Бояръ-аниме

Про Запариных в Вятке говорили — банщики.

Скажут — и пальцем у виска крутанут, незаметно, в рукав. Что это, мол, за род такой, у которого дар — пар? Мыльная водица. Запах распаренного веника. Духота в предбаннике, от которой у барышень вянут локоны. Не боевой дар — потешный. Годный разве что натопить господам баньку пожарче да спину им поддать березовым листом.

Да. Примерно так.

А пригласили меня на зимний бал к Велигоровым ровно затем, зачем в хороший дом приглашают ученую обезьянку: чтоб было над кем посмеяться в перерыве между мазуркой и мороженым. Велигоровы — это, если вы не из Вятки и не понимаете масштаба, лед. Настоящий, высокий, звонкий лед. Их усадьба стоит на набережной замерзшей Вятки, и вся она — хрусталь да стынь: ледяные колонны, которые не тают и летом, зеркальные полы, по которым страшно идти, и люстры, намороженные из воды так тонко, что кажутся сотканными из инея.

Красиво там. До зубовной ломоты красиво.

Я пришла в единственном приличном платье — сером, перешитом из материнского, — и чувствовала себя мокрым воробьем, которого занесло в вольер с белыми павлинами.

— Запарина? — переспросила хозяйка, княгиня Велигорова, холодная и гладкая, как ее же пол. — Ах да. Банная девочка. Как мило, что вы... пришли.

Последнее слово она произнесла так, будто я притащила с собой запах веника. Может, и притащила. Мы, Запарины, этим запахом пропитаны насквозь — его ни одними духами не перебьешь.

Я присела в реверансе ровно настолько, насколько полагалось, и ни на вершок ниже. Этикету мать меня выучила на совесть. Единственное наше достояние, кроме пара, — спина, которую мы гнем строго по чину.

Весь вечер меня не замечали. Это, честно говоря, было терпимо. Хуже стало, когда заметили.

Наследник, Аркадий Велигоров, скучал. А скучающий ледяной наследник — существо опасное, как сосулька над головой: висит красиво, а свалится — и нет человека. Он подошел ко мне у окна с бокалом морса, который, разумеется, сам же и остудил до тонкой корочки льда, и оглядел меня сверху вниз.

— Говорят, вы умеете парить, — сказал он. — Покажете? Нам тут, знаете, не хватает... влажности.

Смешок прокатился по гостям, как волна по луже от брошенного камня.

— Боюсь, ваши гости растают, — ответила я. — От моего пара теплеет.

Надо было смолчать.

Я знаю. Воспитанной девице из угасающего рода полагается проглотить, улыбнуться и уйти в уголок плакать в веер. Но у меня веера не было — продали, — а была злость, копившаяся весь вечер, как давление в котле, которому не дали стравить.

Лицо Аркадия подернулось инеем. В прямом смысле — у Велигоровых от гнева щеки покрываются изморозью.

— Вы дерзите, — сказал он тихо. — В моем доме.

— Я отвечаю, — сказала я. — В вашем доме.

И тогда он снял перчатку.

Белую, лайковую. И бросил к моим ногам — на зеркальный лед пола, так что она проехалась и остановилась у самого носка моей стоптанной туфли.

Вызов.

Знаете, что такое дуэльный вызов девице из рода банщиков от наследника ледяного рода? Это не дуэль. Это казнь с соблюдением этикета. Все вокруг это понимали — и потому в зале стало тихо и сладко, как перед хорошим зрелищем. Кто-то даже подвинулся ближе. Мать мне рассказывала про такое: аристократы обожают смотреть, как унижают того, кто посмел.

Я подняла перчатку.

— Принимаю, — сказала я. — Условия?

— До первой сдачи, — обронил Аркадий, уже отворачиваясь, уже уверенный. — Не хочу вас убивать. Это было бы... хлопотно.

Дуэльный круг начертили прямо в бальном зале — лед легко режется рунами, Велигоровы это любят. Гости встали кольцом. Княгиня смотрела с той же гладкой полуулыбкой. Где-то наигрывал оркестр — тихо, чтоб не мешать.

Аркадий начал красиво. Вокруг него закружился снег, воздух захрустел, и ко мне через весь зал поползла ледяная корка — живая, растущая, тянущая пальцы-сосульки к моим ногам, чтобы вморозить, обездвижить, кончить все одним изящным движением.

Я выдохнула.

Вот тут надо объяснить про цену. Пар — это не мыльная водица, господа. Пар — это вода, которую заставили стать злой. Чтобы ее поднять, Запарин отдает свое: тепло, влагу, саму воду из тела. После хорошего боя я сохну изнутри, как лист на печи, — губы трескаются, в горле наждак, и трясет в жару три дня. Мать от этого и слегла. Пар берет из тебя ровно столько, сколько ты в него вложил.

Я вложила все.

Из моих ладоней ударило — не пар даже, а клубящаяся добела стена, кипящая, свистящая, с таким жаром, что ледяная корка под ногами Аркадия вскрикнула и провалилась лужей. Зал заволокло. Намороженные люстры заплакали, с хрустальных колонн потекло, зеркальный пол подернулся испариной — и в этом белом, непроглядном, обжигающем тумане я шагнула вперед.

Аркадий не видел меня. В этом вся штука. Лед хорош, пока видишь цель; а в моем пару слепнут и мерзлые, и теплые. Я слышала, как он лупит сосульками наугад — мимо, мимо, в туман. Один осколок все же чиркнул мне по руке, вспорол рукав, обжег холодом. Пустяк. У меня внутри уже все высохло, кожа горела, в висках стучали крошечные молоточки — я тратила себя, как тратят последние дрова в метель.

Еще немного — и я сама осяду, выжатая.

Значит, немедленно.

Я сгустила пар у его лица — плотно, горячо, в упор. Не чтоб сварить. Чтоб ослепить и отнять дыхание: горячий влажный воздух не вдохнуть, грудь сама сжимается, паника подкатывает к горлу даже у аристократа. Аркадий захрипел, замахал руками, его ледяная корона из инея на висках потекла грязными каплями по щекам, и он — великий, звонкий, хрустальный наследник Велигоровых — упал на колени в лужу собственного растаявшего величия.

— Сдаюсь! — выкрикнул он. — Сдаюсь, довольно!

Туман редел.

Я стояла посреди зала, мокрого насквозь, — с потолка капало, колонны оплыли, зеркальный пол превратился в мелкое озеро, в котором отражались вытянутые лица гостей. Прекрасные платья обвисли. Прически раскисли. Бал Велигоровых выглядел ровно как то, чем он теперь был: лужа.

От запаха распаренного дерева и горячей воды в зале пахло — вы не поверите — баней.

Я присела в реверансе. Строго по чину. Ни на вершок ниже.

— Благодарю за влажность, — сказала я княгине. Голос сел, в горле драло, но слова вышли ровными. — Вашему дому ее не хватало.

И пошла к выходу по щиколотку в воде, оставляя мокрые следы на том, что еще час назад было самым дорогим полом Вятки.

У самых дверей меня нагнала она.

Не княгиня — другая. Старуха в темном, из тех, что сидят на балах в углу и видят все. Я знала ее только понаслышке: Азарова, вдова, что держит в своих сухих ручках половину вятских долгов и все вятские тайны. Она взяла меня за локоть — крепко, цепко.

— Девочка, — сказала она, и голос ее скрипел, как несмазанная дверь. — Ты сегодня нажила себе врага на всю жизнь. Велигоровы не прощают луж.

— Я знаю.

— И ты нажила себе... — она сощурилась, разглядывая меня, как барышник разглядывает жеребенка с норовом, — друга. Одного. Пока одного. — Она сунула мне в мокрую ладонь сложенную записку. — Твой дар слепит и тех, у кого есть деньги, и тех, у кого есть тайны. А в Вятке, деточка, скоро начнется такая игра, где слепота кое-кому дороже золота. Приходи. Поговорим о том, кого именно в этом городе пора как следует пропарить.

Она растворилась в толпе так же тихо, как появилась.

Я вышла на мороз — мокрая, выжатая, с трясущимися руками и жаром, который накроет меня к утру дня на три. Снег падал на разгоряченные плечи и тут же таял. От меня шел пар — настоящий, видимый, поднимался в черное вятское небо, как дым над истопленной баней.

Банщица.

Пусть.

Я развернула записку. Там был один адрес и одно слово: «Завтра».

И я подумала, что мать была права, когда говорила: пар, Глаша, тем и хорош, что его не удержишь в кулаке. Выпустишь не вовремя — обваришь себя. А вовремя — весь дом окутаешь так, что хозяева сами в твоих руках окажутся и не заметят.

Большая игра, значит.

Что ж. Банные девочки, господа, умеют ждать, когда вода дойдет до нужного градуса.

Про Ржанцовых в Златоусте говорили — ржавь.

Не род, а короста на теле славного города. Понимаете, тут все дышит сталью: заводские трубы коптят небо день и ночь, по набережной замерзшего пруда стелется запах окалины и масла, а в каждой усадьбе на стене — клинок, которым предок что-нибудь да отрубил кому-нибудь важному. Город кует. Город гордится. А мы, Ржанцовы, умели ровно одно — обращать благородный металл в бурую труху, которую сметают с верстака, как мышиный помет.

Дар порчи. Понимаете весь смак? В городе оружейников.

Отец говорил: не стыдись. Я стыдился.

На вступительное испытание Златоустовской гимназии одаренных меня пустили из милости — по старой грамоте, что раз в десять лет угасающему роду дают попытку. Распорядитель, человек с лицом, будто вырезанным из того же чугуна, что и перила, оглядел мою заплатанную шинель и усмехнулся краем рта. Одним только краем. На второй, видно, пожалел мышц.

— Ржанцов, Савелий, — прочитал он по списку. — Дар... — пауза, — окисление.

По залу прошелестел смешок. Тонкий, воспитанный, от которого хочется стесать себе уши.

Против меня выставили Булатова.

Род Булатовых — это, если коротко, вершина. Стальные. Их дар — чистый, звонкий, красивый до оскомины: они тянут из воздуха клинки, наращивают броню на кулаках, из пальцев у них растут лезвия тоньше волоса. Старшему наследнику, Глебу, было семнадцать, и он уже носил серебряный разряд. Я в свои семнадцать не носил никакого. У Ржанцовых разрядов не осталось со времен прадеда — а прадед, по семейному преданию, пропил последний.

Глеб вышел на полигон лениво. Будто не на дуэль, а щелкнуть муху.

— Рыжий, — сказал он мне вместо приветствия. — Ты хоть знаешь, с какой стороны за дар держаться?

Полигон в гимназии — это вымороженный двор под стеклянной крышей, присыпанный песком, чтоб кровь впитывал. По углам — руны дуэльного круга, тлеющие ровным медным светом: пока горят, из круга не выйти. Правила простые. До сдачи. Или до того, как один перестанет шевелиться.

Распорядитель поднял руку.

Опустил.

Глеб выдохнул — и из его ладони выметнулся клинок. Не нож, не шпага — полуторный меч, цельный, лунно-серый, с такой кромкой, что воздух рядом с ним будто резался на ломтики. Красиво. Честно скажу — красиво до того, что я на миг забыл, что эта штука сейчас меня разделит надвое.

Он ударил.

Я не стал уклоняться. Уклоняться я толком и не умею — не той породы. Вместо этого я сделал единственное, что Ржанцовы умеют веками: шагнул навстречу и положил ладонь плашмя на плоскость клинка.

Дальше было вот что. Металл под моей рукой застонал. Серебристая гладь пошла пятнами — сперва сизыми, потом рыжими, потом бурыми, как палая листва под снегом. Я чувствовал, как по кисти бежит знакомый жар, а из меня самого что-то вытекает — медленно, тягуче, через кости. Это цена. Чтобы сгноить чужое железо, Ржанцов отдает свое. То, что течет в жилах. Я глотнул — и во рту разлился вкус пятака, который в детстве лизнул на спор.

Клинок Глеба осыпался трухой. Весь. До рукояти.

Тишина.

Глеб смотрел на свою пустую руку так, будто она его предала. Знаете это выражение — когда красивый мальчик из хорошего рода впервые в жизни понимает, что мир ему ничего не должен? Вот такое.

— Ты... — начал он.

— Я ржавь, — согласился я. — Ты же сам сказал.

Он зарычал и нарастил новый клинок — короче, злее, прямо из кулака. И еще один, из второй руки. Умный ход, к слову: два лезвия я одним касанием не возьму, а касаться надо каждого. Глеб это понимал. Глеб был не дурак, в том-то и беда — драться с дураками куда приятнее.

Он закружил. Полоснул по ребрам — я отшатнулся, не успел, рубаха лопнула, по боку поползло горячее. Полоснул еще — я поймал его запястье, и сталь в кулаке рассыпалась, но вторым клинком он достал меня по плечу, и тут в глазах у меня мигнуло белым. Не от боли. От дара. Я слишком много отдал. В ушах зашумело, колени стали ватными — так бывает, когда встанешь слишком резко, только во сто крат гаже. Отец это называл обескровиться. Ржанцовы умирали от своего дара чаще, чем от чужих клинков.

Еще одно касание — и я свалюсь сам. Без всякого Булатова.

Значит, одно касание должно решить все.

Я перестал гоняться за его клинками.

Вместо этого — шагнул в клинч, грудь в грудь, и прижал обе ладони не к оружию, а к серебряному нагруднику на его груди. К его броне. К той самой красивой стальной чешуе, которой Булатовы так гордятся и которую наращивают с пеленок, срастаясь с ней, как улитка с раковиной.

— Не смей, — выдохнул Глеб.

Поздно.

Броня рыжела под моими пальцами, расползалась, крошилась — а Глеб закричал, потому что сталь, которую Булатов отрастил из себя, это тоже немножко он сам. Не смертельно. Но больно так, что он рухнул на колени, и клинки его растаяли в воздухе, из которого он их когда-то вытянул.

— Сдаешься? — спросил я.

Меня качало. Я держался на ногах чистым упрямством да привычкой голодать — а упрямство у Ржанцовых всегда было крепче железа. Железо-то, как выяснилось, не вечно.

— Сдаюсь, — прохрипел он.

Руны круга погасли.

Зал молчал. Долго. Потом кто-то один — не знаю кто, так и не узнал — хлопнул в ладоши. Раз, другой. И смолк, устыдившись, потому что аплодировать ржави в Златоусте не положено.

Распорядитель подошел, глянул на осыпь бурой трухи, в которую я превратил фамильную сталь Булатовых, — и впервые усмехнулся обеими сторонами рта.

— Зачислен, — сказал он. — Ржанцов, Савелий. Дар... — он помедлил, подбирая слово получше, чем окисление, — разрушение.

Я хотел ответить что-нибудь дерзкое. Правда хотел. Но тут пол качнулся, и я сел прямо в песок, пропитанный чужой и своей кровью, и подумал, что это, в общем, подходящее место для Ржанцова.

А вечером ко мне в коморку, которую гимназия выделила неимущим под лестницей, постучали.

Человек был не из Златоуста. Это я понял сразу — по шинели не заводской, по сапогам столичной работы, по тому, как он не морщился от запаха сырости и мышей. Он сел на единственный табурет, положил на колени трость с набалдашником в виде черной капли и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом барышника, выбирающего коня.

— Коллегия разрядов, — сказал он негромко. — Петербург. Знаете, молодой человек, что в столице за ваш дар дают?

— Пинка, я полагаю.

Он улыбнулся. Нехорошо так улыбнулся — как человек, которому ваш ответ понравился ровно потому, что он собирался использовать вас в темную.

— В столице, — сказал он, — есть вещи, которые не берет ни огонь, ни сталь, ни лед. Печати. Замки. Доспехи, что носят поверх сердца очень важные господа. — Он покачал тростью. — А еще в столице скоро будет большая... скажем так, уборка. И нам очень, очень нужны люди, умеющие превращать чужое железо в труху.

Я смотрел на черную каплю на его трости и думал о том, что отец всю жизнь просил меня не стыдиться дара. А надо было, выходит, просить не продавать его дешево.

— Что надо делать? — спросил я.

— Для начала — доучиться, — он поднялся. — А потом мы поговорим о том, кому в Петербурге пора немного проржаветь.

Дверь закрылась. В коморке остался запах столичного табака и привкус пятака во рту.

И я впервые за семнадцать лет подумал, что, может, Ржанцовым рано на свалку.

Большая игра, кажется, только начинала точить обо меня зубы.

Про Прядищевых в Иваново-Вознесенске говорили — мотальщики. Скажут, сплюнут, крутанут пальцем у виска. Род, что век сучил нитку на чужих фабриках: мотал шпули, латал прорехи, вязал узлы для господ побогаче. Дар — пряжа. Нитка, стало быть.

Смешно же.

Я, Нестор Прядищев, последний в роду, стоял на вступительном дворе гимназии и мерз. Мороз в тот январь встал злой, сухой; снег под сапогами не хрустел — визжал, как поросенок, которого тянут за ухо. Над полигоном висел пар от сотни дыханий. Абитура. Детки боярские, у каждого за плечами гувернер, репетитор-одаренный и фамильный перстень с печаткой стихии.

А у меня — катушка суровых ниток в кармане. И мать, что собрала эту катушку, сунула, перекрестила. «Иди, Несторка. Хоть посмотрят».

Посмотрели.

— Мотальщик! — крикнул кто-то из задних рядов, и двор заржал.

Экзаменатор, тощий господин в форменной шинели Боевого разряда, скользнул по моему списку взглядом и поморщился, будто лимон раскусил.

— Прядищев. Род угасший, ранг — Пряха первой нити. — Он сделал паузу, чтоб все расслышали. — Низший. Испытание — поединок. Жребий.

Жребий мне достался — хуже некуда.

Аркадий Пламенев. Наследник рода, что держал три прядильни и половину думы. Дар — жар: Ткач-мастер огненного круга, в шестнадцать уже. Парень вышел на круг лениво, разминая пальцы, и воздух вокруг его ладоней задрожал, поплыл маревом. По снегу от его сапог побежали черные проталины.

— Серьезно? — Аркадий оглядел меня сверху вниз, от дырявых валенок до штопаной шапки. — Мне что, нитки жечь? Это даже не дуэль. Это уборка.

Двор одобрительно загудел.

Я молчал. Я, знаете ли, вообще неразговорчивый, когда страшно. А страшно было так, что в животе ворочалось что-то скользкое, холодное — будто проглотил лягушку, и она недовольна.

— Правила, — объявил экзаменатор. — До потери сознания, до сдачи или до черты. Увечья — в пределах кодекса. Начали.

Пламенев не стал тянуть.

Он махнул рукой — и с ладони сорвалась плеть огня, рыжая, гудящая, лизнула снег там, где я только что стоял. Я уже катился в сторону. Второй хлест — ближе; рукав тулупа занялся, я сбил пламя снегом, зашипело. Публика улюлюкала. Кто-то уже смеялся заранее — как над клоуном, которому вот-вот прищемят нос.

Нитка.

Я вытянул из катушки конец — зубами. Нитка суровая, толстая, пахнет воском и мамиными руками. И тут начинается цена: мой дар не берет пряжу из воздуха, как берут благородные стихии свою силу из эфира. Моя нить — из меня. Я пропускаю суровую бечеву сквозь пальцы, и она пьет мою кровь, впитывает, набухает, становится — живой. Красной. Прочнее стали.

Пальцы обожгло изнутри. По костяшкам выступили темные бусины. Две нити, четыре, восемь — я плел их меж пальцев, как в детстве плел матери оборки, вслепую, на ощупь, пока она дремала у станка.

— Он что, вяжет? — хохотнул кто-то. — Носочки нам свяжет!

Смейтесь.

Пламенев собрал в ладонях шар — здоровенный, с голову, ревущий. Такой если попадет — не до смеха. Он занес руку.

А я бросил первую нить.

Не в него — под него. Красная бечева легла на снег петлей, захлестнула лодыжку, дернулась — я рванул на себя. Аркадий качнулся, огненный шар ушел в небо, рассыпался искрами, и толпа ахнула уже по-другому. Вторую нить — на запястье. Третью — поперек. Я не бил. Я шил. Прошивал воздух вокруг него стежками, строчкой, как подол, и с каждым стежком отдавал каплю себя, и снег подо мной становился розовым.

— Да что… — Пламенев рванулся, и нить впилась ему в кожу, провела алую черту. Он зашипел, плеснул огнем — но огонь живую нить не брал, суровая бечева, в крови закаленная, только чернела да держала крепче. — Пусти! Пусти, смерд!

— Ранг низший, — сказал я тихо. Горло драло. — А узел — высший. Этому у фабричных учатся, барин. Не у гувернеров.

Я затянул.

Кокон. Красная паутина спеленала его от плеч до колен — аккуратно, туго, стежок к стежку. Аркадий Пламенев, наследник трех прядилен, стоял на вступительном дворе, спеленутый, как кукла, и его собственный жар гас, задушенный; пламени нужен воздух, а я зашил ему даже воздух.

Тишина упала на двор. Гулкая. В ней было слышно, как с моих пальцев капает на снег.

— Сдаюсь, — выдавил Пламенев. Ненавидяще. — Слышишь? Сдаюсь!

Экзаменатор молчал долго. Потом подошел, обошел кокон, потрогал нить пальцем — отдернул, обжегшись не жаром, а чем-то другим. Посмотрел на меня. На мои руки — я прятал их за спину, но кровь капала, не спрячешь.

— Из крови тянешь, — сказал он. Не вопрос. — Знаешь, сколько таких, как ты, до двадцати не доживает? Каждый узел — твои жилы.

— Знаю. — Я пожал плечами. Вышло кривовато, рука не слушалась. — Дед знал. Мать знает. Я пришел не жить долго. Я пришел поступить.

Он что-то черкнул в списке. Долго. Потом поднял глаза, и в них было не презрение уже — расчет.

— Прядищев. Боевой разряд, условно. — Пауза. — С надзором целителя. И… — он понизил голос, чтоб двор не слышал, — зайдешь ко мне после. Есть разговор. Про твой род. Про то, отчего он на самом деле угас. Мотальщиков, знаешь ли, не душат за нитки. Их душат за то, что они этими нитками умеют… шить.

Я размотал кокон. Пламенев выпал на снег, хватая ртом воздух, и не смотрел на меня — ни он, ни его свита. А я стоял, качаясь, и думал одно: катушка-то почти пустая. Полкатушки на одного барчука.

Надо будет попросить у матери еще.

И научиться, черт возьми, тянуть нить не только из собственной крови.

Большая игра, похоже, только разматывалась.

Про Янтаревых в Петергофе говорили — смоляные. С усмешкой говорили, снисходительно: род, что торгует окаменевшими слезами, лепит брошки да запонки для бала. Янтарь. Застывшая смола, в которой комар какой-нибудь задохся тыщу лет назад. Красиво. Бесполезно.

Так думали.

Фонтаны Петергофа зимой не бьют — стоят. Большой каскад в тот вечер застыл ледяной лестницей, и Самсон, раздирающий льву пасть, тоже застыл — с открытой глоткой, в которой вместо струи повис сизый сталактит. Снизу, от залива, тянуло стужей. Сверху, из бальной залы усадьбы Громовых, тянуло воском, духами и враньем.

Я, Злата Янтарева, стояла у колонны и считала минуты до побега.

Бал давали в мою честь. Якобы. На деле — торг. Дядя Аникей, опекун и главный позор нашего угасающего рода, сосватал меня Громовым: за молодого Ростислава, наследника грозового дара, Ткача-мастера, чей дом держал пол-Петергофа. «Это спасение, Златушка, — шипел дядя в карете, и усы у него подрагивали. — Их сила — нам защита. Наш берег — им…» Он осекся. Но я-то знала, чем. Берег. Янтарный берег, что наш род стерег четыреста лет. Не меня сватали. Сватали побережье.

Громовы умели греметь. Весь вечер под потолком залы погромыхивало — молодые щеголи щелкали пальцами, и меж ними проскакивали синие искры, девицы ахали и прикрывались веерами. Салонный фокус, но страшный по сути: гром-дар бьет наповал, без замаха.

А я что? Я — смоляная. Капля — низший ранг, так и в табель о рангах записано, черным по желтому. Весь мой дар — сочить из-под кожи теплую смолу, что на воздухе каменеет в янтарь. Брошки лепить. Запонки. Жука заживо схоронить в золотой капле — вот и все искусство рода Янтаревых.

Так думали.

— Злата Аникеевна. — Ростислав возник рядом, высокий, надушенный, скучающий. Протянул руку в белой перчатке. — Полагаю, первый танец за мной. Отец настаивает.

Отец настаивает. Вот и весь роман.

Мы пошли в круг. Оркестр завел что-то плавное, пары поплыли под люстрой, где качались тысячи свечей, и каждый огонек дробился в подвесках, как в моем янтаре дробится солнце. Ростислав вел уверенно, холодно; от его перчаток попахивало озоном. Он смотрел поверх моей головы — куда-то в будущее, где уже лежал наш берег, расчерченный на участки.

А потом я увидела лакея.

Не того лакея. Этот двигался против танца — через круг, к нам, и поднос в его руках дрожал не как у слуги, а как у человека, который слишком крепко что-то сжимает. Под салфеткой. Длинное.

Время у меня в голове сделалось густым, как остывающая смола.

Он рванулся на последнем шаге — выронил поднос, и в руке блеснул клинок, тонкий, граненый, с мутной каплей яду на острие. Не в Ростислава. В меня. Мертвая невеста — расстроенный сговор, свободный берег. Кто-то хорошо посчитал. Вьюжины, не иначе, старые наши соседи-соперники; потом разберусь, если доживу.

Ростислав дернулся, собирая в ладони гром, — но гром нужно копить мгновение, а у меня мгновения не было.

Зато была смола.

Я выбросила руку навстречу клинку — не чтоб заслониться, нет. Чтоб коснуться. Из-под кожи ладони хлынула смола, горячая, золотая, живая, и я вылила в нее не каплю — всю себя, до донца. Она ударила вперед волной и захлестнула убийцу по локоть, по плечо, по горло, по занесенный клинок — и застыла. Мгновенно. Янтарь не растет медленно, когда ты отдаешь ему все: он схватывает воздух, как мороз хватает воду.

Убийца замер.

Навсегда — нет, но надолго. Он стоял посреди бальной залы в глыбе прозрачного золота, занесший руку, с клинком в дюйме от моего лица, и в толще янтаря его лицо плыло, растянутое, изумленное, как лицо того самого комара, что задохся тыщу лет назад. Внутри капли свет шел медленно. Я видела, как в янтаре гаснет его последний крик — беззвучно, тягуче.

Зала завизжала. Громыхнуло — это Ростислав, с опозданием, разрядил гром в потолок, осыпав нас штукатуркой.

А я осела на паркет.

Цена. Янтарь берет не кровь, как у иных родов. Янтарь берет тепло. Мои пальцы онемели и побелели, будто я час держала их в проруби; изо рта шел пар, хотя в зале было жарко; и прядь волос у виска — я потом увидела в зеркале — стала седой. Одна прядь за одну жизнь. Дешево, если честно.

Дядя Аникей подбежал первым, трясясь.

— Златушка! Ты… ты как… Капля же! Низший ранг!

— В табель, дядя, — выговорила я непослушными губами, — забыли дописать одну строчку. — Я подняла глаза на янтарную глыбу с человеком внутри. — Капля, которая не хочет застывать мелкой.

Ростислав стоял над убийцей, разглядывал его сквозь золото, и впервые за вечер смотрел не поверх моей головы, а на меня. По-настоящему. С тем самым расчетом, что я видела у дяди, — но и с чем-то еще. С уважением, кажется. Или со страхом. В нашем свете это, в общем-то, одно и то же.

— Сговор, — сказала я, поднимаясь сама, без его руки, — отменяется, Ростислав Громов. Берег я стерегу четыреста лет и постерегу еще. А защиту… — я кивнула на янтарную статую, — защиту я, кажется, себе обеспечу.

Бал закончился скандалом. Вьюжиных еще предстояло вывести на чистую воду — а это, я чуяла, будет не брошка и не запонка, это будет долгая, грязная игра родов, с подметными письмами и ночными визитами.

Ничего. Я умею ждать.

Янтарь, в конце концов, и есть застывшее терпение. Капля смолы, которая пережила всех, кто над ней смеялся.

Про Дегтевых в Казани говорили, отворачиваясь и зажимая нос. Смолокуры.

Дар у нашего рода — деготь. Да, тот самый. Черный, тягучий, воняет костром и паленой шерстью, стекает с пальцев и не отмывается ни щелоком, ни молитвой. Не огонь. Не лед. Не благородная гроза, от которой девицы млеют. Просто смола. То, чем мужики на торгу мажут колеса да сапоги, чтоб не текли.

Угасший род, нищая усадьба на отшибе за Казанкой, в слободе кожевников, где воздух и без нашего дара такой, что гостей не держат. Отец умер, когда мне было двенадцать. Оставил долги, бочку смолы в подполе и одну фразу: «Варька, смола держит крепче золота. Запомни — не блестит, зато не предает».

Тогда я не поняла. Теперь — стою в круге вступительного испытания Казанской гимназии одаренных и начинаю, кажется, понимать.

— Дегтева, Варвара, — прочел экзаменатор по списку и поморщился, будто ему самому в рот плеснули того дегтя. Старый князь из приемной комиссии, в шубе до пят, пальцы в перстнях. — Стихия?

— Смола, ваша светлость.

Трибуна засмеялась. Красиво так засмеялась, по-дворянски — не ржанием, а шелестом, вполголоса, вееры к губам. Этот шелест хуже плевка. Плевок хоть вытрешь.

Напротив меня в круг вступил Ростислав Самоцветов. Второй ранг, гранильщик — дар хрусталя, кристалл. Красавчик, что уж там: шагнул — и по рукам у него поползли острые прозрачные грани, преломляя зимнее солнце в радугу. Трибуна выдохнула восхищенно. Из ладоней он вырастил два длинных граненых клинка, чистых, как вода, и каждый острее бритвы.

— Испытание простое, — объявил князь. — Продержаться против соперника. Или — что маловероятно, — победить. Начали.

Ростислав не спешил. Зачем ему? Он оглядел меня — замурзанную девку в отцовском тулупе, с черными до локтя руками, — и решил показать зрителям красивое. Метнул хрустальный клинок.

Быстро. Я еле успела.

Плеснула смолой из ладони — не вперед, а себе под ноги, широко. Клинок вошел в черную лужу и — завяз. Хрусталь скользкий, да, но смола липнет ко всему, что холоднее ее, а я ее разогрела до того, что от нее шел пар. Кристалл погряз, как муха в меду.

Вот вторая цена нашего дара, кстати. Первую вы уже унюхали. А вторая — смола не из воздуха берется. Она идет из меня. Из пор, из-под ногтей, из горла, если переусердствую. Чем больше плеснешь — тем чернее становишься сама, и тем сильнее печет изнутри, будто проглотила уголек. Руки у меня к семнадцати годам потрескались, как старая кожа. Это не грязь. Это я так расплачиваюсь.

— Любопытно, — сказал князь. Смех на трибуне поутих.

Ростислав разозлился. Красавчики не любят выглядеть глупо перед барышнями. Он вырастил сразу шесть граней-клинков, веером, и пошел на меня — расчетливо, грамотно, по всем правилам дуэльной школы.

А я отступила к краю круга и сделала то, чего не делают благородные. Я размазала смолу по собственным ладоням — толстым слоем, до черноты, до боли — и хлопнула ими.

Брызги. Мелкие, веером, навстречу его вееру.

Хрусталь — он гордый, чистый, он преломляет свет. А облепленный смоляными каплями он перестает преломлять. Грани Ростислава помутнели, потемнели, и красивая радуга сдохла. Клинки не затупились — но свет сквозь них больше не играл, и половина их силы ушла вместе с блеском. Гранильщик без блеска — половина гранильщика.

— Ты... ты мне все испортила, — выдохнул он почти по-детски.

— Я же смолокурка, — согласилась я. — Мы все портим. Семейное.

И подожгла.

У смолы есть третий секрет, про который на торгу не кричат: она горит. Долго, жадно, липко — и гасить ее водой только хуже, вода разносит огонь. Я щелкнула — искры у меня своей нет, зато был припрятан в рукаве огневой камешек, дешевый, слободской, — и вся та смола, в которой увяз первый клинок, вспыхнула разом. Стена черного дыма и рыжего пламени встала между нами. Жар ударил мне в лицо; я глотнула этого жара, и в горле запекло так, что слезы потекли. Перебор. Завтра буду кашлять черным.

Сквозь дым я шагнула к Ростиславу — он пятился, хрусталь на руках трещал от жара, кристалл не любит огня, — и приложила обе горящие черные ладони к его груди. Не сильно. Просто обозначила.

— Сдавайся, гранильщик. Я тебя всего измажу. С головы до сапог. И блестеть ты больше не будешь никогда — ни на балу, ни в гробу.

Он сдался.

Тишина на трибуне стояла такая, что слышно было, как потрескивает догорающая смола в круге. Веера больше никто к губам не подносил.

Князь-экзаменатор медленно встал. Долго смотрел на меня — на черную от локтей до плеч, с обожженным горлом, воняющую костром и падалью девку. Потом перевел взгляд на дымящийся круг, на увязший в смоле хрусталь, на помутневшие клинки.

— Зачислена, — сказал он. И добавил тише, только для меня, перегнувшись через барьер: — Дегтева. Твой род записан у нас в книгах как угасший. Я тридцать лет сижу в этой комиссии и скажу тебе то, чего не говорю никому. Угасшие роды не гаснут. Их гасят. А деготь, — он усмехнулся в седые усы, — деготь, деточка, не отмыть. Потому его и боятся больше хрусталя.

Я стояла в кругу, черная, обожженная, зачисленная.

И впервые за пять лет мне захотелось не оттереть руки, а поднять их повыше. Чтоб видели.

«Смола держит крепче золота, — сказал тогда отец. — Не блестит, зато не предает».

Он, выходит, не про смолу говорил. Он про нас.

Экзамен я сдала. А вот кто и зачем тридцать лет гасит такие роды, как мой, — это, чувствую, экзамен подлиннее. И он только начался.

Звон не убивает. Так говорят в Ростове, когда хотят унизить наш род повежливее.

Звонари, мол, — служки при колоколах, а не бойцы. Дар у Звонаревых и впрямь смешной на бумаге: мы слышим, как поет медь, чуем ее голос прежде удара, и умеем ответить ей своим. Благовест, перезвон, трезвон — на отпевании красиво, спору нет. На похоронах без нас никуда. А вот на дуэльном круге хоронить будут, судя по всему, меня.

Меня зовут Назар. Последний в роду, если считать по мужской линии, — а по женской считать некого, одна матушка, которую сегодня при полной зале обозвали прислугой.

Именно за это я и дал пощечину.

Громовы — другое дело. Боевой род, старый, с грозовым даром: Арсений щелкнет пальцами — и по перчатке ползет синяя жилка, тонкая, злая, пахнущая паленым воздухом. Третий ранг, разрядник. Про таких в гимназии шептались с придыханием, девицы роняли веера. Я на фоне него — подзвонок, самый низший голос в табели. Первый ранг. Мальчик, что умеет гудеть.

— Выбирай оружие, Звонарев, — процедил он на набережной Неро, и пар изо рта у него был такой же синеватый, как эта его молния. Озеро за спиной лежало белое, промороженное до самого дна, казалось. — Шпага? Или сразу дар? Мне, честно, все равно, чем тебя выносить.

— Дар, — сказал я.

Он улыбнулся. Он был уверен. И, если по-честному, правильно уверен — я бы на его месте тоже улыбался.

Дуэльный пристав развел нас на двадцать шагов. Снег под сапогами скрипел так, что я слышал каждую снежинку отдельно — вот она, первая цена нашего дара: слух. Мы слышим все. Паутину слышим, как она дрожит. Кровь в чужих жилах. И свою — тоже, а это хуже всего, потому что знаешь заранее, когда ей время остановиться.

За спиной у меня стояла звонница родовой усадьбы. Старая, кирпичная, восемь пролетов, и под самым большим — он. «Воевода». Шестьсот пудов меди, отлит еще прапрадедом, голос у него такой, что в ясный день его слыхать за озером, в Угодичах. Матушка не велела мне к нему прикасаться. Говорила: надорвешься, сынок. Голос у «Воеводы» не для твоих ушей, ты его поднимешь — а он тебя уронит.

Матушка была права во всем. Кроме сегодняшнего.

— Сходитесь, — сказал пристав.

Арсений не стал тянуть. Благородно, в сущности, — он не играл. Повел рукой, и от перчатки оторвалась первая плеть, бело-синяя, с привкусом грозы на языке. Била она в грудь.

Я гуднул.

Низко, из самого живота, — не голосом даже, а чем-то под голосом. Воздух между нами сгустился, пошел волнами, как над печью, и молния вошла в эту волну — и сбилась. Прошла мимо уха, опалила воротник. В левом ухе звякнуло и стихло; оглох наполовину. Вторая цена.

— Ого, — сказал Громов почти весело. — Служка умеет пищать.

Вот тут бы мне и струсить. А я почему-то обрадовался. Потому что он не понял главного. Он думал, я защищаюсь. А я слушал.

Слушал, как поет «Воевода» у меня за спиной — еще не звоня, просто от ветра, от мороза, от собственной шестисотпудовой тяжести медь всегда гудит на одной ноте, еле слышно, ниже всего, что человек способен уловить. Своя нота у каждого колокола. Как имя. И если ты эту ноту поймаешь и повторишь — не ударишь, а позовешь, — колокол отзовется сам. Без языка. Без веревки.

Это называется сполошный звон. Набат. Высший ранг в нашей табели, тот самый, до которого мне еще лет десять расти. Тот самый, после которого звонари глохнут навсегда, а то и падают с кровью из ушей и больше не встают.

Цена. У всякого дара есть цена, и моя вот такая.

Арсений занес обе руки — собирал большой разряд, тот, которым валят лошадь. Я видел, как синее стекается ему в ладони, слышал, как трещит.

— Прощай, звонарь.

— Назар, — поправил я. — Меня зовут Назар.

И позвал «Воеводу».

До сих пор не знаю, как описать то, что было дальше. Я взял его ноту — поймал нутром, повторил, вытянул из себя все, что было, и еще немного из того, чего не было. Шестьсот пудов меди проснулись и ответили мне. Без языка. Без веревки. Сами.

Звук пошел не вперед — вниз и вширь, по льду, по всему озеру Неро разом. Снег с крыши звонницы съехал пластом. Молния Арсения лопнула у него же в ладонях, не долетев, — звук рвет грозу, как ветер рвет дым, если звук правильный. Громова подняло и бросило в сугроб, бережно почти, будто нянька уложила. Живого. Я не убийца. Я звонарь.

А потом мир стал белым и тихим.

Совсем тихим.

Я стоял на коленях в снегу и не слышал ничего. Ни пристава, ни «Воеводу» — он еще гудел, я видел, как дрожит его край, но до меня не доходило ни звука. Теплое текло из обоих ушей и капало на снег красными монетками. Третья цена. Последняя.

Оглох.

Надолго ли — не знал. Может, на неделю. Может, навсегда — у прапрадеда вот навсегда, он после набата над горящим городом уже не слыхал даже собственного «Воеводу».

Арсений выбирался из сугроба, белый, трясущийся, и губами делал: «Сдаюсь». Губами я читать умею — у нас в роду все умеют, глохнем часто.

Пристав объявил мою победу. Я, конечно, не услышал. Догадался по лицам.

А потом сквозь толпу ко мне подошел человек, которого я не знал. Немолодой, в шинели без родового шитья — что само по себе странно, в такой толпе и без герба. Он присел передо мной на корточки, прямо в снег, не побрезговал. И сказал — медленно, разборчиво, чтобы я прочел по губам:

— Государев приказ звонового надзора. Нам нужны те, кто умеет будить большую медь. — Он помолчал. — В стране семь набатных башен, молодой человек. Шесть молчат, потому что некому их позвать. Приходите, когда вернется слух.

Семь башен.

Я не знал, что их семь. Я вообще, оказывается, ничего не знал ни о своем роде, ни о своем даре, ни о том, зачем прапрадед отлил колокол, который слышно за озером.

Но одно я понял там, на коленях, в красных монетках на снегу.

Звон не убивает. Звон будит. А что просыпается — это уже, как говорится, большая игра. И она, кажется, только что зазвонила к началу.

Соль не врет.

Отец вбивал это в меня с тех пор, как я научился держать щепоть. Металл соврет блеском, слово — интонацией, а соль просто есть или ее нет. Лежит на языке — и дальше думай сам.

Про нас в Астрахани говорили с ленцой, будто о погоде. Солонцовы? А, эти. Рыбу солят. И посмеивались: род, у которого вся сила в бочке с тузлуком. Дар — соль. Стихия, которой приправляют уху, а не выигрывают дуэли.

Я, Елисей, младший в выводке, носил фамилию как мокрый тулуп. Тяжело. И не сбросить.

Нас оставалось двое. Старший, Фома, уже лежал под каменной плитой за Болдинским протоком — дуэль, Заводьевы, водяной клин под ребро. Хоронили в ноябре, когда с Каспия тянуло той особой сыростью, от которой соль сама собирается на губах, прямо из воздуха. Город на воде. Чайки орут, как торговки. Ерики, протоки, каналы — делта раскидывает рукава, и в каждом рукаве — чей-то интерес.

А держали всю эту воду Заводьевы. По табели — первый разряд, боевые витии в трех поколениях. Кто владеет водой в городе на воде, тот владеет городом. Арифметика простая, как весло.

Поминки обернулись торгом.

Глава рода, Аверьян Петрович, явился сам. В черном, с лицом гладким, будто залитым водой и схваченным морозцем. Пришел, вроде, отдать дань. А на деле — предложить выкуп.

— Род ваш угас, Елисей Тарасович. — Он говорил тихо, и по хрустальному графину на столе бежала рябь. Сама собой. Он это умел: напоминать, не повышая голоса, что вся вода в комнате слушает его, а не хозяев. — Что цепляться за соль? Продайте усадьбу, пока за нее дают звонкой монетой.

Я мог смолчать. Честное слово, мог.

— Фому вы тоже так уговаривали? — спросил я. — Перед тем как ваш Глеб загнал ему клин под сердце?

Графин треснул. Вода выплеснулась на скатерть и не впиталась — поползла живой лужицей к моей руке, как любопытный уж.

— Это вызов? — Аверьян Петрович даже брови не двинул.

— Это вопрос. Вызов будет завтра.

Дерзость — она как соль. Чуть-чуть бодрит, щепотью больше — и уже разъедает. Но слово сказано, а слова у нас в роду, как и соль, не возвращают.

Дуэль назначили на Баскунчаке.

Это если кто не знает — соляное озеро за городом. Белая равнина до горизонта, корка хрустит под сапогом, воздух сушит ноздри. Заводьевы, видно, решили поерничать: пусть, мол, соляной род подохнет на соли. Умно. Только вот.

Только вот они не спросили у соли, на чьей она стороне.

Пристав прочертил круг прямо в белой корке, разложил на алом сукне кодекс, уложил два жезла-камертона — отмечать разряды. Секунданты поежились. Рассвет вставал розовый, холодный, и по всей равнине лежала эта мертвая, звенящая, почти осязаемая тишина, какая бывает только там, где нет ни травинки.

Глеб Заводьев вышел в круг как на прогулку. Третий разряд, молодой, красивый, с той ленью в плечах, которую дают деньги и привычка побеждать.

— Соляной. — Он усмехнулся. — Тебя хоть предупредили, что я с водой? А вода, братец, растворяет твою соль. Школьный опыт.

— Предупредили, — кивнул я. — А тебя предупредили, что бывает наоборот?

Пристав махнул платком.

Глеб не стал тянуть. Воздух над озером дрогнул, из ниоткуда собрался водяной бич — толстый, литой, живой — и хлестнул. Я не отскочил. Я встретил.

Вот тут и начинается цена.

Соль я беру не из воздуха. Я беру ее из себя. Из крови, из слез, из того соленого, что держит человека на плаву. Я потянул — и в висках сразу заломило, в глазах поплыли черные мухи, кровь загустела, будто ее присолили на зиму. Но бич, коснувшись моей ладони, вскипел белым. Вода не любит, когда у нее отнимают воду. Она крошится.

Бич осыпался соленой крупой. Звякнул о корку.

Глеб моргнул. Лень сошла с плеч.

Дальше он не играл. Три сферы, водяной клин — тот самый, Фомин, — потом хлещущая петля на горло. Я глотал соль из собственных жил горстями, и каждый глоток отзывался судорогой в ногах. Я иссушал его воду в полете, обращал клинок в белую пыль, а петлю на горле — в ожерелье из крупных, как горох, кристаллов, что рассыпались и покатились по озеру.

Камертон-жезл пристава пропел. Четвертый разряд. Потом — третий.

— Этого… не бывает, — выдохнул Глеб. Губы у него уже потрескались. Я тянул воду не только из его чар. Я тянул ее из воздуха вокруг него, из пота на его лбу, из всего, до чего дотягивался. Обратная соль. То, за что мой род и прозвали квашниками — а зря смеялись.

Он упал на одно колено. Хватал ртом сухой, колючий воздух.

Я мог довершить. Кодекс позволял: до неспособности продолжать. А «неспособность» и «смерть» на соляном озере — соседи близкие.

В груди у меня что-то дернулось — не жалость, нет. Расчет. Мертвый Глеб — это кровная вражда до последнего Солонцова. Живой, стоящий на коленях перед всем светом Глеб — это другое. Это долг.

— Воды, — сказал я приставу. И первым протянул противнику флягу.

По равнине пронесся шепот. Секунданты Заводьевых глядели так, будто я у них что-то украл. В каком-то смысле — украл. Их уверенность.

Аверьян Петрович подошел, когда я уже выбрался из круга и сидел на корке, пережидая, пока перестанет качать землю под ногами. Крови я из себя выпил изрядно; губы у меня тоже трескались, и соль на коже проступила белыми разводами, как иней.

— Вы оставили моему сыну жизнь, — проговорил он. Ровно. Без рябящих графинов. — Это считается.

— Это считается, — согласился я.

Он помолчал. А потом сказал то, от чего судорога в ногах показалась мелочью:

— В столице ищут таких, как вы. Обратную соль не видели в империи лет восемьдесят. Полагаю, казенный вербовщик уже в пути в Астрахань — водяные роды доносят в Соляную канцелярию быстрее, чем вы думаете. — Он надел перчатку. — Выкуп за усадьбу я снимаю. А вот мой совет берите: когда за вами явятся господа из канцелярии, не торгуйтесь на поминках. Торгуйтесь до.

Он ушел по белому полю, и вода покорно вставала следом за его сапогами тонкой пленкой.

А я сидел и слизывал соль с запястья. Горько. Привычно.

Значит, в столице ищут. Значит, Фому убили не за усадьбу и не за гонор — за то, чем мы можем стать. Кто-то посчитал, что соляной род лучше извести, пока он не распробовал собственную силу.

Поздно. Я распробовал.

Соль не врет. А я — Солонцов. И большая игра, выходит, только присаливается.

Стекло помнит жар.

Это первое, чему учат у нас в Гусь-Хрустальном — раньше, чем ходить. Не суй руку в печь, дитятко. Стекло помнит. И отомстит.

Про Склянниковых в городе говорили — выдувалы. Вроде про ремесло сказано, а звучало как про блаженных. Дар у рода — стекло. Красиво, звонко и совершенно, по общему мнению, бесполезно в бою. Что ты им сделаешь — графином зашибешь?

Род наш давно угас в правах. Усадьбу заложили еще при деде, грамоту дворянскую держали в рамке под треснутым, разумеется, стеклом. По бумагам я, Варвара, числилась почти простолюдинкой — дочерью мастера-стекольщика, не более. А дар был. Горел под ребрами, как недопекшийся уголек.

И я пошла на вступительное испытание во Владимирскую гимназию одаренных.

Зима. Полигон устроили прямо в старом заводском цеху — высоченные, в изморози, окна, остывшие печи вдоль стен, и этот запах: песок, зола, горелая сера. Знакомый до тошноты. Я тут выросла, между прочим. Пока гимназические господа мерзли в шубах, я чувствовала себя дома.

Экзаменаторов было трое. А вот соискателей, равных мне по безродности, — ни одного.

Зато был Ростислав Зарницын.

Род Зарницыных — молния, зарница, гром. Второй разряд по крови, и каждый это знал, потому что Ростислав носил свое превосходство, как носят новую шинель: расправив плечи, чтоб все оценили сукно.

— Стекольщица? — Он оглядел меня от стоптанных башмаков до штопаного ворота. — Милая, тут испытание для одаренных, а не ярмарка посуды. Разобьешься — платить кто будет?

Гимназисты хохотнули. Один из экзаменаторов постучал пером по доске: тишина.

Испытание было простым до обидного. Двое соискателей, учебный круг, задача — продержаться против партнера одну минуту и показать владение даром. Партнера мне назначили. Угадайте кого.

— Чтоб по-честному, — сладко сказал Ростислав. — Я ж аккуратно. В полсилы.

В полсилы у него вышла первая зарница, когда еще не опустился платок.

Подло. Но знаете, что подлее? Что никто и бровью не повел.

Молния — она быстрая. Быстрее мысли, быстрее страха. Я не успела подумать — успело тело. Руки сами вскинулись, и из ладоней выросло то, что я дула тысячу раз за печью: стекло. Вогнутое. Гнутое дугой, как донце штофа.

Линза.

Зарница ударила в нее — и не прошла. Преломилась. Стекло взяло свет, согнуло его, расщепило на семь цветных нитей и выплюнуло в потолок дождем искр. По цеху пошел звон — высокий, поющий, будто разом тронули сотню бокалов.

Вот тут Ростислав и перестал улыбаться.

А я заплатила. Стекло родится из жара, а жар мой дар берет из меня. Руки на ладонях раскрылись тонкими резаными ранами — стекло всегда выходит с кромкой, — и по всему телу пополз холод, тот самый, нутряной, от которого стучат зубы и темнеет в глазах. Печь во мне остывала. Еще немного такого — и легкие посечет изнутри острой крошкой. Так умер мой дядя. На этом самом полигоне, говорят.

— Полсилы кончились, — выдохнула я. — Давай уже всерьез.

Зря сказала. Или не зря — кто разберет.

Он дал всерьез. Три разряда подряд, широкой вилкой, чтоб не увернуться. Воздух запах грозой и паленым волосом.

Я не стала уворачиваться. Я собирала.

Понимаете, стекло не просто гнет свет. Стекло — оно держит. Янтарь держит муху тысячу лет; стекло подержит молнию мгновение — а мне мгновения хватит. Я выдула вокруг нас обоих не щит. Я выдула сосуд. Колбу. И когда его вилка ударила в стенку — молния заметалась внутри, не находя земли, кусая собственный хвост, а я медленно, с хрустом в ободранных пальцах, сводила горловину.

Сводила. Сводила. Запечатала.

В воздухе между нами повисла стеклянная груша. Внутри нее билась, синяя и бешеная, его собственная зарница. Пойманная. Живая. Как светляк в банке.

В цеху стало очень тихо. Даже окна, кажется, перестали дребезжать.

— Минута, — ровно сказал экзаменатор с пером. Он смотрел не на Ростислава. На меня. — Соискательница продержалась минуту.

— Она… — Ростислав шагнул, и голос у него дал петуха, как у мальчишки. — Она украла мой разряд! Это не ее дар! Так нельзя!

— В кодексе, — сказала я, и зубы у меня стучали так, что пришлось сжать челюсть, — не написано, чем ловить. Написано — продержаться. Хочешь свою зарницу назад? — Я качнула грушу на ладони. Молния внутри дернулась. — Держи. Только она теперь с острой кромкой.

Он не взял.

Меня приняли. Не сразу — экзаменаторы совещались долго, и я все это время сидела на холодном полу, обмотав руки чьим-то шарфом, и смотрела, как в стеклянной груше гаснет чужая молния. Красиво гасла. Жаль было.

Старший из них подошел последним. Пожилой, в темном мундире не гимназии — выше бери.

— Склянникова. — Он сказал фамилию с нажимом, будто пробуя на звон. — Вы знаете, отчего ваш род угас по правам?

— Обеднели, — пожала я плечами. — Как все.

— Нет. — Он поднял грушу к свету, и остатки молнии блеснули в гранях. — Ваш род умел запирать чужой дар в стекле. Восемьдесят лет назад это сочли… неудобным. Для тех, кому есть что запирать. Грамоту вам урезали, печи оставили — пусть, мол, дуют графины и забудут. — Он вернул мне грушу. — Вы не забыли. Это заметят не только во Владимире, дитя. В столице есть господа, которые очень не любят, когда забытое вспоминается.

Он ушел, стуча каблуками по стеклянной крошке.

А я осталась. С ранами на ладонях, с холодом под ребрами и с грушей, в которой дотлевала чужая гроза.

Семь граней, подумала я тогда. Свет, ударившись в стекло, разложился на семь. Семь дорог. И ни одна, сдается мне, не ведет тихо дуть графины за остывшей печью.

Стекло помнит жар. И мстит. Я, пожалуй, тоже запомню — все, до последней усмешки. У меня, в конце концов, целый род, которому задолжали восемьдесят лет.

Пора взыскивать. По граням.

Коновалом Тихона дразнили с пеленок. Бастард угасшего рода Мослаковых, сын повитухи и неизвестно кого, он носил фамилию, над которой в Симбирске смеялись даже лошади. Так, во всяком случае, шутили в гимназии.

Дар Мослаковых — кость. Срастить перелом, вправить вывих, подлатать хромую клячу к ярмарке. Полезное ремесло. На живодерне. В лазарете. Где угодно, только не на дуэльном полигоне, где решают, чего ты стоишь.

Костоправы. Коновалы. Мясники с родословной.

Венец — высокий обрыв над Волгой, где стояла Симбирская гимназия одаренных, — в то утро обдувало таким ветром, что слезы леденели, не докатившись до подбородка. Внизу, под обрывом, река лежала белым панцирем до самого горизонта. Красиво. Если не мерзнешь.

Тихон мерз. Шинелька на нем была с чужого плеча, латаная, и грела примерно как надежда.

Экзаменационный полигон — расчищенный от снега круг, обведенный черной линией. По краю — скамьи для комиссии, трое в форменных шубах с галунами. Главный, сухой старик с лицом как вяленая вобла, зачитывал фамилии по списку.

Наследники выходили парами. Стихия на стихию. Молодой Грановский обрушил на соперника каменную крошку — приняли. Девица из рода Полозовых сплела из воздуха что-то свистящее — приняли. Кровь, порода, чистые разряды. Все как положено.

Тихона вызвали, когда солнце уже перевалило за полдень.

— Мослаков. — Старик глянул поверх бумаги, будто проверяя, не послышалось ли. — Бастард. В пару к... — он поискал глазами, — к Плескову. Для разминки.

По скамьям прошел смешок. Ждан Плесков был из фаворитов — род водный, богатый, сам рослый, самоуверенный, с улыбкой человека, который никогда в жизни не проигрывал и не собирался начинать сегодня. Его поставили к Тихону не на бой. На потеху. Размять руку перед серьезными противниками.

— Коновал, — лениво протянул Ждан, выходя в круг. — Ты хоть знаешь, с какой стороны за дар держаться? Давай быстро. У меня после тебя настоящий экзамен.

Тихон молчал. Он смотрел на свои руки. На пальцы, которыми вправлял вывихи соседским мальчишкам и ставил на ноги издыхающих коз. Руки, которые знали кость. Любую. Изнутри.

Вот чего не понимал ни Ждан, ни вобла с галунами. Костоправ — он не только чужую кость правит. Он свою знает наизусть. Каждую. И может с ней сделать то же, что с чужой.

Ждан поднял ладони. Из снега под ногами поднялась вода — Венец продувало ветром, но лед под коркой жил, — свилась в хлещущий жгут, в водяной бич, в таран. Второй разряд, боевой. Таким сшибают с ног взрослого мужика.

Бич пошел в голову.

Тихон не уклонился. Он выставил левую руку — и под кожей предплечья что-то дернулось, захрустело, выпирая. Кость росла. Прямо наружу, сквозь разорвавшийся рукав, — белый костяной нарост, щит из собственного тела, кривой, зазубренный, страшный.

Водяной бич ударил в него и расплескался ледяной пылью.

По скамьям стало тихо.

Цена пришла мгновенно. Чтобы отрастить кость, тело берет свое из тебя же — и Тихон почувствовал, как ломит зубы, как по деснам прокатилась тупая, выворачивающая боль, как что-то хрустнуло во рту. Он сплюнул на снег. Зуб. Белый, с кровью. Красиво лег на белое.

Ну и ладно. Зубов тридцать два. Экзамен один.

— Ты... — Ждан отступил на шаг, заново собирая воду. — Это что за уродство?

— Это кость, — сказал Тихон. Голос вышел сиплый. — Моя. Хочешь — покажу еще?

Второй удар был злее. Ждан бил уже не для потехи — водяной таран толщиной в бревно, с размаху, чтобы смести, утопить, вбить в снег. Такой ломает ребра.

Тихон шагнул вперед. В удар. Опустил костяной щит и из правой руки, из самой ладони, выгнал наружу длинный белый шип — не для крови, для упора. Воткнул его в мерзлую землю. Якорь. Таран налетел, толкнул, протащил его на пядь — и встал. Тихон стоял. Пригвожденный собственной костью к замерзшему Венцу, продавленный, трясущийся — но стоял.

А потом рванул вперед.

Вода не держит удара в упор. Вода хлещет издали. Вблизи, грудь в грудь, она беспомощна — и Ждан понял это за полсекунды до того, как костяной нарост на левой руке уперся ему под горло, прижал, запрокинул голову.

— Сдавайся, — выдохнул Тихон ему в лицо. Изо рта текла розовая слюна. — Или я тебе ключицу срощу с подбородком. Умею. Профессионально.

Ждан смотрел в его глаза с расстояния в ладонь. И впервые за всю свою породистую жизнь увидел там того, кому нечего терять и кто от этого страшнее любого разряда.

— Сдаюсь, — прошептал он.

Тихон отпустил. Отступил. Кость втянулась обратно — медленно, с тошнотворным хрустом, с болью, от которой темнело в глазах. Рукав висел лоскутами. Десна ныла. Во рту не хватало зуба. Он чувствовал себя так, будто его самого час правили на живодерне.

В круге стояла тишина, какой не было весь день.

Старик-вобла медленно поднялся со скамьи. Долго смотрел на кровавый плевок на снегу, на разодранный рукав, на мальчишку, что шатался, но держался на ногах.

— Костяная линия, — проговорил он, и в голосе впервые не было насмешки. — Боевая костяная линия. Я такой не видел... дай бог памяти... лет сорок. Их всех извели еще при деде государя. Считалось — порода сгинула.

Он обмакнул перо.

— Зачислен, Мослаков. Первым номером потока. — И, помолчав: — И вот что. После экзамена зайдешь не в канцелярию. В другое место. С тобой захотят поговорить люди, которым очень не хватало человека с такой костью.

Тихон кивнул. Поднял с земли свой выбитый зуб — зачем-то, на память, — и сунул в карман.

Венец продувало. Волга внизу лежала белая и мертвая. А он стоял на обрыве, беззубый, оборванный, принятый — и понимал, что это еще не победа. Это только дверь.

Коновал, значит. Ну-ну. Он улыбнулся щербатым ртом ветру.

Посмотрим, кто кого выправит.

Про Затворовых в Нижнем говорили коротко и с ухмылкой: замочники. А кто поехиднее — щипачи. Будто весь наш род и годен лишь на то, чтобы щелкнуть чужим засовом да обнести лабаз под утро. Воровская кровь, так и шептали за веером. Не особо, впрочем, понижая голос — чего стесняться перед седьмым разрядом?

Седьмой. Это я. Глеб Затворов, последний ключарь угасшего рода, хозяин промерзшей усадьбы на Верхневолжской, где топить приходится через раз: то дрова, то честь. На все сразу не хватает.

Дар у нас и правда невеликий. Затвор. Умею запирать. Замок, задвижку, шкатулку с секретом — щелкни пальцами, и ни один вор не вскроет, хоть зубами грызи. В табели о рангах такое стоит в самом подвале, рядом с теми, кто умеет чистить медяки блеском взгляда. Салонный фокус. Годный, чтоб запереть погреб да уберечь варенье.

Так я думал. До той зимы.

Все закрутилось из-за усадьбы. Полымновы — род огненный, богатый, с гербом, где петух распускает пламенный хвост, — положили глаз на мою землю над Волгой. Место лакомое: обрыв, вид, старый причал. Мне предложили цену, за которую порядочный человек постыдился бы продать и собачью будку. Я отказался. Вежливо. Потом — не очень вежливо, когда их поверенный намекнул, что угасшему роду торговаться не по чину.

А на балу у губернского предводителя наследник их, Аристарх Полымнов, довершил дело. Подошел, оглядел меня, как оглядывают пятно на скатерти, и сказал — громко, чтобы услышал весь зал:

— Господа, глядите. Затворов явился. Проверьте замки на бюро, а то фамильная привычка.

Смех. Веера. Кто-то подавился шампанским от восторга.

Я мог проглотить. Честно — почти проглотил. Но за спиной стояла сестра, Варя, пятнадцати лет, и она услышала слово «воры», и у нее задрожал подбородок. Вот это я простить не смог.

— Господин Полымнов, — сказал я в наступившей тишине. — За «воровскую привычку» принято отвечать. Или у петухов это не заведено?

Зал ахнул так, что хрусталь на люстре тенькнул.

Дуэль назначили на третий день, на заднем дворе их же усадьбы — заснеженном пятачке меж конюшней и оранжереей, где снег топтали сапоги секундантов. Выбор оружия — дар против дара. По кодексу. Петух против мышонка с ключиком.

Утро выдалось сизое, с низким небом, будто кто натянул над городом серую простыню. Волга внизу стояла белая, мертвая. Пахло дымом и конским навозом — романтика, одним словом.

Секундант Аристарха, толстый дядька в бобровой шубе, зачитал условия. До первой крови или до сдачи. Я кивнул. Варя смотрела с крыльца, и я очень просил ее взглядом не смотреть. Она, конечно, смотрела.

— Начинай, замочник, — бросил Аристарх, стягивая перчатку. — Запри меня, что ли. Или заплачь, тоже вариант.

Он поднял руку, и над ладонью вспух шар огня — рыжий, гудящий, с черной сердцевиной. Третий разряд, боевой. Таким палят по мишеням на полигоне, и мишени после не находят.

Я стоял. Думал.

Вот что про мой дар не знал ни один насмешник, потому что я и сам понял это только прошлой бессонной ночью, глядя на рукомойник. Затвор — он не про железо. Он про запор вообще. Про любую заслонку, через которую что-то проходит и может не пройти. Кран. Клапан. Горло бочки.

А маг, когда бьет даром, — он что делает? Он открывает в себе заслонку и гонит силу наружу. Тугую, горячую струю. У него там, внутри, тоже затвор. Свой.

Шар полетел.

Я не стал уворачиваться — не успел бы. Я щелкнул пальцами. Не по шару. По нему.

По тому месту в груди Аристарха, где его дар выходит в мир.

Заперто.

Огненный шар сорвался с ладони кривой, рыхлой кляксой — сила-то за ним уже не шла, кран перекрыт, — пролетел в полушаге и зашипел в сугробе, оставив черную проплешину и запах паленого снега. А Полымнов схватился за грудь. Побелел. Он тужился, лицо наливалось кровью, пальцы скрючились — а огня не было. Ни искры. Будто горло заткнули пробкой изнутри.

— Что... что ты... — прохрипел он.

Цена пришла сразу, как и всегда. Запереть замок — бесплатно. Запереть живое — платишь собой. Левую руку мне прострелило ледяным колом от локтя до ногтей, пальцы онемели, одеревенели, перестали быть моими. Я держал его затвор закрытым — и своей рукой платил за аренду. Чувствовал: подержу еще минуту — и рука не разожмется уже никогда.

Я подошел. Снег скрипел. Секунданты застыли истуканами.

— Я не вор, Аристарх, — сказал я тихо, только ему. — Воры берут чужое. Я только запираю. Это разные ремесла.

И отпустил.

Заслонку в его груди я открыл обратно — он задохнулся, кашлянул пламенем в снег, упал на колено. А я отступил, баюкая мертвую левую руку, в которой теперь до весны будет гулять зимний сквозняк.

— Сдаетесь? — спросил его секундант, запинаясь.

Аристарх смотрел на меня снизу вверх. В глазах — не злость даже. Страх. Он впервые понял, что дар, над которым смеялся весь Нижний, умеет не отпирать. Умеет запирать. Запирать — его.

— Сдаюсь, — выдавил он.

Усадьбу мне оставили. Варя на обратном пути все держала меня за здоровый локоть и молчала, и это было лучшее молчание в моей жизни.

А через неделю в дверь постучали. На пороге — человек в сером, неприметный, из тех, кого глаз не держит. Он снял шляпу, оглядел мою руку в лубке и улыбнулся так, будто знал про нее все.

— Господин Затворов. Седьмой разряд, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь.

— Любопытно. — Он достал из-за пазухи бумагу с двуглавой печатью. — Видите ли, в Тайной палате есть надобность в людях, что умеют запирать чужой дар. Очень, знаете ли, редкая надобность. И очень, знаете ли, оплачиваемая.

Я смотрел на печать. На промерзшие окна. На Варин силуэт в дверях кухни.

— Проходите, — сказал я. — Только чаю не обещаю горячего. Экономим.

Он рассмеялся и переступил порог. А я подумал: вот и все. Маленький замок я сегодня запер. Но где-то наверху только что приоткрылась дверь куда больше. И я еще не знал, что за ней.

Про Чернецовых в Новгороде говорили — писаришки. Род, что все умел записать и ничего не сумел нажить. Дар — чернила. Тушь, если по-ученому; черная вода, послушная руке. Скрепить грамоту, вывести родословную уставом с завитком — тут Чернецовы первые. А в бою? Не смешите честной народ.

Агния знала цену смеху. На бал к Вышатиным ее позвали не гостьей — поводом.

Усадьба стояла над Волховом, и лед за окнами отсвечивал в зеркалах зала бледно, по-покойницки. Свечи, оркестр, духота, пудра, сотня родовитых затылков. Агния вошла в единственном приличном платье — черном, разумеется; в роду чернильщиков другого цвета не держат, удобно, не пачкается. Кто-то хихикнул в веер.

Старший Вышатин, Гаврила Остафьевич, вышел на середину зала — грузный, с перстнем-печаткой в палец толщиной. Дар Вышатиных — межа: камень слушается их, граница ходит, куда велено. Полгорода земель переползло под них за три поколения, камень за камнем, тихо, как вода подмывает берег. Теперь они пришли за последним куском Чернецовых — за Писцовой слободой у ручья, где уже двести лет варят родовую тушь.

— Грамота, — объявил он и поднял свиток. — Межевая. С печатью канцелярии. Земля слободы отходит роду Вышатиных по старому рубежу. Все по закону. Девице Чернецовой остается подписать — и мы не станем поминать, как ее дед заложил эту землю да не выкупил.

Ложь. Агния знала рубеж наизусть — она его сама переписывала набело три года назад. Ручей был их. Был.

— Грамота лжет, — сказала Агния.

Негромко. Но оркестр как раз смолк, и слова упали в тишину, как капля туши в воду — и разошлись кругами по всему залу.

Гаврила побагровел.

— Девка. Думай, что говоришь. Это печать канцелярии.

— Печать, может, и канцелярии. — Она шагнула вперед. Паркет скрипнул. — А чернила — ваши. Свежие. Я их чую, Гаврила Остафьевич, как вы чуете камень.

Ропот. Кто-то сказал: «Да она спятила». Молодой Вышатин, Орша, положил руку на эфес — честь рода задета, а это по кодексу уже пахло кровью.

— Докажешь — грамота ваша, земля ваша, — Агния обвела зал слепнущими глазами (мир для нее давно плыл по краям, как размокшая строка). — Не докажу — отрекаюсь от имени. При всех. Чернецовых больше нет. По новгородскому обычаю — поединок свидетельства. Кто против?

Старик с посохом у стены — тысяцкий, блюститель обычая — стукнул об пол:

— Обычай крепок. Пусть свидетельствует.

Ей подали свиток. Агния развернула его на ломберном столике, разгладила ладонью. Зал сдвинулся кольцом.

Вот что знают про чернильный дар немногие: чернила помнят. Свежая тушь живая, она еще дышит, ее можно позвать, поднять с листа, согнать в каплю. А старая, настоявшаяся в волокнах бумаги десятки лет, умирает, срастается с нею насмерть — ее не поднять, как не поднять покойника из земли.

И вот что знают про цену. Каждый зов Агния платит зрением. Черная вода течет не из чернильницы — из нее самой, из глаз; после сильного зова неделю видит сквозь марлю. Дед ослеп в пятьдесят. Отец — в сорок. Ей двадцать два, и мир по краям уже расплылся.

Она закрыла глаза. Так даже легче — все равно скоро только так и будет.

— Поднимись, — шепнула она чернилам. — Кто молод — поднимись. Кто стар — лежи.

И грамота ожила.

Большая часть строк осталась лежать мертво, вросшая в желтизну, — настоящий, двухсотлетний текст старого рубежа, где ручей значился за Чернецовыми. А поверху, там, где вписали новую межу и подмахнули дату, черные буквы задрожали, оторвались от бумаги и повисли над свитком роем — свежие, трехмесячные, пойманные с поличным. Они висели в воздухе кляксой, уличая. Печать канцелярии осталась (ее, видно, украли настоящую), а вот рука, что дописала рубеж, поднялась вся, до последнего завитка.

В зале не дышали.

— Три месяца, — сказала Агния, не открывая глаз. Из-под век у нее текло — черным. — Вашей «старой» грамоте три месяца, Гаврила Остафьевич. Хотите, назову лавку, где покупали бумагу под старину? Тушь оттуда же. Я ее, бедную, из колыбели знаю.

Гаврила рванулся — но тысяцкий уже стукнул посохом трижды.

— Свидетельство истинно. Грамота подложна. Слобода за Чернецовыми. — Он помолчал и добавил тише, для одного рода Вышатиных: — А за подлог, Гаврила, ответишь в канцелярии. Если доживешь до вопроса, кто дал тебе казенную печать.

Вот это и повисло в зале тяжелее кляксы. Печать-то была настоящая. А настоящую печать имперской межевой канцелярии не воруют мальчишки — ее дают. Сверху. Из Петербурга. Кому-то очень надо, чтобы в Новгороде перестали варить чернила, которыми пишут грамоты на всю империю.

Агния открыла глаза. Зал плыл — лица, свечи, золото рам, все в мутной марле; она почти не различала, кто ей кланяется, а кто отворачивается. Заплатила дорого. Снова.

Орша Вышатин подал ей руку — к столу, к выходу, не поняла. Враг, а подал. Честь — штука, которая иногда сильнее крови.

— Вы ослепнете, — сказал он тихо. — Ради ручья.

— Ради строки, — поправила Агния. И улыбнулась — черно, устало, дерзко. — Ручей — мелочь. Вы все пока не поняли, что именно подняла моя тушь. Там, под вашей кляксой, было еще одно имя. И оно, князь, не ваше.

Она пошла к дверям, ведя рукой по спинкам стульев, как слепая — почти слепая, — и черная капля сохла у нее на щеке, будто последняя, недописанная буква.

Игра только начиналась. А она уже знала чужое имя.

Про Горшеневых в Твери говорили коротко — горшки. И тыкали пальцем в полку трактира, где эти самые горшки и стояли: пузатые, облезлые, с нашей родовой меткой на боку. Дар у нас глина. Не огонь, не булат — грязь, которую бабы месят на волжском берегу для печей.

Я привык. Почти.

Отец, пока был жив, повторял: «Тихон, глина терпелива». Он умер в сорок, высохший, как прошлогодний лист, — дар выпил его досуха, и никто в свете не пришел на похороны, потому что хоронить горшечника невместно. Я стоял один. Волга шла подо льдом, глухо; я слушал этот ход и думал, что терпение — это когда тебе плюют в спину, а ты лепишь дальше.

На вступительное испытание Тверской гимназии одаренных меня поставили последним. Логично. Разрядную книгу открываешь — а там против фамилии «Горжнев» (писарь, скотина, букву переврал) стоит II разряд. Из девяти. Второй. Чуть выше пустого места.

Полигон лежал на набережной, у самой воды, обнесенный гранитным парапетом. Снег, вытоптанный до льда. Экзаменаторы в шубах, зевают. Благородные отроки — в мундирах с фамильным шитьем, а я в отцовском кафтане, перешитом, с чужого плеча пахнущем нафталином и бедой.

— Горшков принес? — спросил кто-то из-за спины. Смех.

Я обернулся. Кремнев. Наследник, V разряд, дар — кремень: бьет искрой, высекает огонь из воздуха, щеголь с нарочно подпаленными от форсу манжетами. За ним свита, одинаковые сытые лица.

— Принес, — говорю. — Тебе на могилу поставить?

Тишина. Короткая, звонкая — как перед тем, как лед треснет.

— Дуэль, — сказал Кремнев и стянул перчатку. Бросил. Тонкая надушенная лайка легла на лед между нами. — По кодексу. При свидетелях. Или, холоп, кишка тонка?

Распорядитель испытания — сухонький старик с лентой через плечо — оживился. По Дуэльному уложению вызов на полигоне засчитывался за экзамен обоим. Отказ — волчий билет. Согласие — шанс.

Я поднял перчатку. Пальцы дрожали; я сделал вид, что от холода.

Круг очертили мелом прямо по льду. Девять шагов. Кремнев разминал кисти, из-под ногтей у него сыпались искорки — рисовался, паскуда. Я опустился на одно колено и положил ладони на снег.

Вот тут про цену. У всякого дара есть счет. Огню платят жаром — своим, изнутри; Кремневым достается сухость в горле да ломота. А глина берет воду. Мою. Когда я тяну силу, влага уходит из меня в землю: трескаются губы, из носа течет, кожа на костяшках лопается — как у отца перед смертью. Чем больше глины, тем суше я. Просто. Жестоко. Честно.

А под снегом, под коркой льда — берег. А берег в Твери — глина. Жирная, синяя, волжская. Моя.

— Начали! — крикнул старик.

Кремнев ударил сразу. Сноп искр, воздух хлопнул, запахло грозой и паленым. Красиво. Для бала.

Я уже вбил пальцы в лед.

Лед подо мной вспучился. Я не отбивал искры — куда там, второй разряд против пятого, засмеяли бы. Я поднял из-под воды то, что там спало: вал мокрой глины, холодной, тяжелой, живой под рукой. Она встала стеной, и искры Кремнева увязли в ней, зашипели, погасли. Глина не горит. Глина — это вода и земля, два отказа огню разом.

— Прячешься?! — Он бил и бил, и с каждым ударом искры мельчали; он тратил дар, а дар тратил его.

А я тратил себя.

Губы лопнули — солоно. В глазах поплыли мушки. Я гнал глину вокруг круга, под его сапоги, тихо, вязко, как тесто подходит в квашне. Он и не глянул вниз — благородные вниз не смотрят.

— Зря ты про могилу, — прохрипел я.

И сжал кулак.

Глина охватила его по колено и — я выдохнул последнюю воду из себя — спеклась. Высохла в камень за один удар сердца. Обожженная не огнем, а мной. Кремнев рванулся, упал навзничь, впаянный в берег по-дурацки, рукой загребая снег; искры сыпались вхолостую и гасли одна за другой.

Я стоял. Качался, но стоял. Кровь из носа капала на лед — три капли, аккуратно, как с кисти. Высохший, выжатый, с руками в трещинах. Как отец.

Тишина. Потом старик с лентой сказал — негромко, но все услышали:

— Бой окончен. Горшенев. — Он выправил букву сам. — Запишите: допущен.

Меня подняли под руки — не из милости, из суеверия: к сухому дарителю в Твери боятся прикасаться голой рукой, вдруг выпьет. В толпе, у парапета, стояла женщина в собольей шубе, каких на нашей набережной не носят. Чужая. Петербургская, по осанке. Она смотрела на меня так, как смотрят на черепок, в котором вдруг узнали кусок дорогой вазы.

— Горшеневы, — сказала она, ни к кому. — А ведь ваш прадед, молодой человек, лепил не горшки. Он лепил людей. Пока ваш род не «угас». — Она усмехнулась на этом слове, будто обвела его кавычками. — Любопытно, кому это было так нужно.

Я хотел ответить дерзко. Не вышло — язык присох.

Она уже уходила, и соболь мел за ней снег.

Глина терпелива, отец. Я подожду. Я, кажется, только начал понимать, какой горшок из меня собирались слепить — и кто разбил форму.