Лента контента

Поздней осенью, когда в Дялиже рано темнеет, доктор Старцев ехал в тройке и сердился на грязь и сырость. В кармане лежала записка от Туркиных: «Если можете, приезжайте сегодня. Очень нужно». Вспоминая прежние вечера у них, он чувствовал уже не волнение, а усталость.

Дом Туркиных постарел: у крыльца осыпалась штукатурка, в передней пахло валерьянкой и пылью. Иван Петрович встретил его тихо: - Рад, что приехали. У Веры Иосифовны опять сердце. И после паузы добавил: - Катя тоже дома, из Москвы вернулась.

Вера Иосифовна лежала на диване, покрытая пледом, и держала у виска салфетку с одеколоном. Увидев Старцева, она попыталась улыбнуться: - Вот и наш спаситель. Он сел, послушал пульс, выписал обычные капли и подумал, что лечит ее уже десятый год одним и тем же и что боль, вероятно, давно живет не в сердце, а в привычке быть больной.

Из соседней комнаты доносились гаммы. Старцев вздрогнул. Так же, как много лет назад, Екатерина Ивановна брала трудные пассажи медленно, упрямо, будто пробивала стену. Только теперь в этой игре не было дерзости юности; слышалось не обещание, а спор с судьбой, который ведется давно и без надежды.

За чаем она вошла бледная, худее прежнего, с теми же большими глазами. - Здравствуйте, Дмитрий Ионыч, - сказала она и тотчас смутилась, поправившись: - Дмитрий Старцев. Простите, по-старому. Он кивнул. Ему вдруг стало досадно, что от простого имени, давно прилипшего к нему в городе, ему сделалось больно, как от насмешки.

- В Москве не вышло? - спросил он, глядя на чашку. - Не вышло, - ответила она спокойно. - Там много настоящих, а я оказалась из провинциальных мечтательниц. Теперь учу девочек. Они старательные, но когда играют, у всех одно и то же лицо, будто просят разрешения жить. Она говорила просто, без жалоб, и эта простота раздражала Старцева сильнее любого пафоса.

После ужина Иван Петрович по привычке попытался острить, но сам же и закашлялся. Вечер распался раньше времени. Когда Старцев собирался уходить, Екатерина Ивановна вышла с ним на крыльцо. Дождь шел мелкий, холодный. - Скажите, - спросила она, - вы счастливы? Он хотел ответить грубо, чтобы скорее кончить разговор, и уже приготовил: «Счастье не для нашего возраста», но неожиданно для себя сказал правду: - Я привык.

Она стояла молча, прижимая шаль к горлу. - Привыкнуть страшнее, чем страдать, - тихо проговорила она. - Вы когда-то были смелее. Он усмехнулся: - Когда-то и вы собирались стать великой пианисткой. Они посмотрели друг на друга с усталой вежливостью людей, которые могли бы изменить жизнь, но не изменили и теперь бережно носят свои поражения, как приличные пальто.

На обратном пути Старцев велел кучеру ехать медленно. Дорога блестела от воды, фонари расплывались. Ему вспоминалась та лунная ночь на кладбище, когда он ждал ее, молодую, легкую, с вызывающим смехом. Тогда ему казалось, что жизнь еще обещает. Теперь он вынул из кармана толстый бумажник, пересчитал деньги и вдруг почувствовал, как это движение сделалось у него таким же автоматическим, как дыхание.

Дома в приемной уже сидел новый земский врач, только что назначенный в уезд, худой юноша с живыми глазами. - Простите, что поздно, хотел познакомиться, - сказал он. - Мне говорили, вы лучший здесь. Старцев снял шубу, тяжело опустился в кресло и долго рассматривал молодое лицо, в котором было столько ненужной, как ему казалось, горячности.

- Скажите, на что прежде всего беречь силы? - спросил юноша. - На работу? На людей? На себя? Старцев хрипло засмеялся. - Берегите не силы, батенька. Берегите сердце, пока оно не обросло жиром. Юноша не понял, смутился, поблагодарил и ушел.

Оставшись один, Старцев долго сидел в темноте, не зажигая лампы. С улицы доносился редкий стук колес, где-то далеко продолжали играть гаммы, и ему чудилось, что город медленно, день за днем, превращает всякого живого человека в удобного, сытого и ненужного самому себе. Он встал, подошел к зеркалу, увидел тяжелое, чужое лицо и отвернулся. Наутро он снова поехал принимать больных.

В доме после похорон стояла тишина, которая не утешает, а только обнажает все сказанное зря. По коврам тянуло ладаном, на столе в кабинете темнела недопитая рюмка, и каждый входивший замедлял шаг, будто Иван Ильич мог сейчас окликнуть из соседней комнаты.

Прасковья Федоровна сидела у окна с расчетной книжкой и в третий раз выводила цифры пенсии. Ей было стыдно за эту поспешность, но остановиться она не могла: числа заслоняли покойного, и лишь иногда вспоминался его последний взгляд - не сердитый, а жалостливый.

Вася, не сняв гимназического сюртука, бродил по отцовскому кабинету, трогал пальцем корешки законов, которые Иван Ильич любил ставить в ровный ряд, и никак не мог понять, отчего же отец, такой сильный и всегда уверенный, в последние дни просил прощения глазами. Он сел в кресло, где еще оставалась вмятина, и шепотом сказал, будто отвечая на чей-то невидимый вопрос: «Я не буду так жить. Не буду».

Вечером пришел Петр Иванович. Он говорил о делах службы осторожно, вполголоса, но уже через четверть часа в его речи опять зазвучала та сухая служебная бодрость, которую Иван Ильич всегда ценил в других и от которой сам теперь был освобожден навсегда. Прасковья Федоровна слушала, кивала, а внутри у нее шел другой разговор: «Неужели и я через месяц стану вспоминать его только по датам и бумагам? Неужели все это и есть семья?»

Ночью в передней долго кашлял Герасим. Он собирался в деревню: «Хозяйка отпустила, барыня. Сеять надо». Вася вышел к нему босой, в одной рубахе, и спросил, глядя прямо в честные, усталые глаза: - Герасим, ему очень страшно было? - Поначалу страшно, барчук, а потом нет, - тихо ответил тот. - Когда человек не за себя держится, ему легче. Он в последние часы не за себя держался.

Эти слова будто открыли в мальчике новую комнату, о существовании которой он прежде не знал. Он лег, но не спал до рассвета, все повторяя: «Не за себя держался». И впервые подумал о матери не как о требовательной, вечно раздраженной женщине, а как о человеке, который тоже боится, только иначе и потому кажется жесткой.

Через неделю, когда утихли визиты и соболезнования, Прасковья Федоровна позвала сына к себе. - Ты должен думать о карьере, Васенька. Отец хотел этого. - Отец хотел, чтобы было прилично, - ответил он и покраснел от собственной дерзости. - А теперь... теперь я не понимаю, что прилично. Она обиделась, но не рассердилась. В нем впервые прозвучал голос, которого нельзя было ни купить лаской, ни подавить окриком.

Весной Вася стал ходить в больницу при богадельне, куда его взял знакомый студент-медик. В сыром коридоре пахло карболкой и бедностью. Старики стонали, сестры бегали, фельдшер ругался. Вася поначалу падал духом от грязи и беспорядка, но всякий раз, когда ему хотелось уйти, он вспоминал лицо отца в последний час: не лицо чиновника, не хозяина дома, а человека, вдруг увидевшего правду и потому переставшего защищаться.

Однажды привезли переписчика из судебной палаты, маленького, желтого, с опухшими ногами. Он бредил бумагами, шептал: «Подписать... по форме... без промедления...» Вася держал ему голову, поил с ложки, поправлял одеяло. Переписчик открыл мутные глаза и спросил: - Я все сделал правильно? Вася хотел ответить прямо: «Нет, неправильно, никто из нас не так живет», но сказал другое: - Отдыхайте. Теперь это не важно.

В тот вечер он вернулся домой поздно. Мать сидела у лампы и штопала перчатку. - Где ты был? - В больнице. - Опять? И что ты там нашел? Он посмотрел на ее усталое, еще красивое лицо, на тонкие пальцы с иглой и вдруг неожиданно для себя опустился перед ней на колени, как в детстве. - Маменька, я, кажется, понял, чего папа просил в последние минуты. Он просил не жалеть его, а перестать лгать. Она долго молчала, потом отложила шитье и погладила сына по голове. Впервые после смерти мужа они плакали вместе, без слов и без позы.

Лето прошло. Дом перестал быть домом траура и стал просто домом, где живут двое, заново учащиеся смотреть друг на друга. Прасковья Федоровна все так же считала деньги и все так же сердилась по пустякам, но в ее сердитости уже не было прежней самодовольной уверенности. Она часто спрашивала сына о больнице и слушала, не перебивая.

А Вася, взрослея, понял простую и тяжелую вещь: страх смерти меньше, чем страх прожить, не любя. И когда через много лет, уже в мундире молодого чиновника, он в первый раз подписывал бумагу, от которой зависела чужая судьба, рука его на мгновение дрогнула. Он увидел перед собой не формуляр, а лицо отца, осветившееся перед концом. И тихо, чтобы не услышал секретарь, произнес: - Ее нет больше. Есть только то, как мы живем.