Лента контента

Вещи в пустой комнате

Вещь, позабытая в комнате, — скажем, стул —
грусти не знает. Грусть — привилегия тех,
кто обременён нервами; стул — уснул
в позе, приданной столяром, — и не для утех,
не для тоски, а просто: стоять. Ножка одна
короче прочих на полвершка; но — стоит.
Это не доблесть; скорее — мошка, вмурована
в янтарь: молчит, не звонит
друзьям, не жалуется. Стоять — ремесло
нехитрое. Но тот, кто не уходит, — не исчезает.

Я уехал. Для стен — всё просто: был некто —
и не стал. Воздух, не склонный к драме,
сомкнулся в том месте, где я курил. Как некто
не курит — прижавшись спиной к дверным косякам,
глядя на двор. Двор — квадратный. Как у Ренессанса
в планировке — без полукруглых безумств; но жаль,
что сходство — только в форме. Субстанца
иная: не мрамор — штукатурка. Февраль
на дворе — или декабрь; для пустоты — нет
разницы. Стены — не воск: не хранят ничьих
отпечатков. Их ремесло — держать потолок. Сырости след
на штукатурке — их Тициан. Трещина — их
достаток.

Пыль — единственный мемуар
о жильце. Нарастает — слоями, как империя:
слепо, неотвратимо. Три черты на стене — рост
дочери: за год, за два, за три. Критерия
нет — была ли жизнь; но — карандашный наш погост —
четвёртой черты не дождался: мы уехали.

На столе — чашка с кольцом от кофе. Вот —
иероглиф. Коричневый на белом, как залив
на карте; расшифровка: «Здесь жил; притом
пил — растворимый». Кольцо — красноречив-
ее гранита: честнее; хотя — и гранит
ни о чём не врёт; просто — кольцо от чашки
не притворяется скорбью. Оно — стоит
на столе — как факт. Без промокашки
метафизики.

Февраль за окном. Свет — горизонтальный, серый,
как чиновник, которому лень — добраться до стен.
Ложится на пол — и хватит. Стул — древней
или моложе меня — стоит. Взамен
ушедшего жильца — ничего: ни тоски, ни обиды,
ни, тем паче, — надежды. У вещей — нет
причин уходить: ни амбиций, ни лучшей виды
на жительство. Быть — где поставлен. Вот — ответ
на большинство вопросов. Стоять — когда
погасят свет и все — уйдут. Батарея
хрипит. Февраль — продолжается. Ерунда,
конечно; но — стул стоит. Ножка — кривее
прочих; и — всё-таки — стоит.
Что, если вдуматься, — уже немало.

Комната в феврале

В феврале, когда воздух — лишь форма отсутствия тепла,
а фонарь за окном превращает снежинки в моль,
я сижу за столом, где тарелка давно остыла,
и пытаюсь припомнить, какую именно боль

я имел в виду, произнося «мне нехорошо».
Это, впрочем, неважно. Стена напротив бела
и обладает фактурой, достойной того, чтоб
архитектор признал: вот где форма угла

достигает предела. Батарея гудит,
как орган прихожанам, которые глухи.
За стеною, должно быть, кто-нибудь сидит
и прислушивается к собственной разрухе.

Циферблат потерял одну стрелку — ту,
что поменьше. Большая ползёт по кругу,
как арестант на прогулке, храня немоту,
не подозревая, что движется другу,

а не конвою, навстречу. Разница невелика.
Время, лишённое минут, становится чистым:
только часы — как гранитные блоки языка,
между которыми ветер гуляет со свистом.

Стакан на столе — наполовину пуст,
что означает: когда-то он был наполнен.
Как, собственно, комната. Каждый хруст
половицы твердит: здесь жили. Каждый проём

обжит отсутствием, как страница — полями.
Я думаю: пустота — это не минус вещей, а фон,
на котором предметы, не мучась словами,
складываются в тишину. Стул — вопрос. Стол — закон.

Лампа горит, порождая единственный текст —
свою тень на стене, ради которой она и горит.
Снег за окном заваливает подъезд,
и пейзаж — если выглянуть — белый антрацит.

Точнее — его изнанка: лист ненаписанный. Что, пожалуй,
честнее написанного: чистый лист хотя бы не врёт.
Я не выйду из этих стен раньше, чем станет жалко
даже стенам. А это, как правило, ближе к марту. Вот

что роднит меня с этой комнатой: мы оба — пространство,
заполненное тем, чего больше нет.
И если это — одиночество, то его убранство
вполне сносно: фонарь за окном и ровный свет.

Письмо в никуда из комнаты с видом на залив

Дорогая, я вышел сегодня из дома поздно,
позже, чем следовало бы. Залив
лежал, как линолеум, серо и серьёзно.
Ветер, чей голос давно стал сиплым и фальшивым,
гнал облака на запад — туда, где нет меня.

Впрочем, меня нет нигде. Это не жалоба,
а констатация, вроде прогноза погоды
на среду: облачно, временами — жалоба.
Чайка орёт над водой. В её крике — годы,
проведённые в попытках понять, зачем берег.

Я купил газету. В ней — то же, что прежде:
война, которой нет конца, и цены на хлеб.
Человек привыкает к отсутствию надежды
быстрее, чем к её присутствию. Слеп
тот, кто считает это пороком.

В кафе на углу подают кофе с молоком.
Официантка знает мой заказ. В этом —
больше постоянства, чем в браке или в высоком
чувстве. Чашка стоит на столе — белым
кружком на мраморе, как точка в конце строки.

За окном — февраль. Деревья стоят, как вилки,
воткнутые в скатерть неба черенками вниз.
И я думаю: есть ли разница между ссылкой
и свободой — если горизонт всё тот же сизый
в обоих случаях? Вопрос, не требующий ответа.

Дорогая, не жди письма. Почта — ненадёжна,
как всё, что связано с расстоянием и временем.
Слова доходят искажёнными. Это, возможно,
к лучшему: искажение — единственное бремя,
которое делает речь выносимой.

Залив темнеет. Фонари включаются — один за другим,
как аргументы в пользу существования.
И я стою у окна, наблюдая за ними,
не зная, что хуже — тьма или её название.

Твой — никто. Из ниоткуда.
С видом на залив, в котором отражается
всё, чего уже не будет,
и всё, что никогда не начинается.

Письмо к себе из будущего

Ты скажешь — это я? Не узнаю.
В зеркальной раме — профиль незнакомца.
Год сорок пятый. Или шестьдесят.
Время течёт, как свет из-под оконца.

Я пишу тебе — себе — из ниоткуда,
из точки, где пространство — только слово,
где память — это главная причуда,
а будущее — прошлого основа.

Здесь вечера длинней, чем в Петербурге,
хотя какая, к чёрту, здесь погода.
Часы идут. Перо скрипит в испуге.
И тишина — особенная порода.

Ты думал, что язык — твоя отчизна?
Что рифма — это дом, а ритм — ограда?
Но выясняется, что в сердцевине жизни —
пустое место. Больше и не надо.

Не надо ничего. Ни славы, ни забвенья.
Ни Нобелевской премии в конверте.
Лишь этот стол, лампа, и мгновенье,
когда ты пишешь — не о жизни — смерти.

Я научился жить в чужих квартирах,
среди чужих вещей и чужой мебели.
И в этом — странный опыт: в этих дырах
обоев — больше смысла, чем в Библии.

Когда состаришься (а это будет скоро,
поверь, быстрее, чем ты ожидаешь),
ты обнаружишь: прошлое — не город.
Его не посетишь. Лишь вспоминаешь.

И эти строки — может, через годы —
ты развернёшь, как старую газету.
И скажешь: вот какие были моды.
И удивишься, что ответа нету.

На что ответа? На вопрос о смысле?
О том, зачем перо, бумага, слово?
Но смысл — он в том, что мы уже нависли
над бездной. И она — всегда готова.

Пиши. Не потому что есть надежда,
что кто-то прочитает эти строки.
А потому что тишина — невежда,
и ей нужны такие вот уроки.

И в этом — весь итог. Перо и вечер.
И чай остывший. И часы на стенке.
И голос твой — он больше не калечит.
Он просто есть. Как трещины. Как стенки.

Твой — кто? Ты сам. Но старше на столетье.