Лента контента

Часы в пустой гостиной

В гостиной — часы. И больше — никого.
Портьера сдвинута неловко, криво,
как будто кто-то выпустил её
из пальцев — торопливо. Нетерпливо.

Часы бьют пять. Не время — а упрёк.
Не счёт минут, а — жалобу глухую.
И маятник качается, продрог,
латунный диск — туда-сюда — вслепую.

Устал качаться. Вправо — и назад.
Налево — и назад. Какая мука:
быть вечным метрономом — для чего?
Для тишины? Для собственного стука?

На столике — фарфоровая чашка.
В ней — что-то рыжее, вчерашнее, чужое.
И пятнышко на блюдце — как замашка
пожара, не случившегося. Стой.

Не так. Случившегося — но так тихо,
что ни одна душа не заметила.
Огонь бывает — тихий. Бесшумный.
Он не трещит. Не жжёт. Он — просто длится.

Как эти часы. Как я — в этой комнате.
(Зачем я здесь? Я не помню.
Может, пришёл за книгой. Или — нет.
Может, просто — зашёл. По привычке.)

Портьера чуть колышется. Сквозняк.
Или — тень от маятника. Или — мне
показалось; в этом доме вечно
кажется. Мерещится. К стене

прижмёшься — слышишь пульс. Не свой. Чужой.
Дом дышит. Стены помнят — голоса,
шаги, звон чайной ложки о фарфор.
А я стою. И слушаю часы.

И понимаю — медленно, с усильем,
как пуговицу в тёмном продеваешь:
я — тоже маятник. И тоже — взаперти.
И тоже — отбиваю. По бессилью.

По бессилью — жить.
По бессилью — не жить.
Одно и то же. Медный диск — направо.
Медный диск — налево.
Тик.
Так.

Смычок и струны. После

...Но сердцу скрипки было больно.

А после — тишь. И бархат. И футляр.
Смычок лежал в лиловой тесной яме —
Как в обмороке. Отзвучавший жар
Ещё дрожал в натруженной упрямой

Дуге — от кончика до колодки. Но
Уже не грел. Лишь саднило — где-то там,
Где конский волос помнил: «Ля». Давно.
И канифоль. И как — прижавшись к тем

Струнам — он пел. Не он. Она — сквозь него.
А может, оба. Разве разберёшь,
Кто вёл, кто вёлся; важно ли — кого
Вело, — когда распахнутая сплошь

В звук — дверь — захлопнулась.

Потом — другие руки. Новый зал.
Другая скрипка — тоньше, суше, злей.
Он тронул струны: звук — был. И — пропал.
Как эхо в комнате без мебелей.

«Ты — не она». Но кто ж в партере слышит
Разницу? Публика — в мехах, в духах.
Критик напишет: «Превосходный вечер».
Превос-ходный.

А та — в другом футляре, в тишине —
Молчит. И — не болит. Что хуже боли:
Не чувствовать ни волоса — ни вне,
Ни музыки — ни этой сладкой доли

Дрожать — под ним. С ним. Из-за — нет, не «из-за».
Нет слова. Есть — вибрация. Был — стон.
Теперь — лишь бархат. Тишина. Репризы
Других — чужих — концертов. Метроном

Отсчитывает — что? Кому? Зачем? —
Когда единственный, кто слышал, — глух,
И единственная, что звучала, — нем.
Нема.

Лишь иногда — сквозь стенку, сквозь замок —
Ей снится что-то тонкое. Как нить.
Как будто где-то — плачет тот смычок.

Но это, может быть, — не он.

Собака у пустого дома

Стоит изба — ни дыма, ни огня,
И ставни заколочены навеки.
Собака ждёт хозяина три дня,
А может, три столетья или веки.

Она скулит негромко, как свирель,
Что позабыли в поле после жатвы.
В её глазах — промёрзшая метель
И верность, не нуждаясь в клятве.

Кто жил тут? Мужик с тяжёлою рукой,
Что пахнул дёгтем, хлебом и махоркой.
Он уходил — сказал: «Побудь, родной»,
И дверь закрыл. И стало тихо. Горько.

С тех пор трава проросла сквозь крыльцо,
И крыша просит неба о пощаде.
А пёс всё смотрит в мёртвое лицо
Окна, где свет не вспыхнет на закате.

Он не уйдёт. Он ляжет у ворот,
Когда мороз прошьёт его до нитки.
И станет снег — последний в жизни мёд,
И тишина — последние поминки.

Никто не скажет: «Тут жила душа».
Никто не вспомнит ни двора, ни сада.
Лишь пёс лежит, уже не дыша,
У покосившегося палисада.

О, Русь моя, печальная земля,
Где даже верность — это вид страданья.
Где те, кого любили, уходя,
Не оставляют даже обещанья.

Туман над заброшенной станцией

На станции заброшенной, в ночи,
Где ржавый семафор хранит молчанье,
Горят невидимых огней лучи,
И слышится ушедших поездов дыханье.

Здесь время остановлено давно,
Но стрелки ждут, и рельсы ждут чего-то,
И смотрит в душу тёмное окно
Пустого здания — без смысла, без расчёта.

Туман ползёт по шпалам, как змея,
Обвив перрон своей молочной лентой.
И кажется — вот-вот приду сюда не я,
А призрак мой, из жизни той, легендной.

Когда ещё здесь били в рельс часы,
Когда фонарь качался над кассою,
Когда чужие женские усы —
Тень от вуали — веяли весною.

Я помню: поезд, третий класс, вагон,
И чей-то взгляд — сквозь дым, сквозь гарь, сквозь вечер.
Она сошла. Остался только стон
Колёс — и ничего, что сердце лечит.

Теперь туман. Теперь — одна тоска.
Перрон пустой, и некому ответить.
Но чья-то тень скользнула у виска —
Иль это ветер? Только ветер?

Нет, это Та, что не пришла назад,
Та, что сошла на станции безвестной.
Она идёт — сквозь годы, сквозь закат,
В своём плаще, в вуали бессловесной.

Её шаги — как капли о стекло,
Её дыханье — как ночное пламя.
Всё, что ушло — давно, давно ушло,
Но остаётся вечно между нами.

И я стою, где ржавый семафор
Уже не помнит красного и синего.
Стою — и длится наш немой укор,
И нет прощенья, и пути — единого.

Туман сгущается. Встаёт рассвет.
Нигде ни звука, ни огня, ни зова.
Но в сердце — рельсы тянутся вослед
Той, что ушла. И не вернётся снова.

А станция — как призрак, как упрёк,
Как символ всех несбывшихся свиданий.
Здесь каждый ржавый, сломанный замок
Хранит в себе тоску прощаний ранних.

И если ночью ты пройдёшь сюда,
Где рельсы в никуда уходят немо, —
Ты встретишь их: Её — и навсегда —
Меня, того, кто ждёт. Из царства тени.