Лента контента

В империи зимы, где каждый день — как век,
где снег скрипит, как совесть виноватых,
я — странник, перешедший через Стикс
на лодке из газетных страниц мятых.

Время здесь измеряется иначе:
не минутами — провалами в себя.
И какая-то ворона, плача,
кружит над пустырём, тоску рябя.

Что есть пространство? Промежуток между
двумя несостоявшимися «да».
Я обращаюсь к небу, как к одежде,
которую не снять уже — беда.

Фонарь горит. Под ним — круг жёлтый, мёрзлый.
В кругу том — ничего. Пустое место.
Так и душа: горит, а смысл — розный,
рассыпался, как старое тесто.

И что сказать? Что жизнь прошла, как поезд,
который опоздал на полчаса?
Что одиночество — не боль, а повесть,
которую читают небеса?

Декабрь. Двадцатый век уже в музее.
А этот — новый — так похож на старый.
И мы, должно быть, тоже не умнее
тех, кто сгорел в предшествующем жаром.

Но в этом есть свобода — знать заранее,
что всё пройдёт, как проходили греки.
И это — не проклятие, а знание,
которое освобождает веки.