Лента контента

Поздней осенью, когда в Дялиже рано темнеет, доктор Старцев ехал в тройке и сердился на грязь и сырость. В кармане лежала записка от Туркиных: «Если можете, приезжайте сегодня. Очень нужно». Вспоминая прежние вечера у них, он чувствовал уже не волнение, а усталость.

Дом Туркиных постарел: у крыльца осыпалась штукатурка, в передней пахло валерьянкой и пылью. Иван Петрович встретил его тихо: - Рад, что приехали. У Веры Иосифовны опять сердце. И после паузы добавил: - Катя тоже дома, из Москвы вернулась.

Вера Иосифовна лежала на диване, покрытая пледом, и держала у виска салфетку с одеколоном. Увидев Старцева, она попыталась улыбнуться: - Вот и наш спаситель. Он сел, послушал пульс, выписал обычные капли и подумал, что лечит ее уже десятый год одним и тем же и что боль, вероятно, давно живет не в сердце, а в привычке быть больной.

Из соседней комнаты доносились гаммы. Старцев вздрогнул. Так же, как много лет назад, Екатерина Ивановна брала трудные пассажи медленно, упрямо, будто пробивала стену. Только теперь в этой игре не было дерзости юности; слышалось не обещание, а спор с судьбой, который ведется давно и без надежды.

За чаем она вошла бледная, худее прежнего, с теми же большими глазами. - Здравствуйте, Дмитрий Ионыч, - сказала она и тотчас смутилась, поправившись: - Дмитрий Старцев. Простите, по-старому. Он кивнул. Ему вдруг стало досадно, что от простого имени, давно прилипшего к нему в городе, ему сделалось больно, как от насмешки.

- В Москве не вышло? - спросил он, глядя на чашку. - Не вышло, - ответила она спокойно. - Там много настоящих, а я оказалась из провинциальных мечтательниц. Теперь учу девочек. Они старательные, но когда играют, у всех одно и то же лицо, будто просят разрешения жить. Она говорила просто, без жалоб, и эта простота раздражала Старцева сильнее любого пафоса.

После ужина Иван Петрович по привычке попытался острить, но сам же и закашлялся. Вечер распался раньше времени. Когда Старцев собирался уходить, Екатерина Ивановна вышла с ним на крыльцо. Дождь шел мелкий, холодный. - Скажите, - спросила она, - вы счастливы? Он хотел ответить грубо, чтобы скорее кончить разговор, и уже приготовил: «Счастье не для нашего возраста», но неожиданно для себя сказал правду: - Я привык.

Она стояла молча, прижимая шаль к горлу. - Привыкнуть страшнее, чем страдать, - тихо проговорила она. - Вы когда-то были смелее. Он усмехнулся: - Когда-то и вы собирались стать великой пианисткой. Они посмотрели друг на друга с усталой вежливостью людей, которые могли бы изменить жизнь, но не изменили и теперь бережно носят свои поражения, как приличные пальто.

На обратном пути Старцев велел кучеру ехать медленно. Дорога блестела от воды, фонари расплывались. Ему вспоминалась та лунная ночь на кладбище, когда он ждал ее, молодую, легкую, с вызывающим смехом. Тогда ему казалось, что жизнь еще обещает. Теперь он вынул из кармана толстый бумажник, пересчитал деньги и вдруг почувствовал, как это движение сделалось у него таким же автоматическим, как дыхание.

Дома в приемной уже сидел новый земский врач, только что назначенный в уезд, худой юноша с живыми глазами. - Простите, что поздно, хотел познакомиться, - сказал он. - Мне говорили, вы лучший здесь. Старцев снял шубу, тяжело опустился в кресло и долго рассматривал молодое лицо, в котором было столько ненужной, как ему казалось, горячности.

- Скажите, на что прежде всего беречь силы? - спросил юноша. - На работу? На людей? На себя? Старцев хрипло засмеялся. - Берегите не силы, батенька. Берегите сердце, пока оно не обросло жиром. Юноша не понял, смутился, поблагодарил и ушел.

Оставшись один, Старцев долго сидел в темноте, не зажигая лампы. С улицы доносился редкий стук колес, где-то далеко продолжали играть гаммы, и ему чудилось, что город медленно, день за днем, превращает всякого живого человека в удобного, сытого и ненужного самому себе. Он встал, подошел к зеркалу, увидел тяжелое, чужое лицо и отвернулся. Наутро он снова поехал принимать больных.

Прошло, если не ошибаюсь, года три после той осенней поездки, когда я в последний раз стоял у могилы Самсона Вырина. Служебные дела опять занесли меня на ту же дорогу. Я не без волнения велел ямщику сворачивать к знакомой станции, хотя и уверял себя, что еду туда из одного любопытства, столь естественного для всякого праздного путешественника.

Станцию я едва узнал. На месте старого домика стоял новый, крашеный, с голубыми ставнями; в сенях пахло дегтем и свежими яблоками. Вместо слепого старика меня встретила полная хозяйка в ситцевом платке и мальчик лет двенадцати, бойкий и курносый. Я спросил, не осталось ли здесь кого из прежних жильцов.

— Из прежних? — переспросила хозяйка. — Да кто ж их теперь вспомнит. Разве что могилка за церковью, вон та, где барыня каждый год служит панихиду.
— Какая барыня?
— А та самая, что когда-то отсюда сбежала. Теперь приезжает в карете, с детками, тихая такая.
Я попросил чаю и, пока ставили самовар, расспросил подробнее.

Оказалось, что Дуня приезжает обыкновенно в конце августа, стоит в деревне день или два и непременно ходит на кладбище одна. Муж ее, штаб-ротмистр в отставке, умер минувшей зимой; старший сын определен в корпус, две девочки воспитываются дома. «Добрая барыня, — прибавила хозяйка, — никого не обижает, вдовам подает». Я слушал и невольно вспоминал того бедного смотрителя, который не дожил до этого позднего раскаяния.

К вечеру пошел мелкий дождь. Я все-таки отправился к церкви. На погосте было пусто; только у ограды, под раскисшей рябиной, стояла закрытая коляска. Я подошел ближе и увидел женщину в темной вуали. Она стояла на коленях у известного мне холмика и шептала слова, которых я не мог расслышать.

Шагнув, я нечаянно задел ветку. Женщина обернулась; даже сквозь вуаль я узнал ее черты, постаревшие, но все еще прекрасные.
— Вы... — сказала она и умолкла.
— Мы когда-то виделись на этой станции, — ответил я. — Простите, что нарушил вашу молитву.
Она поднялась, опираясь на крест, и тихо спросила:
— Он много говорил обо мне... перед смертью?
Я не решился на правду, которая была бы жестока, и сказал:
— Он любил вас до последнего дня.

Дуня закрыла лицо руками и долго плакала без рыданий, как плачут люди, привыкшие сдерживаться. Потом она сказала:
— Я все думаю: если бы я тогда вернулась хоть на неделю... хоть на один день... может быть, он жил бы дольше.
— Мы все умны после несчастья, — заметил я. — Но прошлое не слушается.
— А я все равно буду приезжать, пока жива.
В этих простых словах было больше покаяния, нежели в иных длинных проповедях.

Мы пошли к станции вместе. У крыльца ее ждали две девочки; младшая держала в руках букет полевых цветов и спросила: «Мама, это дедушка?» Дуня кивнула на могилу и, поцеловав ребенка, велела положить цветы утром. Я откланялся. Она протянула мне руку и сказала:
— Благодарю вас за то, что вы помните.
Я ответил, что память бывает последним долгом, который нам легко исполнять и трудно заслужить.

На другой день, уезжая, я опять взглянул на кладбищенский холм. Дождь кончился; над мокрыми крестами стоял прозрачный пар, и солнце, пробившись сквозь тучи, золотило траву. Я вспомнил рассказ старого ямщика, слезы бедного смотрителя, нынешнюю вуаль Дуни и подумал, что судьба любит запоздалые встречи. И на сей раз я дал мальчишке пятак уже не из щедрости, а из тихой признательности к человеческому сердцу, которое поздно, но все-таки умеет возвращаться.