Лента контента

ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Путешествие в Процедурию

Глава I
Автор отправляется в пятое путешествие. Буря. Прибытие к неизвестному острову. Затруднения при высадке.

Читатель, вероятно, удивится, что после всех моих злоключений — после Лилипутии, Бробдингнега, Лапуты и страны гуигнгнмов — я снова решился доверить свою жизнь морской стихии. Я и сам удивляюсь. Однако человеку свойственно забывать дурное и помнить хорошее, а кроме того, жена моя Мэри к тому времени затеяла перестройку кухни, и океан показался мне местом более тихим и предсказуемым, нежели наш дом в Редриффе.

Итак, второго мая 1715 года я отплыл из Бристоля на торговом судне «Добрая Надежда» под командованием капитана Уильяма Причарда, человека трезвого — по крайней мере, в те дни, когда я его видел. Путешествие наше было благополучным ровно до тех пор, пока не перестало быть таковым, а именно — на тридцать седьмой день, когда шторм невиданной силы отнес нас в совершенно неизвестные воды.

Когда буря утихла, мы обнаружили на горизонте остров значительных размеров. Приблизившись, я заметил на берегу пристань, выстроенную с замечательной аккуратностью, и множество фигур на ней. Фигуры эти были ростом примерно с обычного англичанина, что уже само по себе показалось мне подозрительным, ибо в моих путешествиях нормальный рост встречался мне реже всего.

Капитан Причард отправил меня на берег в шлюпке. Едва я ступил на пристань, ко мне приблизились трое туземцев. Они были одеты в длинные серые сюртуки и имели удивительно длинные пальцы — я насчитал по восемь на каждой руке. Позднее я узнал, что дополнительные пальцы развились у них вследствие многовекового перелистывания документов.

— Формуляр! — произнес первый из них.

Я не понял и улыбнулся, как делал всегда при встрече с незнакомыми народами. Улыбка обычно помогает, но здесь она не произвела никакого эффекта.

— Формуляр прибытия, формуляр идентификации личности, формуляр декларации намерений, формуляр медицинского осмотра, формуляр таможенного досмотра, — начал перечислять второй туземец, загибая свои многочисленные пальцы, — формуляр подтверждения отсутствия враждебных намерений, формуляр регистрации иностранного подданного, формуляр...

Третий туземец тем временем достал из-за пазухи свиток и начал разворачивать его. Свиток касался земли и продолжал разворачиваться.

— ...всего сорок три формуляра, — закончил второй.

— Где же мне их взять? — спросил я, ибо к тому времени уже частично освоил их язык, который представлял собой смесь латыни и канцелярского жаргона.

— Для получения формуляров необходимо подать запрос.

— А как подать запрос?

— Заполнить формуляр на подачу запроса.

— А где взять этот формуляр?

Все трое переглянулись с выражением крайнего удовлетворения. Очевидно, этот разговор доставлял им наслаждение.

Глава II
Описание острова Процедурии. Нравы и обычаи жителей. Великая Канцелярия.

После трех дней, проведенных на пристани (ибо столько заняло оформление временного разрешения на пребывание в зоне пристани), я наконец получил право войти в город. Город назывался Резолюций — в честь основателя, великого чиновника Резолюция Первого, который, согласно местному преданию, изобрел печать.

Город производил странное впечатление. Дома здесь были сложены не из камня и не из дерева, а из спрессованных бумажных кип. Некоторые здания достигали семи этажей, и жители уверяли меня, что бумажные стены прочнее каменных. Впрочем, во время дождя несколько домов на окраине города неизменно размокали, и их приходилось строить заново, для чего требовалось заполнить восемнадцать формуляров на строительство и двенадцать — на снос.

В центре города возвышалась Великая Канцелярия — здание столь огромное, что я не мог видеть его целиком, стоя рядом с ним. Внутри тысячи чиновников сидели за столами и непрерывно писали. Что именно они писали, не знал никто — включая их самих. Но писали они с выражением чрезвычайной серьезности, и каждый документ, будучи написан, передавался следующему чиновнику для проверки, а затем — следующему для проверки проверки.

Мне объяснили, что в Процедурии существует закон, согласно которому ни одно действие не может быть совершено без соответствующего документа. Это касалось всего: чтобы поесть, нужно было заполнить разрешение на прием пищи; чтобы лечь спать — уведомление о намерении прекратить бодрствование; чтобы проснуться — рапорт о возобновлении деятельности.

Однажды я наблюдал, как случился пожар в одном из бумажных домов. Пожарная команда прибыла довольно скоро, но прежде чем они начали тушить огонь, им необходимо было заполнить акт о пожаре, протокол осмотра горящего объекта, формуляр запроса воды, разрешение на использование воды в немуниципальных целях и четырнадцать других документов. Дом сгорел полностью, но документация была в безупречном порядке.

Глава III
Автор знакомится с местной системой правосудия. Случай с башмачником. Бегство.

Наиболее поразительным было устройство правосудия. Суды в Процедурии работали непрерывно, однако ни одно дело не было завершено в течение последних двухсот лет. Каждое дело обрастало таким количеством сопроводительных документов, что для их хранения требовались отдельные здания, а для управления этими зданиями — отдельный штат чиновников, чья деятельность, в свою очередь, порождала новые документы.

Мне рассказали историю башмачника, который подал жалобу на соседа за то, что тот слишком громко чихал. Жалоба была подана при дедушке нынешнего башмачника. С тех пор дело разрослось до семнадцати тысяч томов, и в него были вовлечены жители шести окрестных деревень, двух островов, несколько покойников и один кот, который фигурировал в деле как свидетель.

Я провел на этом острове четыре месяца. Для того чтобы покинуть его, мне потребовалось заполнить сто шестнадцать формуляров, включая формуляр отказа от пребывания, формуляр подтверждения отказа, формуляр сожаления об отказе и формуляр отказа от формуляра сожаления.

Когда наконец мне удалось сесть в шлюпку, я оглянулся на остров и увидел, что он заметно осел — буквально погружался в море под тяжестью собственных бумаг. Чиновники на берегу, впрочем, этого не замечали. Они были заняты составлением акта о моем отбытии.

Добравшись до Англии, я рассказал об этом острове нескольким знакомым. Они слушали с интересом, но без удивления. Один из них — чиновник лондонской таможни — заметил, что в описании Процедурии он не нашел ничего необычного и что он с удовольствием переехал бы туда, если бы не необходимость заполнять формуляры для переезда.

К. проснулся оттого, что кто-то стоял над ним.

Не рядом — именно над ним, как будто потолок комнаты вдруг приобрел лицо. Это был чиновник. Маленький, с бледными руками и воротником, который казался слишком большим для его шеи, — или, вернее, шея казалась слишком маленькой для воротника, что, впрочем, одно и то же, хотя К. не мог бы сказать наверняка, потому что разница между этими двумя утверждениями, при всей их кажущейся симметрии, была, вероятно, принципиальна для кого-нибудь в Замке.

— Вы К.? — спросил чиновник.

— Да, — ответил К. и сел на кровати.

— Землемер?

— Землемер.

Чиновник кивнул. Не одобрительно и не осуждающе — просто кивнул, как кивает механизм, когда в него опускают монету. Затем он достал из портфеля — портфель был темной кожи, потертый, с медной застежкой, которая не закрывалась до конца, — стопку бумаг и принялся листать.

— Дело в том, — сказал чиновник, — что ваше прошение рассмотрено. Прошение от четырнадцатого числа, копия которого, заверенная Бюргелем, была направлена в секретариат Кламма, а оттуда — после надлежащей обработки — в подотдел регистрации земельных претензий, где оно пролежало некоторое время, и не потому, что было забыто, — ни в коем случае! — а потому, что подотдел в этот период проходил внутреннюю реорганизацию, связанную с пересмотром номенклатуры документов второй и третьей категории, к которой ваше прошение, строго говоря, не относилось, но могло бы относиться при определенных обстоятельствах, которые, к счастью или к несчастью — тут мнения расходятся — не наступили.

К. слушал. Он давно уже научился слушать так, как слушают шум воды: не вникая в каждое слово, но улавливая общее направление потока. Поток, как правило, шел по кругу.

— И каков результат? — спросил К.

Чиновник поднял глаза. В них было что-то — не удивление, нет, — скорее, мягкое разочарование, какое бывает у учителя, чей ученик задал вопрос, обнаруживающий полнейшее непонимание предмета.

— Результат? — переспросил чиновник. — Вы хотите знать результат?

— Да. Мое прошение — одобрено или отклонено?

Чиновник сложил бумаги. Потом разложил их снова. Потом снова сложил — но в другом порядке, так что верхний лист оказался внизу, а нижний — наверху, и К. подумал: а может быть, в этом и заключается весь процесс — бесконечное перекладывание одних и тех же страниц, каждый раз в новой последовательности, каждый раз — якобы другой документ.

— Видите ли, — сказал чиновник, и голос его стал мягче, почти доверительным, — понятия «одобрено» и «отклонено» несколько... как бы это выразить... устарели. Замок перешел на новую систему. Теперь прошения не одобряются и не отклоняются. Они — обрабатываются. Процесс обработки является непрерывным. Ваше прошение находится в состоянии обработки, и это, если позволите, наилучшее состояние, в каком прошение может находиться, потому что обработка означает, что им занимаются, в то время как одобрение или отклонение означало бы, что им перестали заниматься, а это, согласитесь, хуже.

К. встал. Ноги затекли — он спал прямо в одежде, на узкой кровати в трактире, и одеяло было влажным, и подушка пахла чужими волосами. Или своими. К этому моменту он прожил в деревне так долго, что его собственные волосы, его одежда, его запах — все стало частью этого места, как мох на камне.

— Мне нужно попасть в Замок, — сказал К.

— Да, — ответил чиновник. — Это известно.

— И?

— И вы стоите на верном пути. — Чиновник застегнул портфель (застежка, как и прежде, не закрылась). — Путь в Замок существует. Он задокументирован. Есть даже схема — семнадцатого года, и хотя с тех пор топография несколько изменилась, потому что была проведена малая перепланировка северо-западного крыла, а также демонтирован вспомогательный мост через ров, который, впрочем, никогда не использовался по назначению, — схема в целом остается действительной. При определенном допущении.

— Каком допущении?

— Что вы не будете ею пользоваться.

К. молчал.

— Это не парадокс, — поспешно добавил чиновник. — Схема верна, но предназначена для тех, кто уже находится в Замке. Для ориентации внутри. Для входа извне она не годится, потому что вход — это, строго говоря, не пространственная категория, а административная. Вы не входите в Замок — вам оформляют вход. Это разные процедуры, хотя результат... — он помедлил, как если бы сам запутался, но тут же выправился: — хотя результат, безусловно, совпадает. Или совпал бы. Если бы вопрос о результате стоял. Но он, как я уже объяснил, не стоит.

Чиновник направился к двери. На пороге обернулся.

— Ах, и еще. Вам назначен помощник. Некий Варнава — вы, кажется, знакомы. Он будет приносить вам сообщения из Замка. Регулярность доставки... ну, регулярность — понятие относительное. Скажем так: сообщения будут приходить. Когда — зависит от обстоятельств. Каких — выяснится по мере поступления.

Он ушел. Дверь закрылась. Не хлопнула, нет — закрылась ровно, тихо, как закрывается глава в книге.

К. сел обратно на кровать.

Внизу, в трактире, кто-то двигал мебель — скрежет ножек по каменному полу. Хозяйка, наверное. Или один из помощников — тех двоих, которых К. давно перестал различать, потому что они сами, казалось, не считали нужным различаться. Они были — функция. Два проявления одной и той же бесполезности.

К. подошел к окну.

За окном лежал снег — ровный, плотный, белый, как чистый бланк. Замок был там, наверху. К. видел его каждый день. Башни. Крыши. Стены. Иногда ему казалось, что Замок приближается — не физически, а как-то иначе; как приближается мысль, которую не можешь додумать, — вот она уже почти здесь, уже почти сформулирована, но всегда — всегда — в последний момент расплывается.

А может быть, подумал К., Замок и был — мыслью. Недодуманной, общей, ничьей мыслью, которая повисла над деревней, и все смотрели на нее снизу, и все о ней говорили, и никто — ни единый человек — не знал, о чем именно.

Фрида вошла без стука. Она делала так всегда — не из бесцеремонности, а потому что дверь в их отношениях давно перестала быть границей.

— Тебя опять искали, — сказала она.

— Кто?

— Не знаю. Кто-то. Мальчик из канцелярии. Или не мальчик. Маленький. С портфелем.

— Он уже был здесь.

— Другой.

К. посмотрел на нее. Фрида стояла у двери и выглядела так, как выглядят люди, которые давно перестали ждать чего бы то ни было, но еще не научились не ждать. Промежуточное состояние. Как прошение в обработке.

— Ты когда-нибудь была в Замке? — спросил К.

Фрида не ответила. Она подошла к окну, встала рядом с ним, и они оба смотрели вверх — на башни, на крыши, на стены, которые в утреннем свете казались ближе, чем когда-либо.

— Иногда, — сказала Фрида, не поворачиваясь, — мне кажется, что Замка нет.

— А что есть?

— Дорога. Дорога, которая ведет вверх. Только дорога.

К. промолчал. За окном маленький чиновник шел по снегу прочь от трактира. Портфель болтался в руке. Застежка поблескивала. Следы на снегу были ровные, одинаковые, как строчки в казенном формуляре.

К. оделся. Вышел.

Снег скрипел.

Дорога вела вверх.

Она всегда вела вверх.

К. проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Это был Варнава — или нет, не Варнава; человек стоял в темноте, и К. видел только очертания шляпы, нелепо высокой, будто карнавальной. «Вас вызывают», — сказал человек, и голос его был сухой, как бумага, которую рвут надвое.

К. сел на кровати. Холод. Ноги босые, пол ледяной, половицы скрипнули — всё как обычно в этой проклятой гостинице, где каждая ночь похожа на предыдущую, а утро никогда по-настоящему не наступает.

«Вызывают — куда?» — спросил К., и собственный голос показался ему чужим, принадлежащим кому-то, кто задавал подобные вопросы уже тысячу раз и давно перестал ждать ответа.

Человек в шляпе молчал. Потом повернулся и вышел, оставив дверь открытой. В коридоре тянуло гарью — кто-то опять жёг бумаги в печи на первом этаже; хозяйка или её помощница, или один из бесчисленных слуг Замка, которые появлялись и исчезали, точно их выдувало сквозняком.

К. оделся. Руки тряслись — не от страха, нет; от того странного возбуждения, которое охватывало его всякий раз, когда Замок подавал признаки жизни. Это было как... ну, как дёрганье рыболовной лески — неизвестно, рыба ли на крючке или просто течение.

Он вышел.

Деревня лежала в предрассветных сумерках, и снег скрипел под сапогами так громко, что К. казалось — его слышат все. Дома стояли тёмные, слепые; ни одного огонька. Только далеко, на холме, в окнах Замка горело что-то — не свет, а скорее отсутствие темноты, если такое возможно. К. много раз пытался определить, что именно он видит, когда смотрит на Замок ночью, и каждый раз приходил к выводу, что определить невозможно.

Человек в шляпе шёл впереди. Не оглядывался.

«Послушайте, — сказал К., ускоряя шаг, — я имею право знать, кто меня вызывает. Кламм? Или кто-то из канцелярии?»

Никакого ответа. К. почувствовал раздражение — тупое, привычное, почти уютное в своей бессмысленности. За месяцы, проведённые в деревне, он научился носить это раздражение как старый пиджак; оно не жало, не давило, просто было на нём всегда.

Они свернули. К. ожидал, что человек поведёт его к мосту — обычным путём, — но вместо этого они пошли между домами, по узкой тропинке, которой К. раньше не видел. Хотя — мог и видеть; деревня постоянно менялась, тропинки появлялись и исчезали, заборы перемещались на метр влево или вправо, и никто не считал нужным это объяснять.

«Новая дорога?» — спросил К.

Молчание.

Тропинка вела вверх. Круто вверх. Снег здесь был глубже — по колено — и К. проваливался, цеплялся за ветки, которые царапали лицо. Человек в шляпе, однако, шагал легко, будто по мостовой; снег не проминался под его ногами, и К. подумал — вяло, без удивления — что, возможно, этот человек не имеет веса. Или не имеет ног. Или не существует. В этой деревне подобные мысли давно перестали казаться безумными.

Они поднимались минут двадцать. Или час. К. не знал; он потерял часы ещё на второй неделе — Фрида сказала, что часы здесь «не нужны», и забрала их куда-то, и он не стал спорить, потому что спорить с Фридой было так же бесполезно, как спорить с Замком, с той разницей, что Фрида хотя бы отвечала.

Фрида.

Он не думал о ней уже... сколько? Дни смешались. Она ушла к Иеремии, или вернулась к Кламму, или — третий вариант — просто перестала существовать, как перестают существовать персонажи сна, когда сновидец переключается на другой сюжет. К. предпочитал третий вариант. Он был наименее болезненным.

Тропинка кончилась.

К. стоял перед стеной. Настоящей стеной — каменной, серой, уходящей вверх и теряющейся в темноте. Стена Замка. Он коснулся её ладонью; камень был тёплый. Не просто тёплый — горячий, как тело живого существа, как бок лошади после долгого бега. К. отдёрнул руку.

«Войдите», — сказал кто-то.

Не человек в шляпе. Тот исчез — когда? К. не заметил. Голос шёл сверху, или изнутри стены, или отовсюду разом.

В стене обнаружилась дверь. Низкая, узкая; К. пришлось нагнуться. За дверью — коридор, освещённый тусклыми лампами. Пахло бумагой и чем-то сладковатым — то ли воском, то ли старым деревом. Коридор был длинный; К. шёл, и двери по обеим сторонам были закрыты, и за каждой слышались звуки — скрип перьев, шелест страниц, иногда — покашливание. Канцелярия. Он был внутри Замка.

Внутри.

К. остановился. Ноги ослабели. Не от усталости — от осознания. Сколько месяцев он добивался этого, сколько унижений перенёс, сколько бессмысленных разговоров провёл с помощниками, секретарями, хозяевами гостиниц, случайными прохожими, — и вот он здесь. Внутри. Так просто. Шляпа, тропинка, дверь.

Подозрительно просто.

Он пошёл дальше. Коридор разветвлялся — налево, направо, ещё раз налево. К. выбирал наугад. Все двери одинаковые. Все звуки одинаковые. Он мог бы идти вечно.

Одна дверь была приоткрыта.

К. заглянул. Комната, заваленная бумагами — стопки от пола до потолка, целые башни из папок и конвертов. За столом сидел человек. Маленький, лысый, в очках; он писал что-то и не поднял головы.

«Вы — землемер?» — спросил он.

«Да», — сказал К., и слово вышло хриплым.

«Садитесь».

Стула не было. К. огляделся. Человек за столом по-прежнему не смотрел на него.

«Стул...» — начал К.

«Его принесут».

Никто ничего не принёс. К. стоял. Прошла минута, другая, пять. Человек писал. Перо скрипело. Бумаги шуршали. К. чувствовал, как возвращается — нет, не раздражение; что-то хуже. Понимание. Медленное, тяжёлое, как камень, который кладут на грудь.

Он попал внутрь. Да. Но «внутри» было точно так же, как «снаружи». Та же бюрократия, те же невидимые стулья, те же люди, которые не смотрят в глаза. Замок не был чем-то отдельным от деревни. Деревня была Замком. Замок был деревней. Границы не существовало — вот что; граница была выдумкой, необходимой для того, чтобы кто-то вроде К. мог стремиться её пересечь и тем самым поддерживать систему.

«Ваше дело рассмотрено, — сказал человек, не поднимая головы. — Результат будет направлен в соответствующую инстанцию. Вам сообщат».

«Когда?»

«Вам. Сообщат».

К. стоял ещё несколько секунд. Потом повернулся и пошёл к выходу. Коридор. Двери. Скрип перьев за ними.

Он нашёл ту низкую дверь в стене и вышел наружу. Рассвет. Снег порозовел. Деревня внизу — маленькая, жалкая, прижавшаяся к холму, — выглядела так, будто спала. Или притворялась спящей.

К. стоял на снегу и смотрел вниз. В кармане что-то зашуршало. Он сунул руку — бумага. Сложенная вчетверо. Он не помнил, чтобы кто-то давал ему бумагу. Развернул.

Пустая.

Обе стороны — пустые.

К. засмеялся. Звук вышел странный — короткий, каркающий, совершенно чужой; он сам испугался этого смеха. Потом сложил бумагу обратно, сунул в карман и начал спускаться.

Внизу дымила труба гостиницы. Видимо, хозяйка уже встала. Будет завтрак — холодный, как всегда, — и разговоры, и кто-нибудь спросит, где он был, и он не будет знать, что ответить.

Или не спросит. Скорее всего — не спросит. Здесь не принято спрашивать о том, на что нет ответа. А ответа, как теперь знал К., нет ни на что.

В Петербурге — надо полагать, что именно в Петербурге, хотя автор не может ручаться за это с той же уверенностью, с какой ручается, скажем, аптекарь за состав своего пластыря, — итак, в Петербурге дела с привидениями приняли оборот неожиданный.

Привидение с усами, то самое, которое напугало коломенского будочника до полного онемения конечностей, не только не исчезло, как полагалось бы всякому порядочному привидению после первого появления, но стало являться с такой регулярностью, что некоторые чиновники, служившие в дальних присутственных местах, начали учитывать его в своих вечерних маршрутах. Один столоначальник, фамилию которого мы умолчим из деликатности — скажем только, что фамилия его оканчивалась на «ов», как, впрочем, и фамилии большинства столоначальников, — так вот этот столоначальник, возвращаясь по вечерам со службы, делал крюк в полторы версты исключительно для того, чтобы не проходить мимо Обухова моста, где привидение, по слухам, имело обыкновение стоять, подбоченясь и поглаживая свои необыкновенные усы.

Полиция — надо отдать ей должное — реагировала. То есть она реагировала в том смысле, в каком вообще способна реагировать петербургская полиция: была составлена бумага.

Бумага эта, озаглавленная «О принятии мер к пресечению неосновательных явлений призрачного свойства в ночное время суток», прошла, как водится, через шесть рук, была переписана набело, потом еще раз переписана, потому что переписчик посадил кляксу на слове «призрачного» — что, впрочем, имело некий символический смысл, которого переписчик не оценил, — и в конце концов легла на стол к одному значительному лицу. Не к тому значительному лицу — то значительное лицо, как известно, после истории с шинелью Акакия Акакиевича получило такой удар по нервам, что стало несколько осторожнее в обращении с просителями и даже два раза сказало «пожалуйста», чем повергло своих подчиненных в состояние, близкое к обмороку. Нет, бумага легла на стол к другому значительному лицу, которое было значительно по-своему, то есть имело большой живот, толстую шею и привычку говорить: «Это не по моей части», — после чего бумага немедленно перекочевывала на чей-нибудь еще стол.

Так эта бумага и путешествовала. Из канцелярии — в департамент. Из департамента — обратно в канцелярию, но уже другую. Оттуда — в комиссию, которую учредили специально для рассмотрения дел, не подлежащих рассмотрению ни в одной из существующих канцелярий. Комиссия эта заседала по четвергам в помещении, арендованном у отставного штабс-капитана, и состояла из четырех человек, каждый из которых был уверен, что именно он — председатель.

Между тем привидение вело себя все безобразнее.

Нет, шинели оно больше не снимало — к чему шинели, когда у тебя такие усы? — но зато повадилось заглядывать в окна присутственных мест и делать такие рожи, от которых у писцов тряслись руки и портился почерк. Один коллежский регистратор, человек тихий и богобоязненный, увидев привидение в окне третьего этажа (а присутственное место помещалось именно на третьем этаже, что делало появление привидения особенно необъяснимым с точки зрения физики, но вполне объяснимым с точки зрения Петербурга), — так вот, этот коллежский регистратор уронил перо, затем стул, затем себя со стула, и в таком порядке его и обнаружили — на полу, без чувств, с выражением лица, которое можно было бы назвать ужасом, если бы слово «ужас» не было так затерто от частого употребления.

Начальство забеспокоилось. Начальство вообще беспокоится только тогда, когда портится почерк, потому что испорченный почерк означает испорченные бумаги, а испорченные бумаги означают, что кому-то придется их переписывать, а переписывание — это время, а время — это... впрочем, что такое время в Петербурге, никто толком не знал, но расходовать его попусту не полагалось.

Была учреждена вторая комиссия.

Вторая комиссия заседала по вторникам и немедленно вступила в конфликт с первой комиссией, заседавшей по четвергам, относительно того, какая из двух комиссий является настоящей, а какая — самозванкой. Конфликт этот вылился в переписку объемом в двадцать три листа, причем каждая из сторон ссылалась на параграфы, которых не существовало, и указы, которые были отменены еще при Павле Петровиче.

А привидение — что привидение? Привидение стояло на мосту, поглаживало усы и, кажется, ухмылялось.

Один чиновник — не чиновник даже, а так, мелкая сошка, из тех, о ком забывают на следующий день после похорон, — однажды вечером, набравшись храбрости (или, что вернее, набравшись чего-то совсем другого в трактире на Мещанской), подошел к привидению и спросил напрямик:

— Вы, собственно, чего тут стоите?

Привидение поглядело на него сверху вниз — а глядеть ему было откуда, потому что ростом оно было, как уже упоминалось, весьма значительно — и ответило:

— А ты, собственно, кто?

— Губернский секретарь Чмыхов, — отвечал чиновник, и ноги у него задрожали, но он устоял, что делает ему честь.

— Чмыхов, — повторило привидение задумчиво. — Чмыхов. Шинель у тебя есть?

— Есть. Старенькая.

— Старенькую не возьму, — сказало привидение и отвернулось с таким видом, с каким отворачивается генерал от неудачно поданного рапорта.

Чмыхов постоял еще минуту — или три, или полминуты, потому что время вблизи привидения вело себя странно, как ведет себя стрелка компаса вблизи магнита, — а потом ушел. И, как ни удивительно, лег спать совершенно спокойно, если не считать того, что ему приснился поросенок, тот самый, который когда-то сшиб будочника, но поросенок был теперь с усами, и усы эти были как у привидения, и поросенок говорил голосом столоначальника: «Это не по моей части».

Утром Чмыхов проснулся, выпил воды, потер лоб и решил, что все ему приснилось — и привидение, и поросенок, и усы. Но шинель свою — старенькую, на вате, с заплатой на левом локте — он с того дня носил с каким-то новым чувством. Не то чтобы гордость. Не то чтобы страх. Что-то среднее, чему он не знал названия, как не знал названия многим вещам, потому что образование его было скудно, а словарный запас ограничивался канцелярскими формулами и двумя десятками ругательств, унаследованных от батюшки.

Но шинель — шинель теперь была не просто шинель. Она была доказательством того, что он, Чмыхов, существует. Что он — не привидение. Что он — живой. И что даже привидение — пусть огромное, пусть с усами, пусть с таким кулаком, какого и у живых не найдешь — не захотело у него эту шинель отнять.

Это, если подумать, было даже обидно.

А привидение — привидение все стояло на мосту. И комиссии заседали. И бумаги путешествовали из канцелярии в канцелярию. И усы его, огромные и черные, покачивались на ветру, который дул с Невы, — холодный, мокрый, насквозь петербургский ветер, от которого не спасает никакая шинель.

Никакая.

Когда я закричал: Матушка, спаси твоего бедного сына, мир, как бумага, сложился вчетверо и расправился уже в другом свете. Надо мной висел ровный белый квадрат, похожий на канцелярское окно, только без ставен; в углу мигал красный огонек, словно чья-то маленькая всевидящая печать. Я решил, что это новая испанская инквизиция, куда меня перевели по высочайшему повелению.

Мне выдали тонкую тетрадь с надписью Дневник состояния и велели писать ежедневно, чтобы, по словам врача, разгрузить голову. Странное выражение: будто голова моя телега с казенным кирпичом. Я принял тетрадь с достоинством и поставил дату: 86-е мартобря 2026 года, по королевскому счету.

Утром явился доктор в очках без оправы, за ним сестра с планшетом.
— Фамилия?
— Испанская.
— Имя?
— Фердинанд Восьмой.
Сестра не удивилась и нажала пальцем на стекло, будто запечатала мой ответ сургучом.
— А в паспорте кто?
— Паспорт похищен государственными изменниками, — сказал я. — Но если вы откроете архивы, там все сказано.
Доктор кивнул так участливо, что я сразу ему не поверил.

В коридоре у них заведена электронная очередь: над дверью пищит табло, и каждый идет по номеру, как прошение по инстанциям. Я сперва рассмеялся, потом испугался: это же высшая форма канцелярии, где даже сумасшествие принимает талон и сидит на пластиковом стуле, пока его не вызовут.

Соседом моим оказался бывший налоговый инспектор, человек тихий и поучительный. Ночью он шептал:
— Главное — пароль не забыть. Кто пароль потерял, того в жизни не существует.
Я спросил:
— Какой пароль?
— От личного кабинета, — отвечал он и прятал голову под одеяло, будто там находилась граница государства.
Я не спал до рассвета и думал: может, и мое королевство заперто не на ключ, а на пароль.

На третий день санитар оставил у постели телефон, черный, как министерская тайна. Я открыл в нем приложение с гербом и стал подавать прошение о восстановлении в правах испанского престола. Поля были составлены каверзно: укажите СНИЛС, ИНН, код подразделения. До чего дошли министры! Они требуют от короля цифры, чтобы убедиться, что он король.

Я вписал все, что пришло в голову, и отправил. Через минуту получил ответ: Услуга временно недоступна. Повторите попытку позднее. Эти слова поразили меня своей ледяной вежливостью. В старые времена меня били палками; теперь меня бьют уведомлениями.

Вечером сестра Наталья принесла лекарства.
— Аксентий Иванович, не спорьте, выпейте.
— Не называйте меня этим канцелярским именем.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда просто выпейте, чтобы меньше болела голова.
В ее голосе не было ни насмешки, ни приказа. Я вдруг увидел, что у нее усталые руки и треснувшая кожа у ногтей, как у прачки, а не у палача. И мне стало стыдно, будто я накричал на бедного писаря.

Через неделю нас повели на групповую беседу. Психолог, молодой человек в дорогих кроссовках, говорил о принятии реальности. Реальность, по его словам, это то, что можно разделить с другими. Я спросил:
— А если я разделил с другими только страх?
Он замолчал. Налоговый инспектор рядом прошептал:
— Страх тоже услуга, только платная.
Все засмеялись, и я вместе с ними; смех вышел хриплый, но человеческий.

В ту ночь мне приснились две собаки из прежней моей жизни. Они сидели у двери и не писали писем, а просто смотрели, как смотрят существа, которые давно все поняли про нас. Утром я попросил у Натальи еще бумагу.
— Будете жалобу писать?
— Нет. Историю.
— Про кого?
— Про человека, который слишком хотел быть кем-то другим и чуть не потерял свое собственное имя.

К концу месяца доктор снова спросил:
— Как вас зовут?
Я долго молчал. Внутри меня поднялись и испанские трубы, и канцелярские скрипы, и крик из темного прошлого. Потом я сказал:
— Аксентий Иванович Поприщин.
И добавил, сам не зная зачем:
— Но иногда, по вечерам, разрешайте мне быть Фердинандом. Только недолго.
Доктор улыбнулся впервые по-настоящему:
— Если недолго — можно.

Сейчас я пишу это у окна комнаты отдыха. За стеклом мокрый петербургский снег, автобусы, люди в наушниках; никто не знает, что рядом с ними живет бывший король без королевства. И все-таки я уже не кричу в пустоту. Когда становится особенно тяжело, я тихо шепчу: Матушка, пожалей. И голос этот, кажется, возвращается ко мне не из далекой деревни и не из Испании, а изнутри, как последний, но верный приказ: жить.