Лента контента

Я хочу быть звенящей струною,
тонкой нитью, певучей и злой,
чтобы дрогнуть под чьей-то рукою
и рассыпаться лунной пыльцой.

Я хочу быть прозрачной волною,
тихой пеной у скал на заре,
чтоб качаться над спящей луною
и забыться в туманном костре.

Я хочу быть упавшей звездою,
залетевшей в чужие сады,
чтобы вспыхнуть последней слезою
и растаять у темной воды.

Я хочу быть отзвучавшим стоном,
позабытым в полуночный час,
чтоб звенеть в опустевшем перроне,
где никто не оплачет и нас.

Я хочу быть забытым напевом,
что поет за окном пастушок,
я хочу быть последним посевом,
что бросает в борозду божок.

Я хочу быть! — но властны желанья,
ибо я — только смертный, земной,
и сжимают меня расстоянья,
и зовут меня воды за мной.

Золотыми, лиловыми, злыми,
рассыпаясь сквозь пальцы зари,
уплывают часы, как дельфины,
в голубые ночные ларцы.

И иду я по тропке росистой,
по дороге, где терн да песок,
и лишь ландыш, тревожный, душистый,
у виска шевельнет лепесток.

И скажу я: о, белый, безмолвный,
ты один меня понял, цветок!
Только ты и луны полусонной
над полями зеленый челнок.

Только вы и поймете, как страшно,
как светло, как певуче, как зря —
быть последним, и первым, и нашим,
и ничьим в эти ночи, друзья.

Не зови меня — я не отзовусь,
не ищи — не найдешь под луной.
Я — последняя, поздняя грусть,
я — последний дымок надо мной.

Между нами — рассветы и сны,
между нами — морей полоса.
Я тебе — ни сестра, ни жены, —
чей-то чей-то далекий «вчера».

Ты — мой берег. А я — твой отлив.
Ты — мой полдень. А я — твой закат.
Я тебе — как заброшенный миф,
как забытый в столе циферблат.

Не зови. Не ищи. Не пиши.
Я ушла за пределы письма —
в те края, где не платят за ширь,
где не просят прощенья — сама.

Где ни даты, ни дня, ни числа,
где не вяжут ни рук, ни имен,
где никто не окликнет — ушла,
ушла — и стихает мой звон.

Был — и нет. Был — и канул, как стон.
Был — да выкипел весь до глотка.
Я тебе — мой последний поклон,
мой последний — навылет — звонок.

Не зови — это слово как нож,
не зови — это слово как соль.
Ты и сам, может быть, и поймешь:
не беда расставанье, а боль —

та, что после, та, что вдогон,
та, что в горле — годами — комком.
Я — твой стук в запертое окно.
Я — твой шаг под чужим козырьком.

Над озером — туман до полуслова,
едва-едва качнется тростника
сухая тень, и снова — тишь, и снова
течет, как сон, прохладная река.

Закат не догорел — он лишь пригашен,
он спит в воде, как уголь под золой;
и каждый куст, забывчив и неважен,
склоняется над собственной судьбой.

Не позови — не вздрогнет, не ответит
ни птица, ни осока, ни роса;
лишь чья-то жизнь, неслышная, как ветер,
проходит вдоль — и смотрит мне в глаза.

И я стою. Не помню, не жалею,
не знаю, чьей я памятью храним;
и кажется — вот-вот еще сумею
заговорить. Но только не словами.

Лишь полувздох, полувзгляд, полуслово,
лишь шорох трав, скользнувших по воде, —
и снова тишь, и плещется, и снова
плывет звезда в озерной борозде.

А за спиной — забытая ограда,
и дом, в котором кто-то выпил чай,
и яблоки, упавшие из сада,
и скрип калитки, тянущийся вдаль.

Я позабыл, зачем сюда я вышел.
Для слова? Для молчанья? Для тоски?
Я только слышу — но уже не слышу:
как шепчутся над омутом мостки.

И ночь идет, не торопясь, не строго,
как мать к ребенку, спящему в избе.
И — Боже мой! — как этого немного,
и как уже достаточно — тебе.

Фонарь горит у переезда,
и рельсы стынут в полусне.
И кто-то — может быть, невеста —
стоит и машет в стороне.

Туман над насыпью клубится,
и семафор глядит в упор.
Лицо ее — двойник, провидица,
и невозможен разговор.

Я шел сюда. Я знал дорогу.
Я — может быть — ее жених.
Но поезд тронулся. По срокам —
по тем, неведомым, глухим, —

я должен был остаться дома,
не выходить, не приезжать.
А вышло — поле, мгла, солома,
и эта женщина опять.

Кто ты? — спросил я еле слышно,
и ветер выхватил слова.
Она качнулась, словно вишня,
кивнула — будто бы жива.

И в этот миг — гудок протяжный,
и пар клубится по росе.
И я — растерянный, бумажный —
стою на брошенной версте.

Горит фонарь. Темнеют шпалы.
Далекий лес — лиловый, злой.
И — не она. И не бывало.
И только мокрый ветер — мой.

И только в памяти, как клавиш
дрожащий звук, — ее рука.
Ты не уйдешь. Ты не оставишь.
Ты — мой фонарь. Моя тоска.

И снова — рельсы, и томленье,
и семафор глядит в туман.
Какое странное смятенье,
какой непрожитый обман...

А может, все еще начнется,
и я вернусь — и буду ждать,
пока последний поезд тронется
и перестанет уезжать.

Я раковина без жемчужин,
я дом, где не бывал жилец,
и мне рассвет уже не нужен —
я сам себе и шум, и жнец.

Кто положил меня на отмель,
кто гул вселенной в горло влил?
Я — выпуклая, темная подробность
того, что кто-то говорил

и не договорил. Над крышами
плывет латунная заря,
и воздух — будто кем-то слышанный,
но не дослушанный — горя

невидимым, прозрачным жаром,
стоит, как столп, как тишина
над крымским каменистым шаром,
где вечность каждому дана

по горсти — соли, света, гула.
И я беру свою. Беру.
И ничего не обмануло —
ни море с вечера к утру,

ни птица, павшая на палубу,
ни корабельная труба,
ни ласточка, что в горле плакала,
когда ломалась мне судьба.

О, как тяжел мой легкий короб!
Как узок мой широкий вход!
Я — гул, я — выдох, я — за коробом
еще не сказанных длиннот.

Приблизь меня к губам, прохожий,
дыши в меня — и ты поймешь:
я — речь, на раковину похожая,
и звук во мне — не мой. Чужой.

И оттого — родней и горше,
и оттого — звончей и злей.
Я — пустота. Но ты не больше,
чем шум прилива в горле ей.

И если кто-нибудь однажды
меня поднимет, и к виску
прижмет — он не услышит жажды,
он не услышит и тоску,

а только — медленное, длинное,
как выдох мраморных колонн,
как море, ставшее единственным,
как небо — в которое влюблен

тот, кто его уже не видит.
И это — больше, чем ответ.
И это — то, что не обидит
ни мертвых, ни живых. Ни свет

не обличит, ни мрак не спрячет.
Я — раковина. Я — простой
изгиб, в котором кто-то плачет,
и этот кто-то — голос мой.

Здесь время каменеет на весу,
и купол — выдох, пойманный в граните.
Я тяжесть колоннады не несу —
она сама стоит на черной нити

отвеса, что от Бога до земли
протянут вертикально и сурово.
Каменотесы за день возвели
не свод, не храм — продленной мысли слово.

Из воздуха, из выгиба, из «пусть»,
из ласточкина росчерка на своде
рождается тяжелая, как грусть,
и легкая, как зов, — тоска о роде

людском, что строит, зная наперед:
обрушится. И все-таки — возводит.
И камень безымянного не ждет,
но в нем, немом, бессмертие бродит.

Я выйду. Площадь. Иней. Голоса.
И голубь, как пушинка, неуместен.
А там, вверху, незрячие глаза
у статуй — и они древнее песен.

Сад захлебнулся. Хлынуло. Косо
бьет по сирени, по лопухам.
Гром прокатился — и снова с откоса
ливень обрушился по слогам.

Капли — горстями, навзрыд, без оглядки,
в стекла, в жасмин, в водосточную жесть.
Мокрые ветки, как чьи-то догадки,
тычутся в раму: я здесь, я здесь!

Пахнет грозою, размякшей корою,
прелью, крапивой, июльской бедой.
Дом отсырел. И за каждой горою —
новая туча, чреватая мглой.

Свечку задуло сквозняком из сада.
Спичка чиркнула — и не зажглась.
В мокрой листве, в перепутанных кадрах
лета — дрожит наша поздняя связь.

Это пройдет. Это к завтраму схлынет.
Высохнут лужи. И солнце взойдет.
Но в эту минуту — ничто не остынет:
ни сад, ни ладонь, ни беспамятный год.

Слушай, как небо полощет рубаху
сада, и ведрами хлещет в окно.
Все, что мы прятали, — выдано, к праху,
вымокло, выболтано, прощено.

Ты сказал мне: «Прощай» — и не понял,
что прощаются только навек.
Я стояла. Часы на ладони
отмеряли последний наш век.

В коридоре — пальто и перчатки,
чей-то зонт, позабытый в углу.
Все как прежде. И только лопатки
сводит холодом. Стыну. Молчу.

Хорошо, что ты не оглянулся.
Хорошо, что не видел лица.
Чай остыл. Самовар захлебнулся.
За окном — ни конца, ни крыльца.

Я не плачу — мне не о чем плакать.
Я смотрю, как на белую дверь
оседает осенняя слякоть.
Ты ушел. Это значит — теперь

буду помнить и голос, и плечи,
и что ты, уходя, не солгал.
Это меньше всего человечье —
так уйти. Но и ты ведь устал.

Дверь не заперта. Скрипнет — и стихнет.
По ступеням — шаги в пустоту.
Если кто-то когда-то окликнет —
я на голос уже не приду.

Над городом — лиловый дым,
дрожат фонарные кометы.
Я снова молод и томим
тоской несбывшейся приметы.

Снег косо падает в провал
пустых, заплаканных проспектов.
Кто звал меня? Никто не звал.
И нет ни писем, ни ответов.

В витрине — мутный огонек,
буфетчик дремлет за стаканом.
А там, где улицы поток
свернул и тает за туманом, —

Она. В мехах. И снег на ней
не тает — стынет, как корона.
Из-под опущенных бровей —
два неба. Холодно. Бездонно.

Я знаю все. Я ждал ее
сто лет, и зим, и отпеваний.
И вот — пришла. И все — вранье:
и явь, и снег, и эти ставни.

Качнулась. Скрылась. Замело
ее следы. И только эхо
шагов — да талое стекло
витрин. Да чей-то смех. Помеха.

Стою. Курю. Часы бьют шесть.
А может, семь — кому есть дело.
Метель. И в этом что-то есть
неназванное. Оробело

я поднял ворот и побрел
туда, где гасли фонари,
где день, не начатый еще,
уже сгорел. Гори. Гори.

Не пиши. Молчи. Молчи!
Не зови — на ветру свечи
не горят. Не горит — ничье.
Не зови. Не мое. Мое —

дым над крышей, и крыша — снег,
и под снегом — забытый смех,
и под смехом — глухой, как лед,
не сегодняшний — давний год.

Не пиши. Не проси. Не плачь.
Я — не нянька, не ключ, не врач,
не рукав — на твое плечо,
не над крышкою — горячо

расплеснувшийся самовар.
Я — пожар. Я — пожар. Пожар —
на семи на чужих ветрах,
на семи на семи кострах,

на семи — деревянных — мостах
над водой, что несет впотьмах
и листву, и слова, и нас —
в тот единственный, поздний час,

когда — некому уж сказать,
и не страшно уже отдать
ни лица, ни руки, ни рта,
ни последнего — ни — листа.

*

Не пиши! Я — глуха к словам.
Я — раздам. Раздарю — раздам! —
по краям, по чужим домам,
по чужим, по чужим — губам,

по непрошеным, по семи —
не моим, не моим, не моим
самоварам, дворам, дверям,
перекошенным якорям —

облаков над моей рекой,
над чужою моей строкой,
над случайной моей судьбой —
раздарю. И — пойду домой.

*

Дом? — Какой? — У меня — нет дома.
Есть — окно. И в окне — солома
рыжей осени, рваный шелк
облетающих нищих елк,

есть — порог, и над ним — звезда,
та, что светит туда-сюда,
не моя, не твоя, ничья,
как — последняя — вся моя

тишина перед самым сном.
Не пиши. Я молчу о том,
о чем — некому уж сказать.
Не пиши.
Дай — додышать.

Свеча

О свеча, — тебе ли объяснять,
что за странная привычка у меня:
сидеть впотьмах, ладонями к огню,
и думать — нет, не думать — бормотать

невнятное, никчемное, а впрочем,
важнее не бывает ничего:
о том, как пахнут астры на Ордынке,
когда октябрь — и некуда идти.

Ты, свеча, — ты старше электричества.
Ты помнишь — я не помню, а ты — да:
как Пушкин жег черновики, и дым
вставал столбом, и буквы разлетались —
«Онегин», «вновь», «суетность», «печаль», —
а может, это выдумка. Прости.

Мне свойственно придумывать — особенно
когда темно и тихо, и фитиль
потрескивает, будто разговор
с самой собой — вполголоса, с запинкой,
с той честностью, которая при свете
неуместна, как зонтик в январе.

О свеча! Как славно, что ты не осудишь.
Что ты горишь, не спрашивая — для чего;
что воск стекает медленно, как память,
и застывает. И — вот так — готово:
скульптура ночи. Маленький итог
большой бессонницы. Благодарю. Усни.

А я еще посижу. Мне не привыкать.
Мне нравится вот эта тишина,
вот этот запах — теплый, восковой —
и тень моя на стенке, как подруга,
единственная, что не уходила.
В отличие от прочих. От живых.

Но ты, свеча, — ты тоже ведь уйдешь.
Ты догоришь к рассвету — и останусь
одна, с огарком, с лужицей на блюдце,
с тем утренним — безжалостным — лицом
Ордынки, где фонарь уже не нужен,
где дворник мел — и вымел все: и астры,
и ночь мою, и разговор с тобой.