Лента контента

К. проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Это был Варнава — или нет, не Варнава; человек стоял в темноте, и К. видел только очертания шляпы, нелепо высокой, будто карнавальной. «Вас вызывают», — сказал человек, и голос его был сухой, как бумага, которую рвут надвое.

К. сел на кровати. Холод. Ноги босые, пол ледяной, половицы скрипнули — всё как обычно в этой проклятой гостинице, где каждая ночь похожа на предыдущую, а утро никогда по-настоящему не наступает.

«Вызывают — куда?» — спросил К., и собственный голос показался ему чужим, принадлежащим кому-то, кто задавал подобные вопросы уже тысячу раз и давно перестал ждать ответа.

Человек в шляпе молчал. Потом повернулся и вышел, оставив дверь открытой. В коридоре тянуло гарью — кто-то опять жёг бумаги в печи на первом этаже; хозяйка или её помощница, или один из бесчисленных слуг Замка, которые появлялись и исчезали, точно их выдувало сквозняком.

К. оделся. Руки тряслись — не от страха, нет; от того странного возбуждения, которое охватывало его всякий раз, когда Замок подавал признаки жизни. Это было как... ну, как дёрганье рыболовной лески — неизвестно, рыба ли на крючке или просто течение.

Он вышел.

Деревня лежала в предрассветных сумерках, и снег скрипел под сапогами так громко, что К. казалось — его слышат все. Дома стояли тёмные, слепые; ни одного огонька. Только далеко, на холме, в окнах Замка горело что-то — не свет, а скорее отсутствие темноты, если такое возможно. К. много раз пытался определить, что именно он видит, когда смотрит на Замок ночью, и каждый раз приходил к выводу, что определить невозможно.

Человек в шляпе шёл впереди. Не оглядывался.

«Послушайте, — сказал К., ускоряя шаг, — я имею право знать, кто меня вызывает. Кламм? Или кто-то из канцелярии?»

Никакого ответа. К. почувствовал раздражение — тупое, привычное, почти уютное в своей бессмысленности. За месяцы, проведённые в деревне, он научился носить это раздражение как старый пиджак; оно не жало, не давило, просто было на нём всегда.

Они свернули. К. ожидал, что человек поведёт его к мосту — обычным путём, — но вместо этого они пошли между домами, по узкой тропинке, которой К. раньше не видел. Хотя — мог и видеть; деревня постоянно менялась, тропинки появлялись и исчезали, заборы перемещались на метр влево или вправо, и никто не считал нужным это объяснять.

«Новая дорога?» — спросил К.

Молчание.

Тропинка вела вверх. Круто вверх. Снег здесь был глубже — по колено — и К. проваливался, цеплялся за ветки, которые царапали лицо. Человек в шляпе, однако, шагал легко, будто по мостовой; снег не проминался под его ногами, и К. подумал — вяло, без удивления — что, возможно, этот человек не имеет веса. Или не имеет ног. Или не существует. В этой деревне подобные мысли давно перестали казаться безумными.

Они поднимались минут двадцать. Или час. К. не знал; он потерял часы ещё на второй неделе — Фрида сказала, что часы здесь «не нужны», и забрала их куда-то, и он не стал спорить, потому что спорить с Фридой было так же бесполезно, как спорить с Замком, с той разницей, что Фрида хотя бы отвечала.

Фрида.

Он не думал о ней уже... сколько? Дни смешались. Она ушла к Иеремии, или вернулась к Кламму, или — третий вариант — просто перестала существовать, как перестают существовать персонажи сна, когда сновидец переключается на другой сюжет. К. предпочитал третий вариант. Он был наименее болезненным.

Тропинка кончилась.

К. стоял перед стеной. Настоящей стеной — каменной, серой, уходящей вверх и теряющейся в темноте. Стена Замка. Он коснулся её ладонью; камень был тёплый. Не просто тёплый — горячий, как тело живого существа, как бок лошади после долгого бега. К. отдёрнул руку.

«Войдите», — сказал кто-то.

Не человек в шляпе. Тот исчез — когда? К. не заметил. Голос шёл сверху, или изнутри стены, или отовсюду разом.

В стене обнаружилась дверь. Низкая, узкая; К. пришлось нагнуться. За дверью — коридор, освещённый тусклыми лампами. Пахло бумагой и чем-то сладковатым — то ли воском, то ли старым деревом. Коридор был длинный; К. шёл, и двери по обеим сторонам были закрыты, и за каждой слышались звуки — скрип перьев, шелест страниц, иногда — покашливание. Канцелярия. Он был внутри Замка.

Внутри.

К. остановился. Ноги ослабели. Не от усталости — от осознания. Сколько месяцев он добивался этого, сколько унижений перенёс, сколько бессмысленных разговоров провёл с помощниками, секретарями, хозяевами гостиниц, случайными прохожими, — и вот он здесь. Внутри. Так просто. Шляпа, тропинка, дверь.

Подозрительно просто.

Он пошёл дальше. Коридор разветвлялся — налево, направо, ещё раз налево. К. выбирал наугад. Все двери одинаковые. Все звуки одинаковые. Он мог бы идти вечно.

Одна дверь была приоткрыта.

К. заглянул. Комната, заваленная бумагами — стопки от пола до потолка, целые башни из папок и конвертов. За столом сидел человек. Маленький, лысый, в очках; он писал что-то и не поднял головы.

«Вы — землемер?» — спросил он.

«Да», — сказал К., и слово вышло хриплым.

«Садитесь».

Стула не было. К. огляделся. Человек за столом по-прежнему не смотрел на него.

«Стул...» — начал К.

«Его принесут».

Никто ничего не принёс. К. стоял. Прошла минута, другая, пять. Человек писал. Перо скрипело. Бумаги шуршали. К. чувствовал, как возвращается — нет, не раздражение; что-то хуже. Понимание. Медленное, тяжёлое, как камень, который кладут на грудь.

Он попал внутрь. Да. Но «внутри» было точно так же, как «снаружи». Та же бюрократия, те же невидимые стулья, те же люди, которые не смотрят в глаза. Замок не был чем-то отдельным от деревни. Деревня была Замком. Замок был деревней. Границы не существовало — вот что; граница была выдумкой, необходимой для того, чтобы кто-то вроде К. мог стремиться её пересечь и тем самым поддерживать систему.

«Ваше дело рассмотрено, — сказал человек, не поднимая головы. — Результат будет направлен в соответствующую инстанцию. Вам сообщат».

«Когда?»

«Вам. Сообщат».

К. стоял ещё несколько секунд. Потом повернулся и пошёл к выходу. Коридор. Двери. Скрип перьев за ними.

Он нашёл ту низкую дверь в стене и вышел наружу. Рассвет. Снег порозовел. Деревня внизу — маленькая, жалкая, прижавшаяся к холму, — выглядела так, будто спала. Или притворялась спящей.

К. стоял на снегу и смотрел вниз. В кармане что-то зашуршало. Он сунул руку — бумага. Сложенная вчетверо. Он не помнил, чтобы кто-то давал ему бумагу. Развернул.

Пустая.

Обе стороны — пустые.

К. засмеялся. Звук вышел странный — короткий, каркающий, совершенно чужой; он сам испугался этого смеха. Потом сложил бумагу обратно, сунул в карман и начал спускаться.

Внизу дымила труба гостиницы. Видимо, хозяйка уже встала. Будет завтрак — холодный, как всегда, — и разговоры, и кто-нибудь спросит, где он был, и он не будет знать, что ответить.

Или не спросит. Скорее всего — не спросит. Здесь не принято спрашивать о том, на что нет ответа. А ответа, как теперь знал К., нет ни на что.

Когда я закричал: Матушка, спаси твоего бедного сына, мир, как бумага, сложился вчетверо и расправился уже в другом свете. Надо мной висел ровный белый квадрат, похожий на канцелярское окно, только без ставен; в углу мигал красный огонек, словно чья-то маленькая всевидящая печать. Я решил, что это новая испанская инквизиция, куда меня перевели по высочайшему повелению.

Мне выдали тонкую тетрадь с надписью Дневник состояния и велели писать ежедневно, чтобы, по словам врача, разгрузить голову. Странное выражение: будто голова моя телега с казенным кирпичом. Я принял тетрадь с достоинством и поставил дату: 86-е мартобря 2026 года, по королевскому счету.

Утром явился доктор в очках без оправы, за ним сестра с планшетом.
— Фамилия?
— Испанская.
— Имя?
— Фердинанд Восьмой.
Сестра не удивилась и нажала пальцем на стекло, будто запечатала мой ответ сургучом.
— А в паспорте кто?
— Паспорт похищен государственными изменниками, — сказал я. — Но если вы откроете архивы, там все сказано.
Доктор кивнул так участливо, что я сразу ему не поверил.

В коридоре у них заведена электронная очередь: над дверью пищит табло, и каждый идет по номеру, как прошение по инстанциям. Я сперва рассмеялся, потом испугался: это же высшая форма канцелярии, где даже сумасшествие принимает талон и сидит на пластиковом стуле, пока его не вызовут.

Соседом моим оказался бывший налоговый инспектор, человек тихий и поучительный. Ночью он шептал:
— Главное — пароль не забыть. Кто пароль потерял, того в жизни не существует.
Я спросил:
— Какой пароль?
— От личного кабинета, — отвечал он и прятал голову под одеяло, будто там находилась граница государства.
Я не спал до рассвета и думал: может, и мое королевство заперто не на ключ, а на пароль.

На третий день санитар оставил у постели телефон, черный, как министерская тайна. Я открыл в нем приложение с гербом и стал подавать прошение о восстановлении в правах испанского престола. Поля были составлены каверзно: укажите СНИЛС, ИНН, код подразделения. До чего дошли министры! Они требуют от короля цифры, чтобы убедиться, что он король.

Я вписал все, что пришло в голову, и отправил. Через минуту получил ответ: Услуга временно недоступна. Повторите попытку позднее. Эти слова поразили меня своей ледяной вежливостью. В старые времена меня били палками; теперь меня бьют уведомлениями.

Вечером сестра Наталья принесла лекарства.
— Аксентий Иванович, не спорьте, выпейте.
— Не называйте меня этим канцелярским именем.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда просто выпейте, чтобы меньше болела голова.
В ее голосе не было ни насмешки, ни приказа. Я вдруг увидел, что у нее усталые руки и треснувшая кожа у ногтей, как у прачки, а не у палача. И мне стало стыдно, будто я накричал на бедного писаря.

Через неделю нас повели на групповую беседу. Психолог, молодой человек в дорогих кроссовках, говорил о принятии реальности. Реальность, по его словам, это то, что можно разделить с другими. Я спросил:
— А если я разделил с другими только страх?
Он замолчал. Налоговый инспектор рядом прошептал:
— Страх тоже услуга, только платная.
Все засмеялись, и я вместе с ними; смех вышел хриплый, но человеческий.

В ту ночь мне приснились две собаки из прежней моей жизни. Они сидели у двери и не писали писем, а просто смотрели, как смотрят существа, которые давно все поняли про нас. Утром я попросил у Натальи еще бумагу.
— Будете жалобу писать?
— Нет. Историю.
— Про кого?
— Про человека, который слишком хотел быть кем-то другим и чуть не потерял свое собственное имя.

К концу месяца доктор снова спросил:
— Как вас зовут?
Я долго молчал. Внутри меня поднялись и испанские трубы, и канцелярские скрипы, и крик из темного прошлого. Потом я сказал:
— Аксентий Иванович Поприщин.
И добавил, сам не зная зачем:
— Но иногда, по вечерам, разрешайте мне быть Фердинандом. Только недолго.
Доктор улыбнулся впервые по-настоящему:
— Если недолго — можно.

Сейчас я пишу это у окна комнаты отдыха. За стеклом мокрый петербургский снег, автобусы, люди в наушниках; никто не знает, что рядом с ними живет бывший король без королевства. И все-таки я уже не кричу в пустоту. Когда становится особенно тяжело, я тихо шепчу: Матушка, пожалей. И голос этот, кажется, возвращается ко мне не из далекой деревни и не из Испании, а изнутри, как последний, но верный приказ: жить.