треском, без обезболивающего. После «Идиота» валишься в постель и лежишь. После «Братьев Карамазовых» — переосмыслишь отношение с отцом, с Богом, с волей, со свободой. Не образно это — реально так происходит.
Кафка точнее. Холоднее. Он диагноз XX веку поставил с такой клинической аккуратностью — и за двадцать лет до того, как век развернулся. Тоталитаризм, отчуждение, правила, которых нет, но все делают вид — всё там, в его текстах. 1915 год. Двадцать лет до всего этого.
Кто выиграл?
Оба.
Никто.
Понимаете что — зависит от дня у вас. День плохой — берите Достоевского: разберётся, осуждать не будет. День совсем адский — берите Кафку: тоже разберётся, но плечами пожмёт. И почему-то это утешает.
Загрузка комментариев...