Лента контента

Весна пришла. Но не цветами —
Свинцовой невскою водой,
И над гранитными мостами
Стоит туман сырой, густой.

И город, призрачный, как прежде,
В своей предутренней тоске
Ещё хранит в себе надежду,
Как свечку тонкую в руке.

Идёт она — не та, что снилась,
Не в белом, не в шелках ночных.
Она в рассвете растворилась,
Как плач колоколов глухих.

Но я узнал её по взгляду,
По тени, что легла на снег,
По острой ледяному хладу,
Что проникает сквозь ночлег.

Петроград! Ты помнишь ль это —
Когда с Невы сходили льды,
И в окнах мартовского света
Горели бледные следы?

Тогда казалось — всё иначе,
И жизнь откроется, как дверь,
Но время шло, и мы всё плачем
По тем, кого не встретить теперь.

Весна обманчива, я знаю.
Она приходит — и уйдёт.
И я опять её встречаю,
Как путник, сбившийся в полёт.

В каналах стынет отраженье
Дворцов, застывших в полусне.
И чьё-то тихое движенье
Мерещится в ночном окне.

Она проходит мимо, мимо —
В плаще из сумрака и льда.
И сердце бьётся нелюдимо,
И гаснет в небе вдруг звезда.

Но утро будет. Будет снова
Над Петропавловкой рассвет.
И в этом городе суровом
Останется навечно след —

След той, что так и не узнала,
Что я любил, что я искал.
Она ушла. И ночь упала.
И только ветер завывал.

Весна, весна! Ты — только слово,
Пустое эхо в пустоте.
Но сердце ждёт тебя, готово
Сгореть в твоей святой мечте.

Я забыла перчатку в кафе —
левую, тёмную, с бурой каймой.
Мне сказали: вернитесь. — Зачем?
Всё, что брошено, — уже не моё.

Там — за столиком, в сумраке зал —
кто-то тронул мой чай остывший.
Официант ничего не сказал.
Он привык. К уходящим.

Перчатка лежит — как ладонь
без руки — на холодном сукне.
Рядом — чей-то забытый зонт.
Всё забытое тянется ко мне.

Это странно: не писем жаль,
не кольца, не последнего взгляда, —
а вот этой — коричневой — старой — детали:
кожа, пуговка, нитка, подкладка.

Я носила — и помню — без слов,
на ощупь — каждую трещинку, каждый
загиб. Это больше, чем кровь.
Это — жест. Он — однажды —

был: я сняла перчатку, когда ты вошёл.
Пальцы дрогнули — чашку задела.
Ты сказал что-то. Что — не нашёл
бы и сам. Я — смотрела.

А теперь — ничего. Литейный. Ветер.
Левая мёрзнет. Правая — в перчатке.
Но обе — пусты. И на рассвете
меня — не будет. В этом — порядке

вещей — потеря: мелкая, злая.
Не смерть, не разлука — но проще, больней:
перчатка — на стуле — чужая.
И — рука — без неё. И — день

без тепла. Я иду. Не вернусь.
Официант уберёт её к вечеру.
Или — не уберёт. Ну и пусть.
Мне — Литейный. И — ветер. И — нечему

радоваться. Но — левая — мёрзнет.
И — значит — жива.

Полевая дорога. Колея.
Пыль — и та стала нынче чужою.
Я иду. Здесь земля — вся моя,
хоть давно уже стала — ничьею.

Три избы, покосившийся тын.
Петух крикнул — и смолк, как обрезал.
Тишина. Перепрелый овин.
Запах детства — полынный, железный.

Я уехал — давно ли? Сто лет.
Или месяц. Да кто его мерил.
Только поле не знает примет
человечьих потерь и поверий.

А берёза стоит у межи.
Та же самая. Белая. Та же.
Только косы — короче, гляди.
И кора чуть грубей. Чуть поглаже

стала тропка к колодцу. Вода
ледяная, как прежде, до ломоты.
Пил — и зубы свело. Ерунда.
Мне бы этой воды — без заботы —

пить и пить. Как мальчишкой. Давно.
Когда мать выходила на крыльце
и звала: «Серёжа!» — а темно
уж было. И звёзды в кольце

над деревней стояли. Теперь — никого.
Мать не выйдет. Калитка на проволоке.
Огород зарос — лопухи. Зато
рябина! — горит у околицы.

Алым жаром горит — нестерпимо.
Как прощание. Как укор.
Я стою — и земля подо мною — любима.
И крапива. И старый забор.

Это — дом. Даже если — пустой.
Даже если давно в нём ни звука.
Половица скрипнёт под ногой.
Пахнет хлебом. И сеном. И луком.

Нет. Не пахнет. Привиделось, видно.
Занавеска мертва и бела.
Но рябина — горит. Очевидно,
что дорога — домой — привела.

Я вернулся. К чему — и не знаю.
Но стою. На крыльце. И дышу.
И полынь растираю, вдыхаю.
И — ни слова. Молчу. И — грешу

тем, что помню.

О верности

Мне женщина сказала как-то — резко,
как ножницами режут по живому:
«Верность — выдумка. Для тех, кому
не хватает смелости на поиск».

Я молчал. Не спорил. Что тут скажешь?
У неё свой опыт, у меня — свой.
Только опыт — странная опора:
он у каждого — совсем другой.

Я знал одну. Ждала — двенадцать лет.
Двенадцать — это как? Скажу: — бездна.
Ни письма. Ни карточки. Ни строчки.
А она ждала. Зачем? Ни за что. Просто.

Просто — ждала. Без объяснений, без
причины. Ей твердили: «Хватит.
Жизнь идёт! Мужчин — как звёзд на небе».
Она кивала: «Да, конечно». — Хватит?

Нет. Не хватит. Ещё год. Ещё.
И ещё один. И — снова. Зимы
сменялись. Календарь менял обложку.
Она — не менялась. Непостижимо.

Он вернулся. Через двенадцать лет.
Седой. Хромой. С дорожной сумкой мятой.
Глаза — провалы. Не герой. Не тот,
который уходил. Совсем — не тот.

Она вышла на крыльцо.
И — свет.
Не яркий. Не парадный. Не слепящий.
А — тёплый. Кухонный. Домашний. Тот,
от которого не плачут, а — вздыхают.

И он заплакал. Просто — на ступенях.
Колени подогнулись — не от боли.
От чего-то большего, чем боль.
А она сказала — тихо, будто:

«Чай на столе. Суп — в кастрюле, справа.
Снимай ботинки. Натоптал тут — Господи».

Четыре фразы. Вместо двенадцати лет.
Ни «где ты был». Ни «как ты мог». Ни крика.

Вот это — верность. Не парад знамён.
Не клятва на крови. Не пафос книжный.
А — суп в кастрюле. Тёплый чай. И свет.
И «натоптал» — как будто он вчера
ушёл за хлебом. Просто — задержался.
На двенадцать лет. Бывает, да.

Мне та женщина сказала: «Чушь.
Так не бывает. Сказки — для наивных».

А я не спорю. Просто — знаю.
Бывает. Тише, чем мы думаем.
Реже, чем хотим.
Но — бывает.
И слава Богу.

Я пил из солнца

Я пил из солнца. Долго. Жадно. В полдень,
когда земля гудела подо мной,
я запрокинул голову — и понял:
свет можно пить. Он терпкий. Золотой.

Он затекал в меня, как мёд тяжёлый,
по горлу вниз, до самого нутра,
и что-то там, внутри — звенело; пело?
Не пело — нет. Горело. До утра.

Всю ночь горело. Я лежал в постели
и чувствовал, как свет внутри — живой —
ворочается, ищет щели, двери,
и рвётся прочь — обратно, в мир большой.

А утром встал — и руки стали тонки,
прозрачны, как весенняя слюда.
Я стал — чуть-чуть — не здесь. Как отголосок.
Как блик на стенке. Был — и нет следа.

Мне говорили: «Хватит, перестань.
Нельзя вот так — глотать огонь горстями».
Я соглашался. Кланялся. И — пил.
И солнце мне текло между перстами.

Текло — и не кончалось. Потому что
у солнца нет предела. Нет — конца.
А у меня — есть горло, есть ладони,
есть жадность, раскалённая до донца.

Я ненасытен. Да. И в этом — грех,
и в этом — дар, и вся моя природа:
мне мало дня. Мне мало одного рассвета.
Мне нужно — все рассветы. За полгода.

За год. За жизнь. За тысячу — подряд.
Я выпью их — и попрошу ещё.
И солнце не откажет. Потому что —
ему я свой. Горячий. Обожжён.

Не до конца. Не до золы. Не до
того предела, где уже не больно.
А так — слегка. Чтоб помнить. Чтобы знать:
я пил из солнца.
Мне — довольно.

...Нет. Вру. Не довольно.
Никогда — не довольно.
Но язык устаёт говорить «ещё»,
и молчание — тоже ведь способ пить.
Молча. Закрыв глаза. Запрокинув — вольно —
голову. В полдень. В полночь.
Всё — одно.
Всё — солнце.
Всё — моё.

Солнце в ноябре

Я видел солнце в ноябре — в разломе туч,
В щели, которую ветер не залатал.
Оно лежало — низкое, медное, — не луч,
А отблеск. Огарок. Оплавленный металл.

И всё же — солнце. Я щурился. Стоял.
Я, полюбивший солнце раньше, чем слова,
Я, написавший «Будем как Солнце» — помню — зал
Рукоплескал; а нынче — мокрая трава,

Забор. И ворона. И ноябрьский двор.
Но я умею — из вороны сделать жар-птицу,
Из подворотни — храм, из лужи — Ганг; с тех пор
Как я решил, что мир — есть солнечная спица

В колесе, которое вращаю — я — я — я!
Ничто не тускло мне. Ничто не безнадёжно.
...Впрочем — враньё. Ноябрь. Трава. Скамья.
Продрог. И солнце село — тихо и неизбежно.

Но я запомнил. Я его — в щели меж туч —
Поймал зрачком; как ловят бабочку — сачком.
И он горит теперь внутри. Дрожащий луч.
Горит — и ладно. И довольно. И — молчком.

Я не скажу ему: останься. Пусть горит.
Пусть тает. Пусть сойдёт на нет к зиме.
Я знаю: солнце — то, что изнутри болит.
А то, что сверху, — это так. В программе.

Стою. Темнеет. Ворона улетела.
Забор остался. Лужа замерзает.
И всё — промокло, и продрогло, и — отпело.
Но что-то в этом ноябре — не угасает.

Не угасает — потому что я горю.
Потому что я — Солнце.
Даже если мне в это уже
Не очень-то верится.

Базар в Самарканде

На базаре в Самарканде пахнет дыней и судьбой.
Старик в тюбетейке — щурится, торгует курагой,
А руки у него — как карта: линии — дороги,
И каждая дорога — в никуда. Или к порогу
Чужому. Или к своему. Он сам уже не помнит.

Я ем лепёшку. Горячую. Только из тандыра.
Она обжигает пальцы, а внутри — пустота,
Как в любом хлебе, если вдуматься.
Но вдумываться на базаре — глупость:
Здесь надо нюхать, щупать, пробовать, торговаться.

Мальчишка тащит арбуз — больше себя.
Арбуз зелёный, мальчишка — загорелый, босой.
Он улыбается мне, как будто я — родня.
А может, и родня. В Самарканде все — немного родня.

Вот женщина в платке — несёт гранаты в тазике.
Гранаты — треснутые, красные, как раны,
Которые не больно. Которые — красиво.
Я покупаю три штуки, и она кладёт четвёртый
Бесплатно. Просто так. За то, что я — живой,
За то, что утро, за то, что — Самарканд.

А рядом — мясник в фартуке рубит баранину.
Удар — и тишина. Удар — и снова тишина.
И в этой тишине — всё: и жизнь, и мясо, и цена,
И то, что мы все — немного мясо,
Которое рубят. Но не здесь. Не сегодня.

Чайханщик разливает чай — зелёный, мутноватый.
В пиале — отражение: минарет, мой нос, облако.
Облако похоже на верблюда. Или — на Россию.
Нет, на верблюда. Россия — не такая кучерявая.

Сегодня — базар. Сегодня — дыня. Курага.
И мальчишка с арбузом, и лепёшка, и заря
Над минаретом, розовая, как ладонь ребёнка.
И мне — хорошо. Так просто, так не по-московски — хорошо.

Я увезу с собой — горсть кураги в кармане.
И запах. Запах — не увезу. Он останется тут.
Как всё настоящее — остаётся на месте.
А мы — едем дальше. И это — не грустно.
Это — просто жизнь. Базар. Самарканд. Февраль.

И нынче сердце тише и светлей,
Хоть та же гарь по кромке небосвода.
Я снова слышу в шорохе полей,
Как дышит мне в ладони деревенька-рода.

Не жаль мне лет, что сыпались золой,
Не жаль дорог, где стылое безлюдье.
Я стал к берёзам ближе головой,
И к бедной правде, к хлебу и к посуде.

Пускай в висках гуляет седина,
Как первый иней по стерне октябрьской,
Мне всё родней вечерняя тишина
И лай собаки где-то за заимкой.

Я не гонюсь за городом шальным,
За медной славой, шумной и пустою.
Мне лучше дым над домом костяным,
Да мать, что крестит тёмною рукою.

И если снова крикнет вьюга: «Пей!» —
Я выпью снег из собственной ладони,
Чтоб быть теплей к обиде и к земле,
Где конь храпит в рассветном перегоне.

Живу не впрок, а впрямь, как есть, дыша,
С пригоршней звёзд и горечью рябины.
И всё ж поёт, не кается душа,
Как жаворонок над межой овинной.

Не жалею — и это не броня,
А тихий свет, что в сумерках не тухнет.
Пока Россия смотрит сквозь меня,
Во мне её тоска и радость рухнут.

Свеча в феврале
(в стиле Беллы Ахмадулиной)

Я вышла в февраль — не по делу, не к сроку,
а просто — свеча догорала в руке.
Мне было дано — по какому-то року —
идти одиноко по белой реке.

Снег падал — не снегом, а чем-то иным,
похожим на совесть, на старую тайну.
Я шла, окружённая светом ночным,
и было во мне — ожидание крайне.

О, эта привычка — дружить с тишиной,
с ней чай распивать, ей читать свои строки!
Она мне кивает: побудь же со мной,
мы обе с тобой одиноки и строги.

Как странно: я чувствую нежность к вещам —
к подсвечнику, к чашке, к перу на конверте.
Они так верны нашим лёгким плечам,
когда мы стоим на пороге бессмертья.

Февраль. И на улице — белая мгла,
и пахнет весною, ещё невозможной.
А я всё иду, и свеча так мала,
но свет её — точный. И свет её — сложный.

Мне кажется: дружба — важнее всего.
Важнее таланта, важнее удачи.
Когда человек отдаёт естество
другому — он больше себя. Он — иначе.

И вот я стою у чужого окна,
и вижу: там кто-то склонился над книгой.
И свечка моя — догорела. Она
зажглась в том окне золотистой интригой.

Так странно. Я шла — чтобы свет свой отдать.
Но свет, оказалось, — не гаснет, а множится.
И нечего больше бояться и ждать.
Февраль. И всё — сбудется. Всё — образуется.

На Арбате, в переулке тихом
(в стиле Булата Окуджавы)

На Арбате, в переулке тихом,
где фонарь качается слегка,
я иду — не с горем, и не с лихом,
просто так — рука в руке с тоской.

Здесь когда-то жили наши тени,
здесь они гуляли допоздна.
Здесь ступени помнят наши тени,
и подъезд, и старая стена.

Ах, Арбат, мой Арбат,
ты — моя отрада.
Каждый камень твой — как брат,
каждый двор — награда.

Вот старушка кормит голубей
у скамейки крашеной, зелёной.
Вот мальчишка — быстрый, как ручей —
промелькнул с улыбкою влюблённой.

И солдатик, что с войны пришёл
(а война — она всегда при деле),
тихо сел за деревянный стол
и молчит — о том, что еле-еле.

Здесь не надо громких, длинных слов.
Здесь достаточно — кивнуть соседу,
и налить вина из погребов,
и позвать на медленную беседу.

Я пою — не потому что весел,
я пою — затем, что тишина
без моих негромких, тёплых песен
была бы слишком холодна.

Февраль по крышам бродит, как бродяга,
разносит снег по старым мостовым.
Но здесь, в моём дворе, горит отвага —
негромкая, как свет над головным.

На Арбате, в переулке тихом,
где фонарь качается слегка,
я шепчу — не с горем, и не с лихом:
— Дай нам Бог. Хотя бы. На века.

Февральская лазурь
(в стиле Афанасия Фета)

Шёпот, робкое дыханье зимних звёзд,
Серебро и колыханье белых рощ,
Свет вечерний, полный грёз и полный слёз,
И февральская над полем лунь и ночь.

Тихо. Тени на снегу лежат кругом,
И мерцает тонкий лёд на мёрзлых лужах.
Пахнет сеном, пахнет тёплым молоком —
Что-то вспомнилось, что было нам так нужно.

А внизу, за перелеском, огонёк
В чьём-то окошке золотится еле-еле,
И берёзы простирают свой платок,
Серебристый, ледяной, как в колыбели.

Я стою один средь этой тишины,
И не надо мне ни слов, ни оправданий —
Только этот свет далёкой вышины,
Только этот воздух, полный ожиданий.

Снег скрипит — и в каждом звуке притаён
Целый мир невысказанных откровений.
Я как будто в эту ночь заворожён
Красотою несказанных мгновений.

И душа трепещет, словно мотылёк,
Опалённый близостью небесной сини.
И плывёт над полем лунный огонёк,
И дрожит звезда в морозной паутине.

Не спрашивай — зачем. Не говори — к чему.
Есть счастье — просто быть, и слушать, и молчать.
И отдаваться этому всему —
Чтоб снова чувствовать. И снова начинать.

Февраль уходит. Скоро — тишина
Расколется капелью и грачами.
Но эта ночь — как чаша, как луна —
Навек останется меж нами.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

Она садится у воды бездонной,
Где ивы плачут о былом,
И взгляд её, тоской бездомной
Пронзённый, смотрит за стеклом.

И веют древними поверьями
Её упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

* * *

Но вот она встаёт — и тени
Колышутся вослед за ней,
И я, припав на обе колени,
Молюсь — но нет уже огней.

Она уходит вдоль по берегу,
Где камыши шуршат во мгле,
И я бегу — по снегу, по оберегу —
Но след её растаял на земле.

И снова вечер. Снова дачники
В аллеях бродят, пьют вино,
И снова плачут незадачники
О том, что было так давно.

А я стою у тёмной заводи,
Где отражается луна,
И жду — когда же мне доставит
Свой лик туманный — Тишина.

И вдруг — шаги! Шелков движение!
И запах странных, дальних роз!
И сердца дикое биение,
И соль невыплаканных слёз.

Она стоит — но не подходит,
Она глядит — но не на меня,
И что-то вечное уводит
Её от жалкого огня.

Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
Но где найти такое торжище,
Где продают покой — и мне?

И каждый вечер друг единственный
В моём стакане отражён,
И влагой терпкой и таинственной
Как я, пронизан и сражён.

А рядом — у соседних столиков —
Лакеи сонные стоят,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.

Но я — молчу. Я жду Незнакомку.
Ей отдано всё бытиё.
И пусть судьба меня — в потёмку,
Но я узнаю — имя её.