Дина прилетела в Прагу умирать.
Ну, не то чтобы умирать — скорее, перестать бояться этого. Разница есть? Есть. Наверное.
Диагноз поставили в октябре. Что-то в голове; она не запомнила название, потому что врач произнес его скороговоркой, как будто от скорости слово станет менее страшным. Неоперабельное. Полгода-год. «Мы рекомендуем...» — дальше не слушала.
Прагу выбрала случайно. Подбросила монетку — орел Прага, решка Лиссабон. Можно было в Лиссабон. Но монетка легла орлом, и вот: Рузине, паспортный контроль, такси мимо Летенских садов, где деревья стояли еще голые, с черными мокрыми ветками, как нервная система, вывернутая наизнанку.
Старе Место в марте — как открытка, которую забыли на подоконнике: выцветшая, но красивая. Орлой на ратуше бьет каждый час, толпа запрокидывает головы, ждет, пока скелет дернет за веревку и апостолы пройдут свой вечный круг. Скелет. Дина смотрела на него и думала: «Мы с тобой скоро познакомимся поближе, дружок.»
Дурацкая мысль. Но другие в голову не лезли.
Отель — Целетная улица, третий этаж, потолки четыре метра, лепнина в трещинах, паркет скрипит так, будто жалуется на жизнь. Окно выходит на крыши: черепица, антенны, голуби; вдалеке — шпили Тынского храма, два черных пальца, тычущих в небо. Дине показалось — угрожающих. Но это, наверное, настроение.
Карлов мост. Туда она пошла в первый вечер.
Мост в темноте — не тот, что днем. Днем — туристы, карикатуристы, селфи-палки, продавцы бижутерии; шумно, глупо, безопасно. Ночью мост вспоминает, что ему шестьсот лет, что под камнями — кости, что тридцать статуй на парапетах — не украшения, а стражи. От чего стерегут — вопрос открытый.
Дина шла, и фонари горели желтым — тусклым, старческим желтым; как в больничном коридоре. (О нет, только не это сравнение; но оно лезло само, как таракан из-под плинтуса.) Влтава внизу — черная, маслянистая, молчаливая. Течет и не спрашивает разрешения.
Он стоял у статуи Яна Непомуцкого. Той самой — с бронзовой табличкой, которую все трут на счастье, до золотого блеска; затерта тысячами ладоней, и Дина подумала: сколько из этих тысяч получили, что просили?
Высокий. Худой. Лицо — из тех, что рисуют на иконах: строгое, симметричное, с глазами такого цвета... какого? Серые. Или голубые. Или вообще без цвета, как талая вода в марте.
— Вы стоите на моем месте, — сказал он по-русски. Чисто. Без акцента.
— Это мост, — ответила Дина. — Тут нет чьих-то мест.
— Есть. Вы просто не знаете правил.
Он улыбнулся, и улыбка была неуместной. Как цветок, воткнутый в трещину надгробия — красиво, но зачем?
Его звали Матей. Или он так представился. «Матей — чешское, от Матвей, дар Божий», — объяснил он. Дина решила, что это ложь. Не имя; имя, может, и настоящее. Ложь — «дар Божий».
Они сели в кафе на Кампе — остров под мостом, где желтая стена с младенцами-пауками. Скульптура Давида Черны; жуткая штука, без лиц, со штрих-кодами вместо лиц. Прага любит жуткое; прячет среди красивого, как иголку в стоге. Кафе закрывалось, но Матей что-то сказал бармену, и тот кивнул молча, не глядя в глаза.
— Я знаю, зачем ты здесь, — сказал Матей. Перешел на «ты» без спроса, и Дина не возразила. — Ты приехала, потому что боишься.
— Все боятся.
— Нет. Ты — иначе. Ты боишься не смерти. Ты боишься, что после нее — ничего.
Она хотела возразить. Не смогла. Кофе остыл. Впрочем, он и горячим был так себе.
Они встречались три дня. Он водил ее по городу, и Прага открывалась изнутри, как часовой механизм с задней крышки: Вышеград с кладбищем, где Дворжак и Сметана среди мха и каменных ангелов; переулки Малой Страны с граффити поверх штукатурки восемнадцатого века; Злата уличка, где Кафка писал свои кошмары. «Тут все пишут кошмары, — сказал Матей. — Город располагает.»
Он предложил сделку на Вышеграде. Ветер гнал облака так низко — казалось, протяни руку и заденешь. Прага внизу, рыжая, черепичная, утыканная шпилями, как подушка для булавок.
— Я могу забрать твой страх, — сказал он.
— Как?
— Поцелуй. Один. После него ты перестанешь бояться. Совсем. Навсегда.
Дина рассмеялась. Короткий смех; больше похожий на кашель.
— Волшебный поцелуй? Мы в сказке?
— Мы в Праге, — ответил Матей без улыбки. — Здесь лепили гомункулов из глины. Алхимики варили золото для императора. Каждый камень помнит что-то, чего не бывает. Сказки — это когда хорошо заканчивается. У нас не сказка.
— Что ты получишь?
Его глаза были пустые. Не злые, не добрые. Комната, из которой вынесли мебель.
— Способность чувствовать. Страх — тоже чувство. Сильное. Живое. Мне нужна эта живость.
— Ты мертвый?
— Между. Не здесь и не там. Застрял. Давно. Очень давно.
Думала два дня. Бродила. Прага подсовывала напоминания: кладбище на Ольшанах, чумной столб на Малостранской, часы со скелетом. Ела трдельники на Староместской — горячие, с корицей, сахарные — и думала о том, что скоро не сможет есть ничего. Стояла в соборе Святого Вита; витражи бросали на лицо цветные пятна — как сигналы с другой стороны. Только непонятно: стоп или вперед.
Согласилась.
Карлов мост. Полночь. Мартовский холод — не зимний, не весенний; промежуточный. Как сам Матей.
Он стоял у статуи Распятия — единственной с надписью на иврите, золотые буквы горели в темноте.
— Ты уверена?
— Нет.
— Хорошо. Уверенные мне не нужны.
Он поцеловал ее.
Не холодно. Не горячо. Как выпасть из окна во сне: секунда невесомости, когда тело еще не поняло, что падает, а мозг уже знает. Секунда свободы между «еще жив» и «уже все».
Страх ушел. Разом. Как щелкнули выключателем. Дина стояла на мосту, и впервые за пять месяцев ей было спокойно. Невозможно, неправильно спокойно. Как в эпицентре урагана, где тишина.
Матей отступил. Его глаза блестели. На щеке — дорожка.
Он плакал.
— Спасибо, — прошептал. — Я забыл, как это... бояться. Это красиво.
— Красиво?
— Бояться — значит хотеть жить. Я отвык.
Ушел. Растворился в тумане над Влтавой — банально, как в кино, но так и было.
Дина вернулась в отель. Уснула сразу — впервые за месяцы, без таблеток.
Утром позвонил врач из Москвы. Повторное МРТ.
— Мы не понимаем, — голос растерянный. — Образования нет. Чисто. Проверили трижды. Такого не бывает.
Она была здорова. И не боялась. Ничего. Вообще.
Это должно было радовать. Но Дина понимала: отсутствие страха — не свобода. Это пустота. Та самая, что была в глазах Матея до поцелуя. А теперь — в ее.
Она оделась. Вышла. Карлов мост. Статуя Непомуцкого. Бронзовая табличка, затертая до золота.
Потерла.
На счастье? Или чтобы вернуть то, что отдала.
Мост молчал. Влтава текла. Где-то внизу в тумане кто-то стоял у парапета — или ей показалось.
Дина развернулась и пошла обратно. Медленно. Не оглядываясь.
Не потому что не хотела.
Потому что больше не умела бояться — того, что увидит.
Загрузка комментариев...