Лента контента

Куст у дороги, согбенный, седой,
весь в паутине, в пыли придорожной,
с какой неведомой думою сложной
ты замер над этой сухой бороздой?

Не ты ли свидетель моих неудач,
не ты ли запомнил вчерашние слезы?
Стоишь, обреченный на жажду и плач,
не зная ни ласки, ни милой угрозы.

И все же в тебе — потаенный огонь,
живая работа невидимых соков:
ты тянешь, упрямый, всю землю в ладонь,
ты — мера всех мер и итог всех итогов.

Как мудро устроен твой ломаный ствол,
как темен и точен закон твоих листьев!
Ветвистый философ, безмолвный посол
каких-то иных, нерасшифрованных истин —

ты учишь меня терпеливо стоять
на узком клочке между полем и шляхом,
не жаловаться, не просить, не пенять,
не жить ни поспешностью, ни даже страхом.

Я стану — как ты. Я устану хотеть.
Я выпью все горечи здешнего края.
Я буду стоять, и стоять, и стареть,
ни в чем не виня, никого не теряя.

И только однажды, под утро, в апрель,
когда от земли поднимаются росы,
и где-то заблудшая плачет свирель,
и где-то по травам бредут водовозы, —

я тихо очнусь, не пойму, не пойму:
вдруг лопнет почка, и хлынет, как пламя,
зеленая мысль — навстречу всему,
что было, что будет, что длится меж нами.

И в этой зеленой, безумной мечте,
в ее разворачивающейся короне
я выйду к высокой, простой высоте,
где все — на земле и одно — на ладони.

Старый сад

В заброшенном саду — ни сторожа, ни пса.
Калитка сорвана, и через палисадник
проходят — кто захочет. Полоса
крапивы вдоль стены. Шиповник — как наладчик

неведомых границ — оплел забор
так крепко, что не вырвешь. Двадцать лет
здесь не было хозяев. Двадцать — спор
деревьев с пустотой. И — странный свет

в саду: не солнечный, а как бы изнутри,
из самих листьев, набухших соком мая.
Я постоял. Потом вошел. Смотри:
вот яблоня — кривая, не прямая,

а вывернутая, словно кто ее
схватил за крону — и крутнул. Но — жива.
И на ветвях — цветы. Ее бытье
не требует ни зрителя, ни слова.

Здесь сливы лопались, и никому
их мед гниющий не был нужен. Осы
вились. Трава стояла — по уму —
по пояс. Август, жар, и эти россыпи

упавших яблок — теплых, кислых — прели
в траве. И в этом гибельном тепле
жуки работали, и черви ели,
и жизнь кипела — в самом корневом узле.

Не красота — нет. Что-то большее.
Порядок, но — не наш. Чужой порядок,
где смерть плода — начало. Где гнилье —
есть почва. Где из самых беспорядков

выходит — строй. Иной. Не городской.
Не книжный. Тот, что был до нас — и будет.
Я вышел из калитки. За спиной
сад жил. Его — никто — не обессудит.

Жук на тропе

Я жука нашёл у тропки —
на спине лежал, в хвоинках,
шевеля ногами. Робкий
шестиногий механизм,
разлаженный и мокрый.

Бронзовый — с прозеленью, с отливом.
Панцирь, точно старый орех.
Глаза — два зерна; не злые, не тоскливые.
Просто — два зерна. Без помех.

Я стоял. Он барахтался. С минуту.
Две. И я подумал вот о чём:
он не знает ни тоски, ни смуту,
ни того, что мы зовём «потом».

Нет у жука ни памяти, ни плана.
Нет вчера. И «завтра» — тоже нет.
Есть хвоинки, запах утра — рано,
и тепло, и мокрый рыжий свет.

А ведь это, может быть, и есть
та нехитрая, та дикая наука:
не желать того, чего не съесть,
и не звать по имени разлуку.

Мир жука — не мал. Он — точен.
В нём — ни лишнего, ни зряшного куска.
Каждый корень, каждый камень — прочен,
каждая росинка — высока.

Это мы — с нашими домами,
с нашей жадностью, с тоской —
всё мельчим. А жук — над нами.
Он — огромен. Он — простой.

Я поставил жука на ноги.
Он качнулся, замер — и пошёл.
Медленно, как будто по дороге,
что давно знакома. Хорошо.

Шёл — куда? Не думая — куда.
Ёлка. Мох. Сосна. Черника.
Жизнь его — труда, труда, труда,
и ни жалобы, и ни крика.

А я пошёл своей тропой — по хвое,
мимо ёлок, мимо пней. День стоял
огромный, нелюдимый, но — живое
всё вокруг гудело. Лес дышал.

Жук пропал. А я — не пропадал.
Пока — не пропадал.

Когда дневной огонь погас
и тень упала на долины —
не мрак настал; но в этот час
иное: тайные глубины

разверзлись. Свод — уже не свод,
но бездна, хладная, нагая.
Мы — на краю; мы — у тех вод,
лежим, лица к ней обращая.

Не звёзды то — зрачки; не тьма —
но око вечности бессонной.
И холодна её дрёма,
и чужд ей наш удел земной.

О, как ничтожен наш огонь —
свеча, костёр, очаг, лампада —
пред этим светом! Положи ладонь
на землю. Слушай: ей не надо

ни слов, ни жертв. Она — жива.
Она — древнее нашей боли.
И ночь — не гибель; ночь — права.
Она — начало. Мы же — доли

её дыхания, её
бессонного круговращенья.
День — суета. Ночь — бытиё.
И звёзды — вечные — прощенье

тому, кто мал, кто — прах и тлен,
но — кто дерзнул поднять свой взор.
Блажен — сей тихий, дерзкий плен.
Блажен — души и бездны спор.

Ибо — лишь тот, кто ужаснулся, —
познал. Лишь тот, кто — замер — на краю, —
услышал, как сей мир — качнулся.
И — ночь — признал — за — жизнь свою.

Метаморфозы вечернего сада

Когда закатный свет, густой и медный,
ложится на стволы, как тёплый воск,
сад начинает свой обряд заветный —
работу тайную корней и розг.

Кора дубовая хранит в морщинах
столетий летопись, писанную мхом.
И каждый корень тянется в глубинах,
как развёрнутая длань — за теплом.

Вот яблоня — раскинувши объятья,
всё лето несла тяжесть сентября.
Её плоды ложились, как заклятья,
на землю, алым соком говоря.

Теперь она нага. Но не мертва —
лишь спит, и в каждой жиле, каждой почке
уже свернулась новая листва,
как бабочка — в своём слепом комочке.

Вот гусеница — сгусток вещества,
не знающий ни крыльев, ни полёта.
Но в ней уже готова красота,
которую не выразить для счёта.

Так дерево, лишённое красы,
стоит и копит силу под корою.
Его невидимые голоса
гудят подземной медленной игрою.

И если есть чему учиться
у этих яблонь и дубов —
то вот: они не станут биться
за право на любовь и кров.

Черёд листа, черёд снегов,
черёд цветения и тлена —
и смерть есть пауза меж слов
неоконченной поэмы Вселенной.

Я выхожу из сада. За спиной
деревья провожают тихим взглядом.
О чём я научился — тишиной
расскажет сад. А я побуду рядом.

Silentium сердца
(в стиле Фёдора Тютчева)

Молчи, скрывай и таи
Не чувства — нет, но корни их.
Есть в сердце тёмные слои,
Где прорастает вечный стих.

Природа — сфинкс. Но не вопрос
Она хранит в своей груди —
А только вздох, и шум берёз,
И гром, гремящий впереди.

Двойное бытие! Двойной
Огонь горит в моей крови:
Один — дневной, ручной, земной,
Другой — из хаоса любви.

Когда февральская гроза
Расколет небо пополам,
Я вижу — чьи-то вдруг глаза
Блеснут по тучевым краям.

Тот первозданный, дикий хаос,
Что дремлет в каждом из людей, —
Он пробуждается, не каясь,
В ночи, у запертых дверей.

И мысль, изречённая — не ложь,
Но слепок, тень того, что есть.
Ты подлинного не найдёшь
В словах — их слишком мало здесь.

Душа хотела б быть звездой —
Но звёзды не рождают слов.
Они горят над мерзлотой
Без объяснений, без оков.

О, как убийственно мы любим!
Но и молчим убийственней стократ.
То, что в молчании погубим, —
Сильнее слов и во сто крат.

Молчи же. Слушай тишину.
В ней больше правды, чем в речах.
Позволь февральскому окну
Светиться в утренних лучах.

И знай: последний, тайный смысл —
Не в том, что сказано вовне,
А в том, что, как небесный мыс,
Мерцает в самой глубине.

Метаморфозы февральского сада

Когда деревья спят в февральском сне,
Укутаны в хрустальные одежды,
Я думаю о скрытом в глубине
Огне, что зреет вопреки надежде.

Под коркой льда, в молчании корней,
В безмолвном царстве минеральных соков
Работает артель живых огней,
Не ведая ни сроков, ни упрёков.

Там атомы, сцепившись в хоровод,
Ведут свой древний танец обновленья,
Там клетка прорастает и ведёт
Свой тихий спор с законом тяготенья.

Снегирь сидит на яблоневой ветке —
Кровавый шар на мраморном стволе.
Он — часть того великого расчёта,
Что движет жизнь по мёрзнущей земле.

Что значит это? — Спрашиваю я,
Вдыхая воздух, острый, как кислота.
И сад молчит, но каждая скамья,
Каждый забор — ответ природы: вот он.

Весь мир есть лаборатория чудес:
В снежинке — формула кристалла,
В сугробе — память будущих небес,
В сосульке — музыка металла.

И я стою среди деревьев-мудрецов,
Чьи кроны — мысли, а стволы — столетья,
И слышу гул подземных голосов,
Готовящих зелёное возмездье.

Они поднимут армию листвы,
Они расколют лёд своими жилами,
Они наполнят кроны синевы
И станут снова — шумными, и милыми.

Но это — после. А пока — февраль.
Мороз рисует на стекле узоры.
И сад стоит, как каменный Грааль,
Храня внутри нерукотворные соборы.

Я знаю: в каждой спящей почке — взрыв.
В ней заперты июльские метели
Цветочной пыльцы. И, глаза закрыв,
Я слышу, как поют внутри капели.

Не торопись, мой разум, объяснять
То, что природа делает без слова.
Она умеет ждать, умеет спать,
Чтобы проснуться — вечно, вечно новой.

Так и душа, промёрзшая до дна,
Хранит в себе ростки иного лета.
И в самый чёрный час она полна
Незримого, но верного рассвета.