Лента контента

Шкатулка

Мне принесли шкатулку — с чердака,
из дома бабки, проданного в среду.
Она молчала. Пахла нафталином,
сухой геранью и чужой рукой,
давно истлевшей. Я подняла крышку.

Внутри — камея. Профиль. Не мой.
Кто эта женщина с тяжелым подбородком
и жилкой на виске — такой живой,
хотя хозяйка — тридцать лет в земле?

Булавка. Обрывок кружева. Тесьма.
И — на самом дне, свернутый вчетверо —
листок: «Сережа, не приходи в среду».
Среда прошла. Давно. И все среды.

Я стала думать: что за Сереженька,
зачем — в среду, — и что бы было, если
он все-таки пришел. А если нет —
какая жизнь случилась? Чьи обои

смотрели на нее, пока она
писала карандашиком, по-детски,
неровным почерком — как будто руки
дрожали. Или попросту — мороз.

Закрыла шкатулку. Снесла обратно.
На чердаке — пыль, балки, паутина,
и голубь в щели — теплый, как ладонь,
которую никто не звал, — но вот.

Внизу — октябрь, и чай, и жизнь моя:
негромкая, привычная, живая.
А шкатулка — наверху. Молчит.
И Сереженька — не придет в среду.

Уже не придет. Никуда. Никогда.
А записка — ждет.

Свеча

О свеча, — тебе ли объяснять,
что за странная привычка у меня:
сидеть впотьмах, ладонями к огню,
и думать — нет, не думать — бормотать

невнятное, никчемное, а впрочем,
важнее не бывает ничего:
о том, как пахнут астры на Ордынке,
когда октябрь — и некуда идти.

Ты, свеча, — ты старше электричества.
Ты помнишь — я не помню, а ты — да:
как Пушкин жег черновики, и дым
вставал столбом, и буквы разлетались —
«Онегин», «вновь», «суетность», «печаль», —
а может, это выдумка. Прости.

Мне свойственно придумывать — особенно
когда темно и тихо, и фитиль
потрескивает, будто разговор
с самой собой — вполголоса, с запинкой,
с той честностью, которая при свете
неуместна, как зонтик в январе.

О свеча! Как славно, что ты не осудишь.
Что ты горишь, не спрашивая — для чего;
что воск стекает медленно, как память,
и застывает. И — вот так — готово:
скульптура ночи. Маленький итог
большой бессонницы. Благодарю. Усни.

А я еще посижу. Мне не привыкать.
Мне нравится вот эта тишина,
вот этот запах — теплый, восковой —
и тень моя на стенке, как подруга,
единственная, что не уходила.
В отличие от прочих. От живых.

Но ты, свеча, — ты тоже ведь уйдешь.
Ты догоришь к рассвету — и останусь
одна, с огарком, с лужицей на блюдце,
с тем утренним — безжалостным — лицом
Ордынки, где фонарь уже не нужен,
где дворник мел — и вымел все: и астры,
и ночь мою, и разговор с тобой.

Ночь в июне

Тише. Тише. Темный сад.
Ни огня, ни голоса.
Только — липы аромат,
только — мокрая роса.

Дышит ночь. И я дышу.
Где-то — трель. Замолкла. Вновь.
Я стою. Я не спешу.
Это нежность? Это кровь

бьется в горле, как ручей
под корнями, в глубине?
Сколько звезд! И без свечей
как светло, как странно мне.

Ветка тронула плечо
темной, ласковой рукой.
Мне не страшно. Горячо.
Пахнет мятой и рекой.

Ты не спишь? И я не сплю.
Между нами — темный сад,
и шиповник, и «люблю» —
что шепчу я невпопад,

потому что ночь — нема,
а слова — к чему слова?
Тише, тише — тишь сама
говорит — и я — жива.

Не зови меня. Не тронь.
Ночь длинна. И темный сад
пахнет мятой. И огонь
светляков горит впопад —

то погаснет, то блеснет,
как случайное «прости».
Кто-то ходит. Кто-то ждет.
Никого — и не найти.

Замирает. И — молчит.
Только звезды. Тишина.
Только сердце. Только стыд
нежности. И ночь. Одна.

Февраль. Но свет уже не тот —
не зимний, нет. Какой-то рваный,
как будто кто-то через лёд
просунул руку. Непрестанно
меняется — то жёлт, то сер,
то вдруг ударит прямо в лужу
и расплескается. Пример
бессмысленной щедрости. Наружу

всё лезет — капли, птичий гам,
и запах мокрых досок с крыши.
Я сам не знаю — что я там
искал. Наверно, просто вышел.

А улица — она жила
своим. Трамвай за поворотом
звенел, и женщина несла
батон; и с этим вот батоном
она казалась мне — зачем? —
почти мадонной. Просто — тенью
на фоне стен, на фоне схем
сосулек. Странное сцепленье

вещей: батон, трамвай, вода,
и свет — неправильный, косматый.
Такое было — да, — когда?
В каком-то марте. Или в мае.
Нет, точно в феврале. Вот так:
февраль, и свет, и всё — впервые.
Как будто вынули пятак
из-под подкладки, и — живые

те деньги, медные, ничьи,
блестят. Не купишь на них — ладно.
Но всё-таки — лежат. Ручьи
текут по ним. И это складно,
хоть смысла нету. Вот и весь
февраль — он именно такой:
он есть, он тут, он рядом, здесь,
но объясненья — никакой.

И я стою, и свет течёт
мне в рукава, за ворот, мимо.
Февраль. Ещё не март. И вот —
уже невыносимо.

Солнце в ладонях

Я ловлю — я ловлю золотые лучи!
Они бьются в ладонях, как тёплые птицы.
Я несу их сквозь полдень — горячи, горячи! —
чтобы вечером дать им погаснуть — и слиться

с темнотой, с тишиной, с запоздалой звездой,
с той рекою, что пахнет — чем? — мятой и глиной.
Я нашёл этот мир. Он — горящий, простой.
Он — как яблоко. Спелый. С червивой серёдкой длинной.

Ну и пусть. Я кусаю. И сладко; и дрянь
эта мякоть — на вкус чуть подпорчена — впрочем,
кто откажется? Полдень. Июль. И герань
на окне покачнулась — а дальше, короче:

я стоял босиком на траве, и трава
была мокрой — от ливня? — нет, это роса, —
и казалось: вот-вот — зазвучат все слова,
все, которые прятались где-то; леса

их хранили. И реки. И камни у рек.
И стрекозы — да, да, — стрекозиные крылья
знают больше, чем знает любой человек
про мгновенье. Про хрупкость. Про нежное усилье

быть — живым. Просто — быть. Удержаться — на свету.
Не погаснуть, как спичка, от ветра случайного.
Я ловлю эти блики. Я их — не найду.
Но ловлю. Потому что — что может быть тайнее

золотого луча, что скользит по руке
и уходит — куда? — в никуда, в ерунду,
в то, что завтра забудешь. А он — вдалеке —
всё горит. Я за ним. Я иду.

Старая фотография

На карточке — мы. Сорок третий.
Июль. Привал. Трава — по пояс.
Нас четверо. И кто-то пятый
за кадром — тот, кто щёлкнул, не беспокоясь

о композиции. Война
не учит композиции. Война
учит другому: как не спать,
как есть перловку, как вставать
при артобстреле — и опять
ложиться.

Лёшка — слева. Стриженый, ушастый.
Ему тут девятнадцать. Ровно.
Он скалится; не знает ещё,
что через месяц — Курская дуга.
А дальше — тишина. Другая. Навсегда.

Серёга — рядом. Хмурый, старше.
Ему — двадцать пять, а выглядит
на сорок. У войны — свои поправки
к возрасту. Свои таблицы.
Свои коэффициенты — нам не снившиеся.

Я — третий. Узнаю себя не сразу.
Этот худой солдат с торчащими ушами,
в чужой пилотке — неужели я?
Видимо — да. По крайней мере — был.

Четвёртый — Ваня. Он — дожил.
Мы встретились в семидесятых,
случайно, в центре, на Тверской.
Он стал бухгалтером. Женатый,

с портфелем, в шляпе. Постояли.
Помолчали — как умеют молчать
только те, кто лежал в одном окопе.
Потом — вспоминали.

Но не бой. Не грохот, не осколки.
А — траву. Тот июль. Привалы.
И как Лёшка пел — фальшиво, тонко —
про какую-то Марусю. И как спали

на земле — и земля была тёплой,
и звёзды стояли низко, как фонари.
И казалось — ну что нам сделается.
Двадцать лет. Посмотри.

Фотография. Маленькая, мятая.
В ней — четверо. Трава. Июль.
И то, чего не скажешь — пятое.
То, ради чего — стою и не могу
выбросить; и не хочу — забыть.

Сорок третий. Лето. Жить.

Грёзовое

Я в комнате мечтательно-сиреневой,
где шторы — облака из крепдешина,
вкушаю ананас. И голос северный
звучит мне флейтою — капризной, длинной.

О, грёзофарс! О, вечер элегантный!
Ликёр мерцает в тонкостенном кубке.
Я — гений, я — изысканный, я — странный.
И все мои триумфы — хрупки.

Снежинки за окном — кокетки, жеманницы —
садятся на карниз, как на подмостки.
Я им рукоплещу. Берёзки-странницы
стоят в снегу — прозрачные, как отголоски

какой-то позабытой пьесы.
Впрочем — всё пьеса. Жизнь — партитура сплошь.
И я в ней — то ноктюрн, то — между прочим —
интермеццо. (Когда поймёшь?)

Пусть критик скажет: это чересчур.
Пусть! Я не для газетных рецензентов.
Я раскладываю звуки, как фигур-
ки шахматные. Вне конвентов.

Шампанское. Ноябрь. Камин.
И ты — входящая как строфа — внезапно,
неся озноб и запах мандарин-
ных долек. Лепестково. Нежно. Залпом.

Твой голос — чуть грассирующий — нов
мне каждый раз. Как первая ноябрьская
снежинка. Как мерцание шелков
в витрине. Санкт-Петербургское. Январское.

Мне говорят: поэзия — не торт,
не ананас, не крем-брюле, не устрица.
А я отвечу: именно — десерт!
И — самый лучший. И на лучшей улице.

Всё — грёза. Всё — мерцанье. Всё — каприз.
Бокал мой — пуст. И ананас — доеден.
Но остаётся — грёзоватый бриз
воспоминаний. Сладкий. Бледный.

И этот снег — за окнами — всё тише.
И эта ночь. И этот странный свет.
И я — Поэт. И никого — не выше.
И никого — нежней. Привет.

Арбатский дождь

Когда на Арбат приходит дождь —
негромкий, тёплый, деликатный, —
он не стучит, а так: берёшь
и слышишь — что-то невозвратно

уходит. Или — нет, приходит.
С дождём — не разберёшь.
Он по карнизам тихо бродит,
как старый друг. Войдёшь

в подворотню — пахнет мокрым
тополем и чем-то прежним. Год —
какой? Неважно. Пахнет окнам,
подоконникам. И вот —

старушка с авоськой, привычная,
простаивает дождь, не торопясь.
Она глядит — по-своему, столичная —
на небо. Не ругаясь. Чуть смеясь.

А дождь идёт — без повода, без цели,
без оправданья, без причин.
Он здесь ходил во все метели,
при всякой власти — без мужчин

в ту зиму, и без хлеба — в эту,
и в мае, когда всё закончилось — ходил.
Названья улиц — по декрету —
менялись. Он — не изменил.

Он Арбату — как брат. Не кровный даже —
водяной. (Какое слово. Ну и пусть.)
Он шёл, когда я был мальчишкой, каждый
вторник, среду — не запомнишь. Грусть

тут ни при чём. Или — при чём. С дождями
не поспоришь: он идёт — и всё.
Мы постоим. Помолчим. Между нами —
лужа, тёплая, и в ней — моё

лицо. И ваше. И старушкино. И чьё-то
ещё — из тех, кого давно здесь нет.
Дождь — дело тихое. Простое.
Он моет стены, крыши, свет.

И я стою. И мне — не стоит
грустить, наверное. Но — грущу.
Арбат мой. Дождь мой. Двор мой.
Не отпущу.

Жук на тропе

Я жука нашёл у тропки —
на спине лежал, в хвоинках,
шевеля ногами. Робкий
шестиногий механизм,
разлаженный и мокрый.

Бронзовый — с прозеленью, с отливом.
Панцирь, точно старый орех.
Глаза — два зерна; не злые, не тоскливые.
Просто — два зерна. Без помех.

Я стоял. Он барахтался. С минуту.
Две. И я подумал вот о чём:
он не знает ни тоски, ни смуту,
ни того, что мы зовём «потом».

Нет у жука ни памяти, ни плана.
Нет вчера. И «завтра» — тоже нет.
Есть хвоинки, запах утра — рано,
и тепло, и мокрый рыжий свет.

А ведь это, может быть, и есть
та нехитрая, та дикая наука:
не желать того, чего не съесть,
и не звать по имени разлуку.

Мир жука — не мал. Он — точен.
В нём — ни лишнего, ни зряшного куска.
Каждый корень, каждый камень — прочен,
каждая росинка — высока.

Это мы — с нашими домами,
с нашей жадностью, с тоской —
всё мельчим. А жук — над нами.
Он — огромен. Он — простой.

Я поставил жука на ноги.
Он качнулся, замер — и пошёл.
Медленно, как будто по дороге,
что давно знакома. Хорошо.

Шёл — куда? Не думая — куда.
Ёлка. Мох. Сосна. Черника.
Жизнь его — труда, труда, труда,
и ни жалобы, и ни крика.

А я пошёл своей тропой — по хвое,
мимо ёлок, мимо пней. День стоял
огромный, нелюдимый, но — живое
всё вокруг гудело. Лес дышал.

Жук пропал. А я — не пропадал.
Пока — не пропадал.

Свеча

Свеча моя! — тебя зажечь посмела
я снова — в час, когда приличным людям
давно бы спать. Но разве наше дело —
приличье? Мы с тобой — иначе судим.

Ты — жертвенней. Ты тратишь воск — свой, кровный, —
а я — едва ли — слово; то есть — почти
ничто. Но — фитилёк подрагивает — ровный
и тонкий, как та нота, что — найти

не можешь — и не надо — в тишине.
Огонёк — оранжев, робок, — мал;
но — освещает — стол, тетрадь, и — мне —
нелепый абрис пальцев — как — овал

чужого почерка — на потолке. Смотри:
моя рука — колышется — живёт —
рисует — то ли бабочку; внутри
мелькнула — птица; нет — наоборот —

а — впрочем — не поймёшь. Как славно
ты потрескиваешь! Так — учитель — тот —
старинный — бормотал: «Внемлите...» — давно
ушёл; а голос — в пустоту — живёт.

Мы — одиноки. Что ж. Зима — и кто-то
ведь должен — бодрствовать — когда весь город спит?
Мне — не уснуть: вот — маета, забота —
какая-то строка — ещё — горит

на языке — и требует — чтоб я — встала
и записала. Деспотизм — строки.
Твой — не слабей: гореть — покуда — стало
быть — есть чему гореть. Мы — двойники:

две расточительницы, обе бедные;
твой капитал — оплывший воск; а мой —
слова, и те — увы — не заповедные.
Итоги — одинаково — зимой —

убыточны: наутро — восковые
подтёки на подсвечнике; строка,
которой — стыдно. — Ладно. — Не впервые.
Но — кто-то — должен — бодрствовать — пока

не — рассвело. А рассвело — уже —
почти: окно сереет. Ты — мерцаешь
всё тише. На последнем рубеже
огня — я — благодарна. Ты — не знаешь,

конечно, — что — такое — благодарность;
твоя природа — проще: гаснуть — значит
гаснуть. Но я — я — чувствую — ту странность
того, что — кто-то — рядом — в темноте — маячит

и — светит — и — не спрашивает — для чего.
Свеча! Мне — хватит. Всё. Ложусь. Довольно.
— Спасибо, что горела. —
Вот и всё.

Я забыла перчатку в кафе —
левую, тёмную, с бурой каймой.
Мне сказали: вернитесь. — Зачем?
Всё, что брошено, — уже не моё.

Там — за столиком, в сумраке зал —
кто-то тронул мой чай остывший.
Официант ничего не сказал.
Он привык. К уходящим.

Перчатка лежит — как ладонь
без руки — на холодном сукне.
Рядом — чей-то забытый зонт.
Всё забытое тянется ко мне.

Это странно: не писем жаль,
не кольца, не последнего взгляда, —
а вот этой — коричневой — старой — детали:
кожа, пуговка, нитка, подкладка.

Я носила — и помню — без слов,
на ощупь — каждую трещинку, каждый
загиб. Это больше, чем кровь.
Это — жест. Он — однажды —

был: я сняла перчатку, когда ты вошёл.
Пальцы дрогнули — чашку задела.
Ты сказал что-то. Что — не нашёл
бы и сам. Я — смотрела.

А теперь — ничего. Литейный. Ветер.
Левая мёрзнет. Правая — в перчатке.
Но обе — пусты. И на рассвете
меня — не будет. В этом — порядке

вещей — потеря: мелкая, злая.
Не смерть, не разлука — но проще, больней:
перчатка — на стуле — чужая.
И — рука — без неё. И — день

без тепла. Я иду. Не вернусь.
Официант уберёт её к вечеру.
Или — не уберёт. Ну и пусть.
Мне — Литейный. И — ветер. И — нечему

радоваться. Но — левая — мёрзнет.
И — значит — жива.