Мистика

Погода не врет. Люди — да, сплошь и рядом, а небо честное: что показало, то и будет.

Станция наша стоит на отшибе, километрах в сорока от Мезени, за болотами. Дом, две мачты, площадка с приборами, обнесенная белым штакетником, — чтоб видно было, где кончается «служба» и начинается просто тундра. Свет — от дизеля. Связь — рация, по расписанию. Раз в неделю приходит вездеход с продуктами, если дорогу не развезло.

Работа простая. Если не считать того, что ее нельзя не делать. Каждые три часа — срок. Выходишь, снимаешь показания: температура, давление, ветер, облачность. Записываешь в журнал. Передаешь. И так круглые сутки, тридцать лет подряд, если ты, конечно, Петр Савельевич.

Петр Савельевич.

О нем мне рассказали еще в управлении, когда оформляли. Человек был — кремень, станцию держал один по полгода, жену схоронил, детей отправил в город, а сам остался при приборах. Умер тут же, на площадке, в феврале, в пургу. Нашли утром: сидел в снегу у будки, рукой держался за дверцу барографа, будто поправить что-то хотел. Семьдесят два года.

Я приехала весной. Молодая, глупая, с дипломом и с мыслью, что полярная романтика — это вот как раз оно и есть.

Про барограф надо объяснить.

Это такой прибор — самописец. Внутри будки, под стеклом, медный барабан, на него надета бумажная лента, разграфленная по часам и суткам. Барабан крутит часовой механизм, медленно, за неделю один оборот. А сверху — рычажок с пером, и перо это, макнутое в фиолетовые чернила, чертит на ленте линию давления. Поднялось давление — линия вверх. Упало — вниз. Неделя кончилась — снимаешь ленту, подшиваешь в архив, ставишь новую. Заводишь часы. Доливаешь чернила. Все.

Простой прибор. Честный. Он рисует погоду сам, без тебя, хоть ты спи, хоть помри.

Первую странность я заметила недели через три.

На ленте, каждый оборот, в одном и том же месте — резкий провал. Будто давление за десять минут рухнуло, как перед хорошим штормом, а потом так же резко вернулось. Острый такой зуб вниз. Всегда во вторник. Всегда около четырех утра — если точно, в три сорок.

А погоды никакой не было. Я же сама снимала показания в три и в шесть. Тихо, ясно, давление ровное. Откуда зуб?

Списала на прибор. Старый, что с него взять. Думала — в барабане выработалась канавка, рычажок на ней подпрыгивает. Механическая память, бывает.

Разобрала, почистила, смазала. Поставила новую ленту.

Во вторник, в три сорок, — зуб.

Я тогда даже не испугалась. Злилась, скорее. Выписала из управления новый барабан, целый месяц ждала вездехода. Поменяла. Старый — тот, савельевский, — убрала в кладовку, завернув в ветошь, чтоб глаза не мозолил.

Новый барабан. Новое перо. Новая лента.

Вторник. Три сорок. Зуб.

Вот тут под ребрами у меня впервые что-то похолодело. Не страх еще, а так — сквознячок.

Я полезла в архив. Там подшивки за все тридцать лет; Петр Савельевич был мужик аккуратный, ни одной ленты не потерял. Стала смотреть вторники. И нашла.

Февраль, та самая пурга, та самая ночь. Последняя его лента. Линия идет ровно, ровно, а потом — в три сорок — обрыв вниз. Резкий, глубокий. И больше линии нет: перо так и осталось внизу, потому что барабан крутился, а менять ленту было уже некому.

Он умер в три сорок. А прибор с тех пор каждую неделю рисует эту минуту заново.

Я человек с образованием. Я знаю: совпадение. Выработка механизма, резонанс, что угодно. Канавка переехала на новый барабан через рычаг — ну, допустим. Я могла бы в это поверить. Почти поверила.

Если бы не чернила.

В ту неделю я забыла долить чернила. Замоталась, рация барахлила, да и, честно, нарочно не доливала — хотела проверить. Перо стояло сухое, я его пальцем трогала — сухое, фиолетового в баночке ни капли. Я специально вынула баночку и унесла в дом.

В понедельник вечером лента была чистая. Белая. Ни линии, ничего — перо-то сухое.

Во вторник утром я пришла в будку.

На ленте, в три сорок, стоял зуб. Четкий, глубокий, фиолетовый.

Чернила были свежие. Они еще не до конца высохли — я мазнула пальцем, и палец стал сиреневым.

* * *

Я доработала смену. Долила чернила — сама, своей рукой, чтоб больше вопросов не было. Веду журнал, передаю погоду, вездеход привозит гречку и письма. Все как у людей.

Только по вторникам я теперь не сплю. Сижу в доме, смотрю на часы и жду, когда будет три сорок. Ни разу не вышла посмотреть, как это делается. Не хочу видеть, кто держит перо.

А утром иду в будку. И каждый раз на ленте — зуб. И каждый раз чернила чуть влажные.

Будто кто-то только что поправил дверцу и отошел.

Дом наш — обычная девятиэтажка. Панель, серый шов между плитами, балконы застеклены вразнобой: у кого рамы, у кого пленка, у кого и вовсе дыра на улицу. Таких домов по стране тысячи. Девять этажей. Я пересчитал их в первый день — стоял во дворе с коробками и считал окна снизу вверх. Раз, два, три. Девять. Дальше — крыша, ржавые антенны, чей-то голубятник.

Квартиру снял осенью, после развода. Как это бывает: сперва думаешь — все, конец света, а потом просто соображаешь, куда поставить кровать. Тридцать шестая, девятый этаж, последний. Дешево. Окна на гаражи, зато соседей сверху нет — только крыша.

Лифт старый. Стены обиты дерматином, кто-то процарапал ключом слово, которое я приводить не буду. Лампочка под потолком гудит на одной ноте. Я зашел, поставил сумку, потянулся к девятке — и замер.

Кнопок было десять.

Один, два, три, четыре… девять. И под девяткой — десятка.

Техэтаж, решил я. Или машинное, или чердак — мало ли, куда ходит лифт в таких домах. Нажал из любопытства. Внутри что-то щелкнуло, но кабина поехала на девятый, как я и просил. Двери открылись в мой коридор. Я вышел и забыл.

Вспомнил через неделю.

Поздно вечером вызвал лифт снизу и, пока он спускался, смотрел на табло — такое, со стрелочкой и цифрами. Стрелка ползла вниз: шесть, пять, четыре. А начала — с десяти.

Не с девяти. С десяти.

Я постоял, подумал. Ну, глюк. Старая релюшка, контакт залипает, показывает что попало. Дом-то восемьдесят какого-то года.

Про десятый мне объяснила Нина Петровна с седьмого. Поймал ее у подъезда, она как раз выгуливала кошку на шлейке — рыжую, толстую, с видом оскорбленной королевы.

— А, десятый, — сказала она, не отрываясь от кошки. — Так его ж не достроили. Хотели в десять этажей, по проекту. А в восемьдесят восьмом деньги кончились — срезали верх, крышу налепили, и все. А кнопки-то в лифте уже стояли, заводские. Чего их менять. Так и ездим.

Разумно. Я почти успокоился.

Через месяц, в ноябре, я возвращался поздно. Устал, в голове каша. Зашел в лифт, ткнул девятку и привалился к стенке, закрыл глаза. Кабина дернулась, поползла. Я считал про себя этажи по толчкам — их чувствуешь, когда проезжаешь перекрытия. Семь. Восемь. Девять.

И еще один.

Лифт стал. Двери разъехались.

Коридор был мой. Тот же серый линолеум в ромбик, тот же почтовый ящик с отломанной дверцей, та же лампочка-гриб на стене. Только дверь напротив — моя дверь, тридцать шестая, — была не тридцать шестая.

Сорок пятая.

Я стоял и смотрел на эти цифры, латунные, прикрученные на два шурупа, точь-в-точь как у меня. Под ними — коврик. Такой же, резиновый, с «добро пожаловать» стертыми буквами; только мой почти новый, а этот — вытертый до дыр, будто по нему годами входили и выходили.

За дверью работал телевизор. Негромко, бубнил что-то про погоду на завтра. Я свой телевизор утром выключил. Точно выключил — я из розетки его дернул, помню.

Внутри у меня будто кто-то провернул холодный ключ.

Я не стал звонить. Не стал стучать. Влетел обратно в лифт, вмазал ладонью по девятке, и кабина пошла вниз — всего на один толчок. Двери открылись. Коридор мой. Тридцать шестая. Коврик новый.

Задремал, сказал я себе. Лифт довез до девятого, спросонья привиделось, цифры перепутал. Я так себе и сказал. Раз десять сказал. К утру почти поверил.

А через неделю пошел в ЖЭК — течь была, кран сорвало. Пока ждал мастера, разглядывал на стене застекленный план дома, пожелтевший, в печатях. Торцевой разрез. И этажей на нем было десять. Десятый — верхний — кто-то давно перечеркнул карандашом крест-накрест и подписал мелко: «не возв.». Не возведен.

Все сходилось. Нина Петровна не соврала. Срезали, не достроили, кнопка осталась заводская. Логично, скучно, успокоительно.

Я бы ушел довольный.

Но вечером, в лифте, я посмотрел на кнопки внимательно. Все девять — обычные, с облупленной краской, с жирными пятнами от пальцев. А десятая — гладкая. Стертая до блеска, до голого металла, будто по ней били пальцем тысячи, десятки тысяч раз. Больше, чем по любой другой.

По кнопке этажа, которого никогда не было.

Я смотрел на нее долго. А потом заметил, что мой палец уже на ней лежит. Сам. И теплая она, эта кнопка. Как чужой лоб.

Паром у нас через реку, между Красным и той стороной, где деревни да лес. Мост в райцентре, за сорок верст крюку, вот народ и ездит через нас. Я тут паромщиком двадцать лет с гаком. Знаю реку по запаху. Знаю, когда лед встанет, когда пойдет, когда туман ляжет так, что своей руки не видать.

Машины считать умею с закрытыми глазами.

Паром маленький, самоходный, влезает три легковушки или одна фура. Ночью я вожу редко — по договоренности, кому приспичит. За рейс беру плату, отмечаю в тетрадке: время, сколько машин. Простая арифметика. Три заехало — три съехало. Иначе не бывает. Куда машине деться-то посреди реки.

А с осени стало так.

Первый раз я даже не понял. Октябрь, туман, полночь. Звонит мужик с той стороны — довези, брат, жена рожает, в райцентр гоним. Ну какой разговор. Погнал за ним пустым, забрал. Захожу обратно на палубу — фары. Считаю: раз, два, три… и четвертые, чуть в стороне, у самого борта. Тусклые такие, желтые, будто аккумулятор садится. Я еще подумал: во, еще кто-то подкатил, пока я разворачивался. Хорошо, деньги лишние.

Переправились. Опускаю аппарель. Съезжает мужик с роженицей — раз. За ним «Нива» какая-то — два. За ней грузовичок — три.

А четвертых фар нет.

Никто не съехал. Я стоял, светил фонарем на пустую палубу, на мокрые доски. И вот доски — доски были мокрые. Не от тумана. От колес. Два темных следа шли от того места, где стояли лишние фары, к спущенной аппарели — и обрывались у самой кромки. Будто машина скатилась в воду. Тихо. Без всплеска. Я бы услышал всплеск, ей-богу.

Списал на усталость. На туман. Фары дальнего с той стороны отразились в воде, вот и почудилось четвертые. Такое бывает — река, свет, мокрая пелена, все двоится.

Но потом это повторилось. И еще раз. И еще.

Всегда ночью. Всегда в туман. Всегда — четвертые фары, тусклые и желтые, у правого борта. И всегда на том берегу их на одни меньше. Я стал считать вслух, тыкать пальцем, записывать в тетрадку прямо на палубе, при свете фонаря. Заезжает четыре. Съезжает три. Разница копится в тетрадке ровным столбиком, как долг.

Я мужик не робкий, но тут заскучал.

Поехал к Тимофеичу, он до меня тут тридцать лет паром гонял, старик уже, доживает в Красном при дочери. Рассказал ему про фары — думал, засмеет. А он не засмеялся. Помолчал, пожевал губами и спрашивает: «У правого борта, говоришь? Желтые?» Я аж похолодел. «Ну, — говорит, — было дело. Утоп тут один, давно, еще при мне. По зиме, по последнему льду поехал напрямки, не стал ждать переправы. „Москвич“ у него был, четыреста двенадцатый, фары желтые, подслеповатые. Ушел под лед с машиной. Не нашли ни его, ни машину — река тут глубокая, с ямами, унесло. Он все торопился куда-то. Вечно торопился».

Я спросил: а чего ж он на паром-то теперь просится, если тогда паром объехал?

Тимофеич посмотрел на меня долго. «Может, — говорит, — как раз потому. Что тогда не дождался».

Ладно. Скажу честно: я нашел этому объяснение. Даже несколько. Есть у меня на пароме прожектор, старый, он бликует на воде и на мокром металле рубки — вот тебе и «четвертые фары». А мокрые следы на досках — так это ж паром, доски всегда мокрые, а колеса других машин наследили, я просто в тумане не разобрал, где чьи. Логично. Я себя почти уговорил. Правда почти. Днем-то все логично.

Одно не укладывается.

В ту последнюю ночь, в декабре, я решил проверить. Как только зашли на палубу и я насчитал четыре пары, я подошел к тем, лишним. Медленно. Светил фонарем. И там — там стоял «Москвич». Тускло-зеленый, весь в потеках, будто только из воды. За рулем — силуэт, темный, неподвижный, лицом ко мне. Я не разглядел лица. Не хотел, если честно.

Я отшатнулся, зажмурился, а когда открыл глаза — пусто. Только фары гаснут, желтизна тает в тумане, как та струйка пара.

Вот тут бы и все. Померещилось, скажете. Нервы, ночь, старик со своими байками накрутил. Согласен.

Только наутро, когда паром пришвартовался и рассвело, я нашел у правого борта, там, где стоял «Москвич», номерной знак. Старый, советский, черный с белыми буквами, погнутый, облепленный речным илом и ракушками — будто пролежал на дне лет сорок. Я его подобрал. Отмыл. Показал Тимофеичу.

Он только кивнул. И сказал буквы — все до одной — не глядя на железку. Правильно сказал. Это был номер того «Москвича».

Номер я не выбросил. Держу в рубке, на гвозде.

И теперь, когда ночью в туман захожу на палубу и считаю фары, я больше не злюсь на лишние. Наоборот. Довожу до того берега, опускаю аппарель и жду подольше. Пусть съезжает. Может, в этот раз съедет. Может, ему просто нужно, чтоб кто-то дождался.

Кот у меня в рубке живет, Боцман. Так вот он в такие ночи забивается под лавку и не вылезает до утра. Кот-то знает.

В ботаническом саду я сторожил тропическую оранжерею. Большой стеклянный ангар на окраине Нижнего, за трамвайным кольцом; зимой там теплее, чем у меня дома. Работа непыльная. Обойти три зала, глянуть на котел в подвале, записать температуру в тетрадку, согнать кота Пальмиру с фикуса — она любит спать в развилке ветвей, дрянь такая, — и все. Сиди до утра, пей чай.

Я и сидел.

Заступил я в ноябре, а история эта началась, наверное, в феврале — когда за стеклом уже полное безобразие, минус двадцать и метель, а внутри пахнет мокрой землей и цветет какая-то дрянь, которой по всем календарям цвести не положено. Ботаники объясняли: искусственный день, лампы, режим. Я кивал. Я в этом не смыслю, я по электрической части.

Пальма стояла в дальнем углу второго зала. Финиковая, старая, чуть не с потолок. И вот однажды в обходе я тронул под ней землю — просто так, машинально, — и отдернул руку.

Мокрая.

Не то чтобы это чудо. Днем поливальщица ходит, Люба, могла и полить. Но было три часа ночи, а земля не просто влажная — теплая. Парная. Как будто ее лили не час назад, а вот только что, теплой водой из чайника. От нее поднимался еле заметный пар, я его в свете фонарика видел; тонкая такая струйка, и тут же таяла.

Я пожал плечами и пошел дальше. Мало ли. Трубы под полом, отопление, конденсат — тысяча причин.

На следующую ночь я специально подошел к пальме сразу, как заступил. Сухо. Ну вот, сказал я себе, показалось. Обошел залы, попил чаю, часа в три опять двинулся мимо — и земля снова была мокрая и теплая. За те три часа, что я торчал в сторожке в двадцати метрах, никто в оранжерею не входил. Дверь одна, она пищит, я бы услышал.

В ту ночь я стоял над этой пальмой минут пять. Или десять. Кто их считал. И вот что странно: мокрое пятно было идеально круглым, ровно под кроной, будто кто-то держал лейку по центру и лил аккуратно, не расплескивая. Так поливает человек, который любит именно это растение. Который знает его.

Я не любитель совать нос. Но тут заело.

Стал приходить пораньше, до сменщика, расспрашивать. Люба сказала: да, финик у нас тут с семидесятых, его еще Зинаида Матвеевна сажала косточкой, лаборантка старая. «А где она?» — спрашиваю. Люба посмотрела на меня как на дурачка. «Так померла давно. Я ее и не застала. Мне тетки рассказывали — она тут все сорок лет проработала, за пальмой своей ходила, как за ребенком. Говорят, все грозилась: помру — а поливать кто будет?»

Вот тут у меня под ребрами и завозился этот мерзкий холодок.

Я мужик не суеверный. Я себе сразу сказал: трубы. Конденсат. Где-то капает, скапливается, испаряется от котла — вот тебе и «теплый пар». Логично же. Я даже вызвал напарника-слесаря, Генку, мы с ним вскрыли лючок в полу возле пальмы, полезли смотреть. И знаете что? Там сухо. Труба идет в трех метрах в стороне, к другому залу. Под пальмой — ничего. Просто грунт на бетоне, в горшке-кадке размером с ванну.

Генка почесал репу и говорит: «Слушай, а можт, кот воду где расплескивает». Ага. Кот с лейкой. Умный.

Мы посмеялись. А ночью я снова остался один.

И вот тут я сделал глупость. Взял из подсобки старую алюминиевую лейку — она там пылилась годами, литров на пять, — налил воды и поставил рядом с пальмой. Не знаю зачем. Наверное, хотел проверить дурацкую мысль: если кто-то ходит поливать, пусть пользуется, что дают. Смешно. Стыдно даже.

Поставил и ушел в сторожку. Сидел, не спал, слушал. Оранжерея ночью не молчит: капает, потрескивает, где-то шуршит листвой Пальмира. Один раз мне показалось — шаги. Мягкие, шаркающие, будто в тапках по влажному полу. Я вылетел с фонарем — никого. Только кошка сидит на дорожке и смотрит в дальний угол, туда, к финику. Уши торчком. Хвост как палка.

Я пошел к пальме.

Земля была мокрая. Теплая. Круглое пятно.

А лейка — стояла пустая. Вся вода из нее ушла. Пять литров.

Вот тут бы и закончить: наутро я все рассказал ботаникам, те покивали, объяснили мне про капиллярный подсос, про температуру грунта, про то, что старая алюминиевая лейка могла дать течь по шву — и вода, мол, вытекла на пол, а я в темноте не разглядел. И знаете, я почти поверил. Правда почти. Течь по шву — это же реально. Я даже нашел в интернете, что так бывает.

Одно только не сходится.

Когда я утром забирал лейку, на ее алюминиевом боку, запотевшем от тепла, был след. Отпечаток ладони. Маленькой, женской, с растопыренными пальцами — будто кто-то взял лейку сбоку, наклонил и лил. Я приложил свою руку — моя больше на две фаланги. Люба в тот день была выходная, она в оранжерею не заходила. А Пальмира, как вы понимаете, ладоней не имеет.

Я ту лейку вытер. Долго тер рукавом, пока след не сошел.

С той ночи я под пальму больше не заглядываю. Дохожу до второго зала, разворачиваюсь и иду обратно. Пусть себе растет. Кто-то до меня за ней уже приглядывает — и, честно говоря, у нее это выходит лучше, чем у Любы. Финик в этом году, говорят, впервые за двадцать лет завязал плоды.

Я рад за него. Правда рад.

Просто чай теперь пью спиной к залу.

Квартиру на Северной мы взяли по дешевке — предыдущие хозяева съезжали спешно, чуть ли не в один день. Двушка, второй этаж, панелька восемьдесят третьего года, батареи чуть теплые, окна во двор с тополями. Риелторша все повторяла: "Берите, берите, таких цен не будет", — и мы взяли. С дочкой, с Лидой, ей тогда четыре стукнуло.

Все бы ничего, только на кухонном косяке, у самого пола, шли карандашные черточки. Отметки роста. Знаете, как раньше делали — ставишь ребенка спиной к косяку, кладешь ему на макушку книжку и чиркаешь. Имя, черта, дата. Тут стояло: "Вова". Вова, 3 года. Вова, 4. Вова, 5. Черточки поднимались все выше, дисциплинированно, по одной в год, простым карандашом, чуть вдавленным в краску.

Последняя была на уровне моего плеча. "Вова, 11 лет". И все. Дальше косяк был чистый.

Муж хотел закрасить в первый же день. Я не дала. Не знаю почему — рука не поднялась. Живой ведь мальчишка тут рос, каждый год к косяку становился, замирал, чтоб ровнее вышло. Пусть, говорю, будет. Своя история у дома.

Мы и Лиду стали мерить рядом. Так, в шутку сначала. Поставили ее к тому же косяку, чуть левее Вовиных отметок, и я вывела: "Лида, 4 года". Дочка была довольная страшно — большая теперь, как настоящая.

Прожили мы там спокойно с полгода. А потом я заметила первую странность.

Отметки "Вовы" продолжились.

Выше последней, той, что "11 лет", появилась новая черта. Тем же карандашом, той же рукой — я вязью этих цифр насмотрелась, узнала бы из тысячи. "Вова, 12 лет". И дата — прошлого месяца.

Я, честно, решила, что муж дурачится. Спросила прямо. Он посмотрел на меня как на дуру: какой Вова, я эти каракули вообще стороной обхожу. Лида? Лида до той высоты не достанет, даже на табуретке едва-едва, а черта проведена ровно, без дрожи, взрослой твердой рукой. Соседи? Ключей ни у кого нет.

Я протерла косяк мокрой тряпкой. Грифель не смазывался — он был под краской. Понимаете? Кто-то нанес отметку, а сверху лег слой старой краски, той же, что и на всем косяке, восемьдесят третьего года. Как будто черту провели давно. Как будто она всегда там была, просто я раньше не смотрела так высоко.

Объяснение я себе слепила такое: невнимательность. Мозг достраивает знакомую картинку, я эти отметки вижу каждый день, готовя завтрак, и просто не запомнила, сколько их было точно. Дом старый, краска потрескалась, грифель мог проступить из глубины. Бывает же. Я даже мужу так сказала, уверенно, и он кивнул с облегчением.

А через месяц появилась "Вова, 13".

Я начала следить. Каждое утро проверяла косяк, фотографировала на телефон, сравнивала. Отметки прибавлялись — не каждый день, а раз в несколько недель, по одной, аккуратно, поднимаясь к потолку. "14". "15". Вова рос в моей кухне, невидимый, год за годом, только теперь эти годы укладывались в недели.

Я нашла прежних хозяев. Через ту же риелторшу, еле выпросила телефон. Позвонила — думала, спрошу про сына, про Вову, узнаю, где он теперь, взрослый уже, наверное.

Женщина на том конце долго молчала. А потом сказала тихо, ровно:

"У нас не было сына. У нас была дочь. Мы съехали, когда... когда с ней случилось. Отметки на косяке — это ее. Она их сама себе ставила. Каждый год. А имя писала не свое."

Я спросила — какое имя.

"Вова. Она говорила, что так зовут мальчика, который живет в косяке. Что он растет вместе с ней и обещал вырасти раньше. А когда вырастет до потолка — заберет ее к себе, и они поменяются местами."

Я положила трубку. Пошла на кухню. Считать.

От последней отметки "Вова, 15" до потолка оставалось сантиметров тридцать. Две черты. Может, три.

Мы съехали в ту же неделю. Быстро, чуть ли не в один день — как и те, до нас. Косяк я закрашивать не стала: бесполезно, я уже знала.

А теперь про то, что не укладывается. Про деталь, из-за которой я до сих пор по ночам встаю проверять нашу новую прихожую.

Перед самым отъездом, собирая Лидины вещи, я в последний раз подошла к тому косяку. И увидела, что рядом с отметками Вовы, там, слева, где я когда-то в шутку вывела "Лида, 4 года", теперь стояла еще одна. Свежая. Чуть выше.

"Лида, 5 лет".

Лиде было четыре. Ей еще три месяца до пяти. И почерк — тот самый твердый, взрослый, с петельками на цифрах.

Мой почерк.

На станции Буй бюро находок помещалось в полутора комнатах за багажным отделением. Окно выходило на глухую стену депо, так что солнце сюда не заглядывало — даже летом горела лампа под жестяным абажуром, круглая, с зеленоватым налетом. Я проработал в этих полутора комнатах одиннадцать лет.

Работа тихая. Проводник или уборщица приносят забытое: зонт, сумку, книжку в мягкой обложке, детскую варежку на резинке. Я записываю в журнал — дата, номер поезда, что за вещь, — привязываю картонную бирку и ставлю на полку. Через полгода невостребованное списывается. Списывать грустно, если честно. Каждая вещь ведь чья-то; кто-то ее купил, носил, забыл в вагоне между Костромой и Галичем, а после, может, и вспоминать не стал.

Полки. Ряды полок до потолка, и на каждой — чужая забывчивость, разложенная по годам.

В тот четверг Люба, проводница с двести шестьдесят второго, принесла шарф. Синий, с белыми оленями по краю — такие бабки в переходе вяжут. "На третьей полке под чаем валялся", — сказала она и ушла, не дождавшись, пока я запишу. Я взял шарф в руки. Мягкий, чуть колючий у бахромы. И вот тут в груди что-то дернулось, коротко, как рыба на крючке.

Потому что этот шарф я знал.

Точно такой был у моей жены. Валентина носила его третью зиму, я сам ей и подарил — на восьмое марта, купил у той самой бабки, если уж на то пошло. Ну, мало ли. Узор ходовой, бабка небось сотню таких навязала. Я записал: "шарф вязаный, синий, дет." — почему детский, не знаю, рука сама вывела, — повесил бирку, поставил на полку номер два. И забыл.

Почти забыл.

Вечером дома Валя гремела на кухне посудой. Я как бы между прочим спросил, где ее синий шарф, тот, с оленями. Она обернулась, вытирая руки о фартук: "Висит в прихожей, где ж ему быть. А что?" Ничего, говорю. Показалось.

Прошли выходные, ничего особенного. А в понедельник Валя поехала в Галич к сестре — и вернулась расстроенная. Шарф потеряла. То ли в электричке оставила, то ли в очереди на почте обронила. "Жалко, — говорила, — хороший был, теплый". Я стоял в дверях и чувствовал под ребрами мерзкий холодок, который никак не хотел уходить.

Шарф на моей полке лежал с четверга. А Валя потеряла свой в понедельник.

Я, конечно, побежал проверять — не помешался ли. Пришел утром раньше всех, снял с полки, развернул под лампой. Синий, олени, бахрома. И у самого края — маленькая проплешинка, где нитки протерлись до основы. Я эту проплешинку помнил. Валя зацепилась шарфом за гвоздь на нашей же вешалке, еще в прошлом году, я потом молотком тот гвоздь загибал.

Два одинаковых шарфа с одной и той же дыркой в одном и том же месте не бывает. Так не бывает.

Я стал приглядываться к полкам внимательнее. И дальше — хуже. Зонт-трость с треснувшей ручкой появился у меня за две недели до того, как сосед по лестничной клетке пожаловался, что сломал точно такой в грозу. Очки в роговой оправе легли на третью полку в среду; в пятницу их искал, чуть не плача, мужичок из билетной кассы. Вещи приходили ко мне раньше, чем люди успевали их потерять. Как будто станция знала наперед — и складывала будущие пропажи ко мне, впрок.

Рациональное объяснение я нашел довольно быстро; человек за одиннадцать лет невольно всех тут запоминает. Лица, привычки, растяпистость. Мозг подмечает мелочи и складывает прогноз, а ты и не осознаешь — просто "кажется". Кассир вечно все роняет — значит, и очки уронит. Логично же. Я так себе и объяснил, и почти успокоился.

Почти.

В ноябре пришла ревизия — списывать старье. Полез я в дальний угол, где стояли ящики со старыми журналами, еще дореформенными, за которыми полвека никто не лазил. Пыль, паутина, мышиный горошек по углам. Вытащил самый нижний — журнал в коленкоровом переплете, разбухший от сырости. На корешке год: 1961.

Листал я его просто так, из любопытства. Чужие руки, выцветшие фиолетовые чернила, поезда, которых давно нет. И на одной странице, ближе к зиме, запись:

"Варежка детская, зеленая, шерст., на резинке. Утеряна ребенком на перроне. Нашел — "

Дальше стояла подпись. Моя подпись. Мой росчерк — я его ни с чьим не спутаю, я эту закорючку тридцать лет одинаково вывожу, с петелькой на конце.

А рядом, в графе "владелец", чужим уже почерком, карандашом, было дописано одно слово. Имя. "Аркадий".

Меня зовут Аркадий.

И я вспомнил — не сразу, а как будто дно у памяти провалилось: мать рассказывала, что маленьким, лет трех, потеряла меня на станции в Буе, пока бегала за кипятком. Нашли быстро, а вот варежку зеленую, шерстяную, на резинке через рукава — так и не нашли. Я реветь не мог остановиться. Всю дорогу до дома в одной варежке ехал.

Я родился в шестьдесят четвертом.

Варяжку кто-то записал в журнал за три года до того, как я появился на свет. И расписался за находку моей рукой.

Журнал я закрыл. Поставил обратно в ящик, задвинул в угол, к паутине. Ревизору сказал, что тот угол пустой, старье давно сгнило. Он и проверять не стал.

Теперь я иногда думаю: а что, если каждая вещь на моих полках — это не то, что кто-то потерял. А то, что кто-то однажды придет искать. И меня среди них тоже когда-нибудь принесут — зонт, очки, шарф с оленями, — и молодой парень с зеленоватой лампой над головой запишет в журнал, привяжет бирку и поставит на полку. На полгода. До списания.

Ночным администратором в гостинице «Турист» я проработала шесть лет. Вологда, самый центр, серое здание на углу, пять этажей, лифт с характером. Работа тихая. Ночью тихая особенно.

Я знала все. Каждый скрип половицы на втором этаже, каждый ключ на доске за стойкой, всех постоянных гостей — командированных, которые ездят из года в год и здороваются по имени.

И книгу приезжающих я знала. Мы, конечно, все в компьютер вбиваем, но старший администратор, Тамара Ивановна, требовала дублировать от руки — толстый журнал в коленкоровой обложке, графы: фамилия, номер, дата, подпись. «Компьютер вырубится — а бумага не подведет». Логика семидесятых, но спорить с Тамарой Ивановной — себе дороже.

Первый раз я заметила это на третий год.

Четырнадцатое ноября. Ночь как ночь. Я листала журнал, сверяла с компьютером — рутина. И наткнулась на строчку, которую точно не писала:

«Гуров С. И. — №7 — 14.11 — » и подпись, размашистая, старым пером, синими чернилами. Не наша паста. Чернила.

Седьмого номера у нас нет. С ремонта. В две тысячи четвертом две комнаты объединили под санузлы, и нумерация поехала: шестой, восьмой. Между ними — стена и трубы. Я это знаю не понаслышке — сама сто раз объясняла гостям, почему после шестого сразу восьмой.

Подумала: Тамара Ивановна вписала, спутала, старая уже. Или дневная смена дурачится.

Спросила утром. Тамара Ивановна посмотрела на меня поверх очков и сказала:

— Гуров? Это который седьмой всегда берет? Так он давно ездит, Мариночка. Каждый год в этот день. Тихий, непьющий. Что тебя удивляет-то.

— Тамара Ивановна. У нас нет седьмого номера.

Она пожала плечами:

— Ну как нет. Вон ключ висит.

Я обернулась к доске. Крючки: пять, шесть, восемь, девять. Я эту доску вижу каждую ночь. Наизусть.

Между шестым и восьмым висел крючок с биркой «7». Пустой.

Я готова была поклясться, что его там не было. Готова и сейчас. Только вот бирка старая, потертая, гвоздик заржавел — как будто крючок этот тут с самого открытия гостиницы.

Ладно. Допустим, не заметила. Шесть лет не замечала крючок под носом — бывает, человек и обручальное кольцо на чужой руке годами не видит.

Я полезла в подсобку, где хранятся старые журналы. Пыльные, перевязанные бечевкой, по годам. Стала искать четырнадцатое ноября. За каждый год.

Двадцать первый. Двадцатый. Девятнадцатый.

«Гуров С. И. — №7 — 14.11». Та же подпись. Тем же пером.

Десятый год. Две тысячи пятый.

«Гуров С. И. — №7».

Две тысячи третий — до ремонта, когда седьмой еще был. Есть. И раньше. Я долистала до самого нижнего журнала в стопке — восемьдесят первый год, желтая бумага, чернила выцвели до сиреневого.

«Гуров С. И. — №7 — 14.11.1981».

Та же рука. Тот же наклон. Человек не меняет почерк за сорок лет так, чтобы совсем ни на волос.

Объяснение есть, я не идиотка. Династия. Отец, сын, внук — все Гуровы, все С. И. (Сергей Иванович, Степан Игоревич, мало ли), семейная традиция, ездят раз в год, поминают кого-то, всегда просят один номер. Романтично даже. И подпись похожа, потому что дети копируют родительскую подпись, я вон свою у мамы содрала подчистую.

Все складывалось. Почти все.

В прошлом году я решила дождаться. Четырнадцатого ноября села за стойку с твердым намерением увидеть этого Гурова живьем. Заселить лично. Взять паспорт, наконец, посмотреть в глаза.

Ночь тянулась. Никто не приходил. Я пила чай, листала телефон, поглядывала на дверь — стеклянную, за ней фонарь и первый снег, редкий, косой.

В три сорок мне написала дочь — не спалось ей. Я опустила глаза в экран. Ответила. Секунд десять, ну пятнадцать.

Подняла взгляд.

Журнал на стойке был открыт — я его открытым и оставила. Только теперь на строке четырнадцатого ноября стояла новая запись.

«Гуров С. И. — №7 — 14.11».

И подпись. Синими чернилами. Пером.

Я до нее дотронулась. Осторожно, кончиком пальца.

Чернила были влажные.

В гостинице ни звука. Дверь заперта изнутри — я сама запирала. Ключ седьмого висел на крючке, между шестым и восьмым, на своем месте.

Но кресло для гостей, что стоит у стойки, было отодвинуто. Чуть-чуть. Сантиметров на десять. Будто кто-то только что встал и пошел к лифту.

Я уволилась в декабре. Нашла работу поспокойнее, дневную, в регистратуре.

Только вот дома у меня, на связке ключей, теперь висит лишний. Тяжелый, с биркой из потертого оргстекла.

На бирке — семерка.

Откуда он взялся, я не знаю. И выбросить почему-то не могу.

Гараж достался мне от отца. ГСК «Восход», ряд «Г», номер сорок семь — железная коробка на окраине Владимира, там, где кончается асфальт и начинается поле. Зимой поле белое, летом в лопухах.

Отец возился в этом гараже лет тридцать. Я — раза три в жизни, и все в детстве.

Ключ мне отдала мать через девять дней после похорон. Тяжелый, с бирочкой из оргстекла, на которой его почерком: «47». Сказала: съезди, посмотри, может, продадим. «Батя там что-то все возился, возился». И махнула рукой — жест, который у нее означал сразу и «не знаю», и «отстань».

Замок примерз. Я отогревал его дыханием, как дурак, минут десять; потом сообразил про зажигалку. Ворота открылись со звуком, от которого заныли зубы.

Внутри пахло железом, соляркой и почему-то яблоками. Верстак. Банки с гвоздями, рассортированными по калибру, — отец был из тех, кто сортирует гвозди. Старый «москвичовский» аккумулятор. И яма.

Смотровая яма посреди гаража — обычная бетонная нора в полу, чтобы лазить под машину. Только машины у отца уже лет пять как не было, «копейку» он продал, а яму зачем-то держал в идеальном порядке. Даже лампочка над ней целая.

На гвозде у входа висела тетрадь. Школьная, в клетку, обернутая в кусок обоев.

Я снял ее, полистал. Даты и числа. Столбиком, аккуратно, синей пастой:

«12.03 — 34
26.03 — 34,5
09.04 — 35
23.04 — 35».

И так — страница за страницей. Годами. Первая запись — девяносто восьмой год. Я не сразу понял, что это. Потом дошло: сантиметры. Отец мерил, сколько в яме воды.

Грунтовые воды тут высоко, весной подтапливает, это все в кооперативе знают. Он спускался, замерял линейкой уровень от дна и записывал. Каждые две недели. Ровно.

Чудак, подумал я. Ну чудак же.

Спустился по железным скобам. На дне и правда стояла вода — сантиметров тридцать пять, мутная, с радужной пленкой. К стене прислонена деревянная рейка, размеченная карандашом. У самой рейки, на выступе бетона, — резиновые сапоги. Мужские, сорок пятый, отцовский размер. Мокрые. Внутри тоже вода, будто в них только что стояли.

Я их трогать не стал. Сам не знаю почему.

Наверху смеркалось. В феврале рано.

Дома я снова открыл тетрадь — уже за чаем, при нормальном свете, чтобы не было этой гаражной жути. Долистал до конца, до последних записей. И вот тут у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

«28.12 — 41».

Отец умер двадцать шестого декабря. Утром, в больнице, от второго инфаркта. Я держал его за руку.

А запись — двадцать восьмое.

Дальше — с тем же интервалом, тот же наклон, та же синяя паста, тот же человек, который выводит четверку с петелькой:

«11.01 — 41,5
25.01 — 42».

Последняя — восьмого февраля. Позавчера.

Я сидел и пил остывший чай. Он и горячим был дрянной — мать всегда переваривает заварку, но я допил.

Объяснение есть, разумеется. Мать. Мать ездила в гараж — она сама сказала «батя там все возился», значит, была там, видела тетрадь, продолжила по привычке, из горя, руки помнят. Люди в горе делают странное. Она и почерк его переняла за сорок лет, бывает же.

Я позвонил ей в тот же вечер.

— Мам, ты в гараж-то ездила после?

— Куда? — не поняла она. — Да я туда лет десять дороги не знаю. Ключ вон тебе только отдала.

— А тетрадку его видела? Где он воду мерил?

Молчание в трубке. Потом:

— Какую воду, Сереж. Ты о чем.

Ладно. Пусть не мать. Сосед по ряду, дядь Коля, — они с отцом дружили, могли договориться, шутка такая, стариковская. Или кто-то из кооператива подшучивает.

Следующим утром я поехал снова. Специально с рулеткой — своей, магазинной, чтоб уж наверняка.

Сапоги стояли на месте. Сухие снаружи, но внутри — вода.

Я спустился и промерил уровень. Собственной рулеткой, от дна.

Сорок два с половиной.

По тетрадке следующая запись должна была появиться двадцать второго — через две недели. Числа сходились в линию, ровную, как рельс: каждые две недели по полсантиметра. Грунтовые воды поднимаются, все логично, все по науке. Я даже успокоился немного, честное слово.

А потом посветил телефоном на дно.

Вода была мутная, но у самых скоб, там, где я спускался, ее кто-то потревожил. Ил на дне разошелся кругами, осел не полностью — так бывает, когда шагнешь и постоишь. Следы. Два отпечатка подошвы в размякшем иле, носками к рейке, к разметке.

Сапоги стояли в стороне. Босиком тут не походишь — вода ледяная, февраль.

Я навел рулетку еще раз, руки почему-то не слушались. Проверил число на скотче, которым отец пометил дно рейки. Все правильно. Все объяснимо.

Кроме следов.

Они вели в яму — от скоб к рейке. Четыре шага.

Обратно — ни одного.

Гараж я не продал. Езжу туда каждые две недели. Спускаюсь, мерю линейкой, записываю в ту же тетрадь, синей пастой. Двадцать второго было сорок три ровно. Как по расписанию.

Сапоги не трогаю. И воду в них не выливаю.

Пусть будет чем переобуться.

Струна не умеет врать. Металл честнее человека: где было холодно — скажет, где сыро — пожалуется, кто лапал его грязными пальцами — наябедничает. Викентий Павлович Гроздов слушал рояли сорок один год и людей давно разучился слушать. От людей шума много, а толку — с гулькин нос.

Позвонили в среду. Голос гладкий, как леденец. Просили привести в порядок инструмент покойного — «Стейнвей», Заводская улица, дом с башенкой напротив бывшей чулочной фабрики. Саратов зимой пахнет углем и Волгой подо льдом. Викентий шел через двор, снег под галошами скрипел на той самой ноте — ре-бемоль, если кому интересно. Кому это интересно, кроме него.

Покойного он знал. Арсений Тихонович, пианист, преподавал в музыкалке на Кутякова, потом ушел — руки подвели. Викентий настраивал ему «Стейнвей» дважды в год, последний раз — ровно три недели назад. Ля первой октавы держал на четырехстах сорока. Всегда сорок. Старик был педант, каких поискать: чашку ставил на одно и то же кольцо на скатерти, часы заводил в десять вечера, ни минутой позже.

Дверь открыла женщина в переднике. Полная, тихая, руки сложены на животе, будто держат что-то невидимое. Домоправительница. Аглая.

— Прибрать бы да продать, — сказала она. — Внук велит. Долги у Родиона, картежник он, прости господи. Все спустил, теперь на дедовский рояль зарится.

Вот и подсказали виноватого, подумал Викентий. Так у нас всегда: не успел войти — уже знаешь, кого назначили.

Комната. Он остановился на пороге и просто послушал. Так он всегда начинал — не глядя, а слушая. В комнате было тепло, батареи жарили вовсю, пахло валокордином и остывшим пирогом. На подоконнике стоял фикус. Черный. Не пыльный — именно черный, как обугленный, листья повисли тряпками.

— Померз цветок-то, — заметил Викентий.

— Да разве ж уследишь, — вздохнула Аглая. — Горе такое.

Он подошел к роялю. Откинул крышку. Погладил клавиши — не нажимая, просто здороваясь. Потом взял ля. Одно ля.

И замер.

Высоко. Струна ушла вверх. Не на волосок — заметно, почти на четверть тона. Он взял еще раз, для верности. Взял до, ми, соль. Весь строй уполз наверх, дружно, всей семьей.

Странно.

Рояль, который стоит в теплой комнате, вверх не уходит. От тепла металл расширяется, струна провисает — и тон падает. А тут наоборот. Тут струны будто всю ночь просидели на морозе: съежились, натянулись, запели выше. Холод стягивает сталь, тон растет. Это первое, что узнает настройщик, еще щенком, еще до того, как научится держать молоток.

Викентий выпрямился. Посмотрел на черный фикус. Посмотрел на форточку — закрыта, заклеена на зиму бумажными полосками. Аккуратно так заклеена. Только полоски свежие, клейстер еще не пожелтел.

— Арсений Тихонович когда преставился? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ночью. Часа в три-четыре, доктор сказал. Сердце. Я утром пришла — он за роялем сидит, головой на крышку. Холодненький уже.

— А форточку кто заклеивал?

— Дак с осени заклеено.

Викентий кивнул. Медленно. Он умел кивать так, что человек думал — согласился старик. А старик в это время считал.

Считал вот что. Форточку заклеили недавно — клейстер свежий. Фикус вымерз — значит, стоял на лютом холоде, а мороз на дворе третий день под двадцать. Рояль весь ушел вверх — значит, металл долго, много часов кряду держали в стуже. Теплая комната такого не делает. Теплая комната струну распускает, а не натягивает.

Значит, окно было открыто. Всю ночь. Настежь.

Кто в минус двадцать держит окно нараспашку рядом с покойником? Тот, кому нужно, чтобы покойник остыл. Быстро и крепко. Чтобы тело закоченело раньше срока, чтобы доктор, потрогав, сказал: «Ну, часа в три-четыре ночи». А не тогда, когда все случилось на самом деле.

— Соседка ваша, Зоя, кажется? — Викентий тронул педаль. — Она вечером что-нибудь слышала?

Аглая чуть заметно переступила с ноги на ногу.

— Слышала. Рояль до семи играл. Потом тихо стало. Я в восемь ушла, она видала, как я выходила.

— В восемь ушли, — повторил он. — А доктор — три ночи. Ловко.

Между ними встало молчание. Плотное, как войлок под молоточками.

— Вы что это, Викентий Палыч, — сказала Аглая, и голос из леденцового стал каким-то жестяным. — Вы к чему клоните?

— Я, Аглая, ни к чему не клоню. Я рояль слушаю. — Он опустил крышку, тихо, без стука. — А рояль говорит, что окно всю ночь стояло открытым. И фикус то же говорит. И форточка ваша свежая. Арсений Тихонович умер вечером, при вас. А ночью, когда вы будто бы дома чай пили, тут его студили. Как рыбу в леднике.

Щелкнул замок. Аглая стояла у двери, и в руке у нее оказалась кочерга — коротенькая, чугунная. Откуда взялась — Викентий не заметил, старые глаза.

— Зря вы это, — сказала она почти ласково. — Старенький, а все суете нос. Он ведь тоже сунул. Нашел в бумагах, что я его сберкнижку доила. Восемь лет доила помаленьку. Пригрозил в милицию. Ну я ему в чай капель накапала. Много капель. Он и не допил, за роялем уснул.

— А окно открыли, чтоб на вас не подумали.

— Умный. — Она шагнула ближе. — Только кто ж тебе, старому, поверит-то?

— Мне — может, и никто, — сказал Викентий и достал из кармана телефон, простенький, кнопочный. — А вот Родиону, внуку, которого вы в картежники записали, я уже позвонил из подъезда. И не только ему. Один мой бывший ученик теперь в уголовке служит. Скверно на рояле играл, зато память хорошая. Они сейчас во дворе. Слышите, как снег скрипит?

Снег во дворе скрипел. На ре-бемоль. Под многими ногами сразу.

Кочерга опустилась. Не на голову — просто вниз, к полу, будто вдруг стала тяжелой. Аглая села на банкетку, у самого рояля, и заплакала — некрасиво, по-бабьи, в передник.

Викентий отвернулся. Он не любил смотреть, как плачут люди: врут они и в слезах тоже. А рояль — рояль не врет. Он подошел, откинул крышку в последний раз, взял ля.

Струна пела чуть выше, чем надо. Она еще помнила ночной холод — сталь помнит долго. Ничего, отогреется. Отпустит.

Викентий достал молоток. До приезда своих было минут пять. Или десять. Он все равно не собирался сидеть без дела — руки просили работы. Он подтянул колок, послушал. Еще чуть. Еще.

Сорок. Ровно сорок.

Вот теперь честно.

Голоса Рита узнавала быстрее, чем цифры. За шесть лет на ночном коммутаторе минской городской станции она научилась слышать человека раньше, чем он назовет номер: кто пьян, кто плачет, кто врет спросонок жене. Особенно — кто врет. Врущий делает крохотную паузу перед именем, будто примеряет его, как чужое пальто.

В ту ночь дождь шел ровно, без истерик, будто и ему платили посменно. Наушники жали. Штепсель, гнездо, лампочка. Абонент, соединение, отбой. Напарница Люба ушла на больничный, и Рита сидела за пультом одна — сто двадцать пар проводов, и все ее.

Первым позвонил обычный ночной дурак. Тяжелое дыхание, пыхтение, ни слова. Такие Рите знакомы: пьянчужка из автомата, дорвался до трубки. Она выдернула штепсель и забыла.

А в две часа десять загорелась лампа межгорода.

— Барышня, Гомель мне, — сказал голос. Мужской, ровный, с легкой хрипотцой курильщика и мягким шепелявым «с». — Квартиру вызываю, диктую номер.

Рита соединяла. Ждала ответа абонента. Никто не брал. Мужчина повесил трубку, поблагодарил — вежливо, аккуратно. Ничего особенного.

Странным было другое. И Рита, честно, не сразу поняла, что именно ее кольнуло — этот мерзкий холодок под ребрами. Она смотрела на пульт и не понимала.

На следующую ночь — снова он. Тот же час, та же хрипотца, то же шепелявое «с». И опять просил Гомель. И тут до нее дошло.

Лампа.

Межгород на ее пульте зажигал синюю лампу — верхний ряд. А у этого абонента всякий раз загоралась не синяя. Загоралась белая, нижний ряд — местная линия. Городская. Минская. Человек просил соединить его с Гомелем как приезжий, как командированный из другого города, — а сам звонил из Минска. Больше того: Рита, поймав номер источника, узнала его. Телефон-автомат. Будка на углу Немиги, у самого гастронома. Она сама оттуда звонила матери сто раз.

Зачем человеку врать телефонистке о том, откуда он звонит?

Ответ пришел на третью ночь, и от него у Риты пересохло во рту.

Сначала — снова тяжелое дыхание, ночной дурак. Она потянулась выдернуть штепсель. И услышала за пыхтением женский голос, тихий, раздавленный: «Не надо, прошу, не на… ». Обрыв. Короткие гудки. Рита застыла с рукой на проводе.

А через минуту загорелась белая лампа. Он. Шепелявое «с».

— Барышня, — сказал он ласково, — соедините-ка меня с милицией. Заявить хочу. Жена, понимаете, пропала. Я в Гомеле который день, а ее дома нет, соседи волнуются. Пусть запишут: муж, мол, в отъезде, ни при чем.

Вот оно. Он строил алиби. Загодя, чужими руками, через нее, через официальную линию: звонок «из Гомеля» в минскую милицию, запись в журнал — муж далеко, муж чист. Только Рита видела белую лампу. Он был не в Гомеле. Он был в двух кварталах от жены. У автомата на Немиге. И, судя по тому первому — «не надо, прошу», — жена была уже не дома. Жена была там, где он.

Рита соединять не стала.

— Автомат неисправен, — сказала она своим самым скучным служебным голосом. — Перезвоните с другого.

Пауза. Та самая — когда человек примеряет чужое пальто.

— А вы приметливая, — сказал он тихо, без хрипотцы уже, ровно. — Люба, кажется? Нет. Люба на больничном. Значит, Рита. Рита Ковалевич, окошко на третьем этаже, троллейбус пятый до дому, так?

В груди у нее что-то дернулось, как рыба на крючке.

Он знал. Он давно ее вычислил — за эти три ночи изучал не хуже, чем она его. Знал смену, знал маршрут. И теперь он знал, что она знает.

— Я уже сообщила, — соврала Рита. Голос не дрогнул, и она сама удивилась. — Наряд выехал к автомату на Немиге. Вы ведь оттуда, верно? Белая лампа не врет.

Отбой.

Врала она только наполовину. Сообщить она не успела — но теперь схватила прямую, служебную, ту, что шла в дежурную часть напрямую, и заговорила быстро, четко, диктуя: автомат на Немиге, угол у гастронома, мужчина, шепелявит, речь о пропавшей жене, звонил трижды, выдавал местную линию за межгород. Дежурный переспросил про лампу. Она объяснила. Он понял.

Наряд, оказавшийся в трех минутах, накрыл будку, когда он вешал трубку. Женщину — жену — нашли рядом, в его «Москвиче» на заднем сиденье: связанную, полуживую от снотворного, но живую. Он собирался увезти ее за город. А сперва, аккуратист, хотел заручиться алиби через ночную телефонистку, которой полагалось просто втыкать штепсели и не думать.

Потом, под утро, когда дождь наконец выдохся, к Рите в машинный зал поднялся усталый капитан.

— Как вы догадались? Он же складно врал.

Рита сняла наушники. Терла переносицу. За окном первый троллейбус, пустой и желтый, полз по мокрой Немиге, разбрызгивая свет.

— Врал складно, — сказала она. — А лампа — нет. Лампе все равно, что ты за человек. Синяя — межгород, белая — свой, местный. Люди научились врать, товарищ капитан. Провода — пока нет.

Она снова надела наушники. Смена еще не кончилась. Загоралась чья-то лампа — синяя, честная, настоящий межгород. И Рита соединила.

Гравер читает камень, как другие читают лицо. И буквы читает. И даты — даты особенно.

Тариэл резал надгробия тридцать лет. Мастерская его стояла в Тбилиси, в Сололаки, в кривом дворе-колодце над самым кладбищем — так что из окна он видел кресты и кипарисы, а по утрам туман поднимался снизу вверх, от могил к городу, и оседал на его гранитных плитах капельками, будто камень потел.

Он любил говорить, что мертвые к нему приходят раньше живых.

По снимку, что приносили заказчики, он читал все. Свежее горе — фотографию суют мятую, из паспорта, руки трясутся, не до выбора. Горе давнее, выношенное — приносят портрет с толком, в рамочке, протертый. По датам читал жизнь: две цифры, а между ними — восемьдесят лет, значит, отжил свое, значит, слезы тихие. А если между цифрами двадцать — тут другой заказ, тут камень будут поливать долго.

В тот вечер туман встал особенно густой. Лампа под потолком желтела в нем, как луна в воде. Тариэл заканчивал плиту одному старому нотариусу и уже собирался запирать, когда во двор вошел человек.

Мужчина. Хорошо одетый, в пальто, с зонтом, хотя дождя не было — один туман. Лет за сорок. Гладкий, ухоженный, с той особой уверенностью, что дает достаток. Пахло от него дорогим табаком.

— Мне нужна плита, — сказал он по-русски, с легким акцентом. — Серый гранит. Портрет, имя, две даты. Все как положено. И побыстрее.

— Горе у вас, — сказал Тариэл. Не спросил — сказал, как принято. — Соболезную. Кого поминаете?

— Партнера. По делу. — Мужчина положил на верстак фотографию. — Вот он.

Тариэл взял снимок к лампе. И — по привычке — стал читать.

И прочел не то.

На фото смеялся мужчина. Молодой, лет тридцати пяти, за накрытым столом, с бокалом в поднятой руке — застолье, супра, вино, зелень на блюде, чье-то плечо в кадре. Живое лицо, веселое, раскрасневшееся. Снимок недавний — по одежде, по тому, как напечатан, глянцевый, домашний. Не портрет. Праздник.

Так не хоронят. Такую карточку не несут граверу. Ее выбирают, когда человек умер внезапно и другого снимка под рукой нет — но тогда лицо на карточке кричит о том, что беда стряслась только что, вчера, позавчера, и заказчик сам не в себе.

А этот — гладкий, спокойный, пахнет табаком, зонт держит ровно.

Тариэл перевел глаза на дату. Заказчик уже протягивал бумажку, где все было написано аккуратным почерком: имя, отчество, фамилия. Год рождения. И — день смерти.

День смерти стоял через шесть дней.

Тариэл держал бумажку и молчал. За окном сочился туман. Где-то внизу, на кладбище, каркнула ворона — раз, другой — и смолкла.

— Тут ошибка, — сказал он наконец, очень мягко. — Дата. Вы будущее число написали.

— Не ошибка, — сказал мужчина. И посмотрел на него.

Вот тут у Тариэла и потянуло холодком вдоль хребта — тем самым, необъяснимым, от которого шевелятся волоски на руках. Как будто в мастерскую с туманом просочилось что-то еще.

Но Тариэл был человек рассудочный. В привидения не верил — тридцать лет среди могил отучили. Верил в камень и в цифры. А цифры говорили одно: живого человека заказывают в гранит. За шесть дней до.

— Понимаете, — заговорил заказчик спокойно, разумно, — он тяжело болен. Врачи сказали — недели не протянет. А я уезжаю. По делам, надолго, за границу. Хочу успеть заказать, чтоб к возвращению все было готово, чтоб памятник стоял. Из уважения. Дату поставил… примерную. Врачи назвали срок.

Звучало гладко. Слишком гладко — как все у этого человека.

Тариэл кивнул. Взял заказ. Записал в тетрадь. Взял задаток — тот платил наличными, крупными, новыми. И проводил до калитки, кланяясь, как всегда кланялся заказчикам.

А потом сел у окна и до ночи глядел в туман.

Больной не смеется так на фото. Больного, которому недели не жить, не снимают с бокалом на супре — этот снимок сделан здоровым человеком, месяц-два назад. И «примерную дату» на гранит не режут: примерную стирать потом, переделывать плиту — гравер знает, никто так не делает, дату ставят по свидетельству, точную. А этот назвал точную. Ровное число. Будто по расписанию.

Будто он знал.

Тариэл всю жизнь думал, что мертвые приходят к нему раньше живых. А тут выходило иначе: к нему пришел живой, которого собирались сделать мертвым. И сам об этом не знал.

Был, конечно, и другой расклад — тот, что попроще, тот, за который цеплялась усталая голова. Эмигрант. Уезжает надолго, партнер и вправду плох, хочет по-человечески все устроить загодя, а дату взял с потолка, потому что дилетант, откуда ему знать наши порядки. Тариэл поворочал эту мысль так и эдак. Удобная мысль. Спать под нее легче.

Но снимок. Смеющийся, здоровый, месячной давности снимок не давал уснуть. И новые купюры. И ровное, круглое число смерти.

Нет. Больного так не заказывают. Так заказывают того, чью смерть уже назначили.

Наутро Тариэл не взялся за резец. Он взял фотографию, перевернул — и на обороте, мелко, карандашом, была надпись рукой самого веселого человека: «На память Гураму. Помни наши застолья». И имя, и телефон.

Значит, снимок этот веселый мужчина сам когда-то подарил заказчику. Заказчика, стало быть, зовут Гурам. А на плите — другое имя. Значит, в гранит идет тот, кто дарил, а заказывает тот, кому дарили.

Тариэл долго сидел. Потом надел пальто и пошел — не в полицию, куда бы его, старого гравера, слушать с такой сказкой. Он пошел по номеру на обороте. Нашел дом. Поднялся. И веселому мужчине с фотографии, живому, теплому, открывшему дверь, сказал прямо, без обиняков:

— Тебя заказали. В прямом и в моем ремесле. Человек по имени Гурам принес мне твой камень с датой смерти через пять дней. Живой камень, понимаешь? Ищи, кому ты должен, кому мешаешь, — и не жди, беги в милицию сегодня.

Мужчина побелел. Гурам был его компаньон. Была тяжба, были деньги, был договор, по которому в случае смерти одного доля целиком отходила другому. Мужчина все понял мгновенно — понял лучше Тариэла.

В милицию пошли вдвоем. Гурама взяли на третий день — с человеком, которому уже заплачено, и с ядом, который уже куплен. Заказ, как выяснилось, был двойной. И тот и другой торопились к одной дате.

Плита осталась у Тариэла в мастерской. Серый гранит, портрет смеющегося человека, имя, год рождения — и пустое, гладкое место там, где должна была стоять вторая цифра.

Тариэл ее так и не вырезал.

Он вообще потом эту плиту не тронул. Поставил в угол, лицом к стене. Не любил на нее смотреть. Единственный за тридцать лет камень, который он не докончил, — и единственный, которым гордился.

Ведь мертвые приходят к нему раньше живых. Но иногда, если успеть, — можно и не пустить.

Музыкальная школа номер два пустела к семи вечера. Кинешма, ноябрь, за окнами черно и сыро, Волга где-то внизу дышала холодом. Нина Сергеевна оставалась дежурить по этажу — так уж повелось, сорок один год за фортепиано, кому и запирать, как не ей.

Обход простой. Пройти коридор, заглянуть в каждый класс, проверить форточки, погасить свет, повернуть ключ. Второй класс, четвертый, пятый. Пахло канифолью, старым паркетом, детскими куртками, которые весь день сохли на батареях. Тишина после уроков особенная — гулкая, с послевкусием гамм.

В шестом классе стоял метроном.

Старый, деревянный. Пирамидка Мельцеля, довоенная еще, с латунным маятником и грузиком, который ползает по шкале и задает темп. Механизм давно капризничал, заводился через раз, и Нина Сергеевна задвинула его на верх шкафа лет десять как. Дети теперь тыкают в телефон — там и метроном, и тюнер, и все на свете. А эта деревяшка пусть стоит. Памятью.

Она дошла до шестого, взялась за ключ.

Тик.

Остановилась.

Тик. Тик. Тик.

За дверью, ровно и спокойно, работал метроном. Тот самый, со шкафа. Кто-то поставил темп — неспешный, тягучий — и будто ждал, что сейчас начнут играть.

В школе, кроме нее, не было ни души. Вахтерша внизу, за двумя лестничными пролетами, у своего чайника. Все ушли. Она сама выпускала последнего, лохматого второклашку с виолончелью больше него ростом.

Нина Сергеевна открыла дверь.

Класс как класс. Инструмент под серой попоной, стулья на партах ножками вверх, доска с недотертыми нотными линейками. И метроном — не на шкафу, а на крышке рояля, посередине, будто его туда поставили минуту назад. Крышечка откинута, маятник ходит: влево-вправо, влево-вправо. Тик.

Она не суеверная женщина. Сорок лет с детьми — тут суеверия выбьют быстро. Всему есть причина. Метроном мог свалиться со шкафа? Нет, он стоял ровно, аккуратно. Завестись сам? Пружинный, кто-то должен был крутить ключ. Сквозняк раскачал маятник? Она усмехнулась вслух — сквозняк, который сам ставит грузик на нужную отметку и заводит пружину. Полы у них покатые, дом старый, оседает, вот и «шагает» маятник от вибрации трамвая за окном. Объяснение нашлось. Почти хорошее.

Она подошла и посмотрела на шкалу.

Грузик стоял на шестидесяти шести.

Шестьдесят шесть. Andantino. Она бы и с закрытыми глазами узнала этот темп. Так, ровно на шестидесяти шести, она полжизни назад разучивала с одним мальчиком этюд Гедике. Славик. Тихий, с вечно оттопыренным вихром на макушке, с холодными пальцами. Он не мог удержать ровный счет — торопился, комкал, — и она ставила ему метроном на шестьдесят шесть и заставляла играть под щелчки, пока не выучит. «Слушай палочку, Слава. Палочка не врет».

Славик утонул весной, на разливе, лет тридцать назад. Полез с мальчишками смотреть, как идет лед.

Нина Сергеевна выключила метроном — придержала маятник пальцами, он ткнулся в ладонь и замер. И тут увидела: на пюпитре стоят ноты. Раскрытые. Она их точно не доставала — с утра пюпитр был пуст, она вытирала пыль.

Этюд Гедике. Соль мажор. Тот самый.

Страница была раскрыта на середине — как раз там, где Славик всегда спотыкался, на переходе через большой палец. И над этой нотой карандашом, детской рукой, с нажимом, была выведена аппликатура. Цифра над нотой. «1». Первый палец. Свежая, темная — карандашный след еще чуть блестел, как блестит только что проведенная линия, которую не успела впитать бумага.

Она знала этот почерк. Кривоватую единичку с крючком. Тридцать лет знала.

Нина Сергеевна закрыла ноты. Убрала метроном на шкаф. Погасила свет и заперла шестой класс — тщательно, дважды повернув ключ, будто это могло что-то запереть.

Внизу вахтерша разливала чай, спросила, чего я так долго. Я сказала — форточку заедало. Соврала. Не объяснять же.

Я проработала после того еще два года и ушла на пенсию. В шестой класс заходила спокойно, метроном больше не заводился сам — ни разу. Все правильно, все логично: покатый пол, трамвай, старая пружина. Я в это верю. Честное слово, верю.

Только вот аппликатуру над той нотой я так и не стерла. Пусть стоит. И до сих пор, когда я мою на кухне посуду и слышу, как капает из крана — ровно, спокойно, кап, кап, кап, — я ловлю себя на том, что считаю про себя. Andantino. Шестьдесят шесть. Слушаю палочку. Палочка не врет.