Лента контента

Между тем, покуда столичные обыватели крестились на ночь и поспешно запирали парадные двери на два, а кто и на три засова, в одном из дальних, ничем не примечательных департаментов нашей северной столицы случилось происшествие, о котором не было сказано ни в «Северной пчеле», ни даже в «Санкт-Петербургских ведомостях», и о котором узнал я случайно, от одного отставного титулярного советника, любителя нюхательного табаку и преферанса по маленькой.

А именно: в ночь с пятницы на субботу, в самое глухое время — когда часы на каланче пробили три и тотчас, словно устыдившись своей смелости, замолчали, — у дверей квартиры некоего Прохора Никифоровича Перепелкина, помощника столоначальника, обнаружилась преогромная, новехонькая, на белой заячьей подкладке шинель.

Шинель эта стояла. Именно так — стояла, прислонясь к косяку, словно живой человек, который притомился и решил передохнуть, не входя, впрочем, в самую квартиру по причинам, ему одному ведомым. Воротник ее был поднят. Рукава висели как будто пустые, а как будто и нет.

Прохор Никифорович, человек, надобно заметить, во всех отношениях положительный, страдавший лишь некоторою склонностью к домашним наливкам и вистам по копейке, обнаружив сие явление, поначалу подумал, что это шутка квартирной хозяйки или, может быть, шалость соседского отрока, известного в околотке безобразника. Но, протерев глаза и приглядевшись пристальнее, он усомнился — а усомнясь, и вовсе оробел.

Ибо шинель — пошевелилась.

Не так, как шевелится вещь от сквозняка; а так, как шевелится живое существо, обдумывающее свое положение. Воротник ее слегка наклонился — словно прислушиваясь; правый рукав чуть качнулся — словно нащупывая в потемках перила.

— Тьфу ты, господи помилуй! — сказал Прохор Никифорович и попятился.

И тогда шинель — не сходя, впрочем, с места — произнесла тихим, но чрезвычайно явственным голосом:
— Прохор Никифорович, окажите божескую милость.

Здесь надобно сделать небольшое отступление. Дело в том, что в Петербурге, как известно всякому, кто прожил в нем более одной зимы, привидения сделались за последнее время предметом не столько ужаса, сколько легкого светского любопытства. На Бородинской уже целый месяц являлась барыня в чепце, требовавшая возврата проигранных в карты двенадцати рублей с полтиною; на Гороховой — некий ротмистр без одного эполета; а у Калинкина моста, как все помнят, еще с прошлой осени бродил тот самый, длиннорукий, с преогромными усами, что отнял шинель у одного значительного лица. Так что, в сущности, удивляться было особенно нечему.

Удивительно было одно: что обращалось привидение лично к Прохору Никифоровичу, человеку, в общем-то, безобидному и никаких шинелей ни у кого не отнимавшему.

— Чем же я… могу? — выговорил он, прижимаясь спиною к стене и нащупывая позади себя дверную ручку.

— А вот чем, — отвечала шинель доверительно. — Я, видите ли, в нынешнем своем положении пребываю по причине, мне самой не вполне известной. Возможно, по причине несправедливости. А возможно, по причине привычки. Привычка, Прохор Никифорович, есть великая сила; и привычка таскать с прохожих верхнее платье, единожды заведшись, не оставляет, знаете ли, ни в гробу, ни вне оного.

Прохор Никифорович молчал. Молчал и думал о том, что в кладовке у него, за мешком с сушеными грибами, лежит старая, еще батюшкина двустволка, из которой, впрочем, в последний раз стреляли при покойном государе Александре Павловиче.

— Так вот, — продолжала шинель, — не сочтите за дерзость, а я, надо сказать, утомилась. Шестой год хожу. Снегу по щиколотку, ветру в воротник, а отдохнуть — негде. И прошу вас единственно об одном: возьмите меня к себе. На вешалку. До утра. И, ежели возможно, не выгоняйте.

Тут уж Прохор Никифорович, человек, как было сказано, положительный, рассердился. То есть не то чтобы рассердился по-настоящему — на привидение всерьез сердиться не приходится — а так, для порядка.
— Помилуйте, — сказал он. — Какая же это будет жизнь, если у меня в передней станет ночевать привидение? Меня же супруга со свету сживет. И, наконец, что скажут в департаменте?

— В департаменте, — мягко возразила шинель, — ничего не скажут. В департаменте, Прохор Никифорович, давно уж никто никому ничего не говорит — все только пишут, и то с описками.

Против сего возразить было нечего.

Короче говоря — а длинно говорить тут и не следует, ибо ночь была холодная, а перо мое успело порядком притупиться — кончилось дело тем, что Прохор Никифорович, перекрестясь трижды и пробормотав «Да воскреснет Бог», впустил шинель к себе в переднюю и повесил ее на крюк рядом с собственным форменным пальтецом. Шинель повисла смирно, аккуратно расправив полы, и тотчас как бы задремала — по крайней мере, рукава ее перестали шевелиться.

С тех пор и поныне у Калинкина моста, равно как и у Обухова, никаких привидений с преогромными усами не показывается. А Прохор Никифорович всякий вечер, возвращаясь со службы, снимает картуз, кланяется крюку в передней и говорит:
— Доброго здоровья вам, Акакий Акакиевич.

На что шинель отвечает едва слышным шорохом сукна — что, по мнению хозяина, означает: и вам того же, сударь, и вам того же.

В Петербурге — надо полагать, что именно в Петербурге, хотя автор не может ручаться за это с той же уверенностью, с какой ручается, скажем, аптекарь за состав своего пластыря, — итак, в Петербурге дела с привидениями приняли оборот неожиданный.

Привидение с усами, то самое, которое напугало коломенского будочника до полного онемения конечностей, не только не исчезло, как полагалось бы всякому порядочному привидению после первого появления, но стало являться с такой регулярностью, что некоторые чиновники, служившие в дальних присутственных местах, начали учитывать его в своих вечерних маршрутах. Один столоначальник, фамилию которого мы умолчим из деликатности — скажем только, что фамилия его оканчивалась на «ов», как, впрочем, и фамилии большинства столоначальников, — так вот этот столоначальник, возвращаясь по вечерам со службы, делал крюк в полторы версты исключительно для того, чтобы не проходить мимо Обухова моста, где привидение, по слухам, имело обыкновение стоять, подбоченясь и поглаживая свои необыкновенные усы.

Полиция — надо отдать ей должное — реагировала. То есть она реагировала в том смысле, в каком вообще способна реагировать петербургская полиция: была составлена бумага.

Бумага эта, озаглавленная «О принятии мер к пресечению неосновательных явлений призрачного свойства в ночное время суток», прошла, как водится, через шесть рук, была переписана набело, потом еще раз переписана, потому что переписчик посадил кляксу на слове «призрачного» — что, впрочем, имело некий символический смысл, которого переписчик не оценил, — и в конце концов легла на стол к одному значительному лицу. Не к тому значительному лицу — то значительное лицо, как известно, после истории с шинелью Акакия Акакиевича получило такой удар по нервам, что стало несколько осторожнее в обращении с просителями и даже два раза сказало «пожалуйста», чем повергло своих подчиненных в состояние, близкое к обмороку. Нет, бумага легла на стол к другому значительному лицу, которое было значительно по-своему, то есть имело большой живот, толстую шею и привычку говорить: «Это не по моей части», — после чего бумага немедленно перекочевывала на чей-нибудь еще стол.

Так эта бумага и путешествовала. Из канцелярии — в департамент. Из департамента — обратно в канцелярию, но уже другую. Оттуда — в комиссию, которую учредили специально для рассмотрения дел, не подлежащих рассмотрению ни в одной из существующих канцелярий. Комиссия эта заседала по четвергам в помещении, арендованном у отставного штабс-капитана, и состояла из четырех человек, каждый из которых был уверен, что именно он — председатель.

Между тем привидение вело себя все безобразнее.

Нет, шинели оно больше не снимало — к чему шинели, когда у тебя такие усы? — но зато повадилось заглядывать в окна присутственных мест и делать такие рожи, от которых у писцов тряслись руки и портился почерк. Один коллежский регистратор, человек тихий и богобоязненный, увидев привидение в окне третьего этажа (а присутственное место помещалось именно на третьем этаже, что делало появление привидения особенно необъяснимым с точки зрения физики, но вполне объяснимым с точки зрения Петербурга), — так вот, этот коллежский регистратор уронил перо, затем стул, затем себя со стула, и в таком порядке его и обнаружили — на полу, без чувств, с выражением лица, которое можно было бы назвать ужасом, если бы слово «ужас» не было так затерто от частого употребления.

Начальство забеспокоилось. Начальство вообще беспокоится только тогда, когда портится почерк, потому что испорченный почерк означает испорченные бумаги, а испорченные бумаги означают, что кому-то придется их переписывать, а переписывание — это время, а время — это... впрочем, что такое время в Петербурге, никто толком не знал, но расходовать его попусту не полагалось.

Была учреждена вторая комиссия.

Вторая комиссия заседала по вторникам и немедленно вступила в конфликт с первой комиссией, заседавшей по четвергам, относительно того, какая из двух комиссий является настоящей, а какая — самозванкой. Конфликт этот вылился в переписку объемом в двадцать три листа, причем каждая из сторон ссылалась на параграфы, которых не существовало, и указы, которые были отменены еще при Павле Петровиче.

А привидение — что привидение? Привидение стояло на мосту, поглаживало усы и, кажется, ухмылялось.

Один чиновник — не чиновник даже, а так, мелкая сошка, из тех, о ком забывают на следующий день после похорон, — однажды вечером, набравшись храбрости (или, что вернее, набравшись чего-то совсем другого в трактире на Мещанской), подошел к привидению и спросил напрямик:

— Вы, собственно, чего тут стоите?

Привидение поглядело на него сверху вниз — а глядеть ему было откуда, потому что ростом оно было, как уже упоминалось, весьма значительно — и ответило:

— А ты, собственно, кто?

— Губернский секретарь Чмыхов, — отвечал чиновник, и ноги у него задрожали, но он устоял, что делает ему честь.

— Чмыхов, — повторило привидение задумчиво. — Чмыхов. Шинель у тебя есть?

— Есть. Старенькая.

— Старенькую не возьму, — сказало привидение и отвернулось с таким видом, с каким отворачивается генерал от неудачно поданного рапорта.

Чмыхов постоял еще минуту — или три, или полминуты, потому что время вблизи привидения вело себя странно, как ведет себя стрелка компаса вблизи магнита, — а потом ушел. И, как ни удивительно, лег спать совершенно спокойно, если не считать того, что ему приснился поросенок, тот самый, который когда-то сшиб будочника, но поросенок был теперь с усами, и усы эти были как у привидения, и поросенок говорил голосом столоначальника: «Это не по моей части».

Утром Чмыхов проснулся, выпил воды, потер лоб и решил, что все ему приснилось — и привидение, и поросенок, и усы. Но шинель свою — старенькую, на вате, с заплатой на левом локте — он с того дня носил с каким-то новым чувством. Не то чтобы гордость. Не то чтобы страх. Что-то среднее, чему он не знал названия, как не знал названия многим вещам, потому что образование его было скудно, а словарный запас ограничивался канцелярскими формулами и двумя десятками ругательств, унаследованных от батюшки.

Но шинель — шинель теперь была не просто шинель. Она была доказательством того, что он, Чмыхов, существует. Что он — не привидение. Что он — живой. И что даже привидение — пусть огромное, пусть с усами, пусть с таким кулаком, какого и у живых не найдешь — не захотело у него эту шинель отнять.

Это, если подумать, было даже обидно.

А привидение — привидение все стояло на мосту. И комиссии заседали. И бумаги путешествовали из канцелярии в канцелярию. И усы его, огромные и черные, покачивались на ветру, который дул с Невы, — холодный, мокрый, насквозь петербургский ветер, от которого не спасает никакая шинель.

Никакая.