Лента контента

Ночной звонок

В три часа ночи — звонок. Телефон
задребезжал, как контуженный, резко.
Он поднял трубку. Тишина. Потом —
голос. Ее. Далекий, как из детства.

«Прости, что поздно. Я не знала, кто...
Мне больше некому. Прости. Прости, ей-богу.»
Он сел на край кровати. За окном
февраль швырял поземку по порогу.

Пять лет назад она ушла — к другому.
Красиво, в мае, не сказав «прощай».
Оставив чашку — ту, с отбитым краем —
и запах духов. Горький, как печаль.

А он — не пил, не бил в стены кулаком,
не проклинал, не рвал ее фотографий.
Он просто жил. Ходил. Работал. Молча. Ком
стоял в горле — полгода. Может, дольше.

Потом — отпустило. Или он привык.
Или — научился не замечать
ту чашку на полке. Тот сиреневый язык
весны за окнами. Ее тетрадь
с рецептами — он так и не убрал.
Зачем-то. Глупость. Сам не понимал.

И вот — три ночи. Голос. Слезы в трубке.
«Он бьет меня. Мне некуда идти.»
Секунда. Две. Он встал. Надел ботинки.
Куртку. Шапку — нет; шапку — потом. По пути.

Он вышел в ночь. Февральскую. По льду.
Не потому что ждал. Не потому что — простил.
А потому что есть такие люди:
их мало. Но они еще — в России.

Они не мстят. Не помнят зла. Не копят
обид, как мелочь медную, в горсти.
Им позвонят в три ночи — и они выходят.
В мороз. В пургу. На голос: «Помоги.»

Она потом уехала. К сестре. В Саратов.
Он снова жил один. Работал. Спал.
А чашка — та, с отбитым краем — стояла
на полке. Как стояла.
Как стоял
и он — на привокзальной площади. В том мае.
Когда она уехала. К другому.

А тот другой — вот ведь какая штука —
умел красиво говорить. Цветы дарил.
Но в три часа ночи
не поднялся бы со стула.

Вот, собственно, и все. Рассказ мой — мал.
И что тут скажешь? Каждому — по бедам.
Но я хотел сказать одно:
когда звонят в три ночи — и плачут —
вставайте. Обувайтесь. Все равно
вы не уснете. Это много значит —
идти на голос. В ночь. По февралю.
Не ради прошлого. Не ради «я люблю».
А просто потому, что так — по-людски.
И это — главное.
А остальное — пустяки.

О верности

Мне женщина сказала как-то — резко,
как ножницами режут по живому:
«Верность — выдумка. Для тех, кому
не хватает смелости на поиск».

Я молчал. Не спорил. Что тут скажешь?
У неё свой опыт, у меня — свой.
Только опыт — странная опора:
он у каждого — совсем другой.

Я знал одну. Ждала — двенадцать лет.
Двенадцать — это как? Скажу: — бездна.
Ни письма. Ни карточки. Ни строчки.
А она ждала. Зачем? Ни за что. Просто.

Просто — ждала. Без объяснений, без
причины. Ей твердили: «Хватит.
Жизнь идёт! Мужчин — как звёзд на небе».
Она кивала: «Да, конечно». — Хватит?

Нет. Не хватит. Ещё год. Ещё.
И ещё один. И — снова. Зимы
сменялись. Календарь менял обложку.
Она — не менялась. Непостижимо.

Он вернулся. Через двенадцать лет.
Седой. Хромой. С дорожной сумкой мятой.
Глаза — провалы. Не герой. Не тот,
который уходил. Совсем — не тот.

Она вышла на крыльцо.
И — свет.
Не яркий. Не парадный. Не слепящий.
А — тёплый. Кухонный. Домашний. Тот,
от которого не плачут, а — вздыхают.

И он заплакал. Просто — на ступенях.
Колени подогнулись — не от боли.
От чего-то большего, чем боль.
А она сказала — тихо, будто:

«Чай на столе. Суп — в кастрюле, справа.
Снимай ботинки. Натоптал тут — Господи».

Четыре фразы. Вместо двенадцати лет.
Ни «где ты был». Ни «как ты мог». Ни крика.

Вот это — верность. Не парад знамён.
Не клятва на крови. Не пафос книжный.
А — суп в кастрюле. Тёплый чай. И свет.
И «натоптал» — как будто он вчера
ушёл за хлебом. Просто — задержался.
На двенадцать лет. Бывает, да.

Мне та женщина сказала: «Чушь.
Так не бывает. Сказки — для наивных».

А я не спорю. Просто — знаю.
Бывает. Тише, чем мы думаем.
Реже, чем хотим.
Но — бывает.
И слава Богу.

Собака у пустого дома

Стоит изба — ни дыма, ни огня,
И ставни заколочены навеки.
Собака ждёт хозяина три дня,
А может, три столетья или веки.

Она скулит негромко, как свирель,
Что позабыли в поле после жатвы.
В её глазах — промёрзшая метель
И верность, не нуждаясь в клятве.

Кто жил тут? Мужик с тяжёлою рукой,
Что пахнул дёгтем, хлебом и махоркой.
Он уходил — сказал: «Побудь, родной»,
И дверь закрыл. И стало тихо. Горько.

С тех пор трава проросла сквозь крыльцо,
И крыша просит неба о пощаде.
А пёс всё смотрит в мёртвое лицо
Окна, где свет не вспыхнет на закате.

Он не уйдёт. Он ляжет у ворот,
Когда мороз прошьёт его до нитки.
И станет снег — последний в жизни мёд,
И тишина — последние поминки.

Никто не скажет: «Тут жила душа».
Никто не вспомнит ни двора, ни сада.
Лишь пёс лежит, уже не дыша,
У покосившегося палисада.

О, Русь моя, печальная земля,
Где даже верность — это вид страданья.
Где те, кого любили, уходя,
Не оставляют даже обещанья.