Лента контента

Реку нельзя считать. Она сама тебя сосчитает.

Так говорил дед, а Захар Ильич Мокроусов все равно считал — привычка. Считал рейсы. Считал доски в настиле парома (сто девять, одна треснутая). Считал мешки, что по осени прибивало течением к его переправе — выше по ерику, в камышах, где вода стоячая и рыжая.

Астраханская дельта осенью — не земля и не вода, а что-то третье. Все тонет в тумане. Камыш в человеческий рост, протоки-ерики петляют так, что заблудится и местный, а над всем этим — сырость, запах тины, ила и чего-то еще, сладковатого, что бывалые узнают, а новичкам объяснять не хочется.

Паром через ерик у села Бирючья Коса Захар держал сорок лет. Ходил вслепую, на слух: днем по вешкам, ночью — по эху да по тому, как плещет о борт. Гати, тросы, ворот. Работа руками, голова свободна. А в свободной голове Захар пел. Тихо, себе под нос, старое:

«Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами…»

Пил он только чай, кирпичный, калмыцкий, с солью и молоком — так тут пьют, и Захар привык, любил за то, что горячий держится долго и в туман греет изнутри. Водку не брал в рот с тех пор, как схоронил своих; про это не будем.

Про смерть он говорил спокойно, по-речному. Река у него много кого забирала и много кого выносила. Утопленник для Захара был не ужас, а работа: багром подцепить, вытащить, участковому позвонить с почты. Дельта — она такая. То, что уходит под воду в Волгограде, всплывает у него. Полстраны, считай, через его камыши процеживается.

В ту осень зачастил к переправе тихий мужичок.

Невысокий, борода лопатой, глаза добрые, в руке — повод. Вел лошадь, запряженную в телегу, а в телеге — мешки. Большие, рогожные, тяжелые. Захар перевозил их через ерик, брал полтину, не спрашивал. Не его дело, что человек везет. Мало ли — рыба, соль, шерсть.

Странно было другое.

Туда мужичок ехал с полной телегой. А назад, через день-два, — порожняком. Мешков нет. И все нахваливал переправу:

— Хорошее у тебя место, хозяин. Тихое. Река все берет, ничего не отдает.

— Отдает, — качал головой Захар. — Осенью особо. Вон, наверху, в камышах, каждую неделю что-нибудь прибьет.

Мужичок при этих словах переставал улыбаться. Чуть-чуть. На секунду.

А потом стали прибиваться мешки.

Те самые. Рогожные. Захар их узнавал — по узлу, по бечевке. Он не развязывал. Первый раз — хотел. Подцепил багром, потянул шнурок, и оттуда пахнуло тем самым, сладковатым, и Захар шнурок отпустил. Толкнул мешок обратно на стрежень, пусть уходит. Река возьмет.

Река не взяла. Прибило снова. Ниже.

Дельта, она хитрая. Она возвращает то, что просят спрятать. Особенно если рядом сидит тот, кто спрятать хотел.

— Ты, я гляжу, приметливый, — сказал мужичок в тот вечер. Туман лег плотный, парома с середины ерика не видно было ни того берега, ни этого. Только вода да голос. — Мешки мои считаешь.

— Не считаю, — соврал Захар. — Река считает.

— Вот и плохо, что считаешь. — Голос из тумана стал ровным, будничным. Таким голосом хозяйка говорит курице «кыш». — Я, хозяин, лошадьми промышляю. Свожу людей с товаром, кто коня купить хочет. Приведу к себе — а обратно человек уже не идет. Мне так спокойнее. И товар при мне, и болтать некому. — Пауза. Плеск. — А ты вот болтать можешь.

Захар стоял у ворота, руки на рукояти. Багор — рядом, у борта. Туман глотал каждый звук; крикни он сейчас — камыш проглотит крик, как проглотил уже, видать, не один.

— Мешок мне помоги в реку столкнуть, — сказал мужичок ласково. Он уже стоял близко, Захар слышал его дыхание. — Последний. Тяжелый очень. Одному несподручно. Ты ж привычный к тяжелому, всю жизнь на вороте. Столкнем — и разойдемся. Ну?

Паром качнуло. Захар посмотрел вниз, в черную рыжую воду, где у самого борта покачивался в тумане очередной рогожный мешок. И понял, что мешок этот пустой.

Еще пустой.

— А для меня, стало быть, тоже приготовил, — сказал Захар. Тихо. По-речному спокойно.

— Река все берет, хозяин. Ты сам говорил. — В тумане блеснуло что-то — не нож, хуже, обычная конская супонь, ремень, каким лошадь запрягают, и каким, значит, не только лошадь. — Ничего не отдает.

Захар пел про себя, губами:

«…В лужах разлетаются птицы с облаками…»

И ухватился за багор.

Что было на пароме той ночью, в тумане, посреди ерика, не видел никто. Дельта видела. Дельта молчит.

Утром паром прибило к косе пустым. Ворот размотан, сто девять досок настила на месте, одна треснутая. Багор пропал. У борта, зацепившись бечевкой за уключину, покачивался рогожный мешок — большой, тяжелый, туго завязанный знакомым узлом.

Лошадь, ничья, бродила по берегу и щипала осоку.

Захара Ильича искать не стали — решили, старик оступился в туман, река взяла, дело обычное, дельта каждый год кого-нибудь берет. А мешок участковый развязывать не велел и приказал столкнуть обратно на стрежень.

Его столкнули. Течение подхватило, понесло, закружило в тумане — и, как всегда здесь бывает, через неделю прибило обратно. Ниже по ерику. К самой переправе.

Будто река кого-то ждала. И дождалась не того.

Астрахань спала.

Не так, как спят северные города — настороженно, вполглаза, готовые проснуться от каждого шороха. Нет. Астрахань спала по-южному: тяжело, сладко, раскинувшись, как кошка на нагретом за день подоконнике. Март тут уже теплый — не московский, не питерский, — и воздух пахнет рекой, рыбой, чуть-чуть полынью.

Закхар шел по кремлевской стене. Тридцать один год он это делал — обход, каждую ночь, от Артиллерийской башни до Красных ворот и обратно. Его фонарь качался в руке. Желтый кружок света метался по беленым стенам, по выщербленным ступеням, по траве, пробившей кирпичную кладку шестнадцатого века.

Тишина.

Впрочем, нет. В Астрахани не бывает полной тишины — Волга шумит. Даже когда кажется, что все замерло, река гудит где-то внизу, за стенами, широкая, черная в темноте, с маслянистыми бликами от редких фонарей на набережной. Закхар слышал ее всегда. Как слышишь собственное дыхание — привычно, не замечая, но стоит ему прекратиться...

Часы остановились в час ноль одну.

Он заметил не сразу. Привычка сильнее внимания — ноги несут по маршруту, глаза смотрят, но не видят. А потом — стоп. Что-то не так. Что-то сдвинулось в ночи, как мебель в комнате: вроде все на месте, а ощущение — косое.

Часы на башне. Вот что.

Стрелки стояли. Обе — большая и малая — замерли на единице. Один час, одна минута. Закхар задрал голову и долго смотрел, щурясь. Может, показалось. Может, секундная стрелка дернется сейчас, и все...

Не дернулась.

Ладно. Он вздохнул, поставил фонарь на парапет и полез наверх. Двадцать три ступени по винтовой лестнице внутри башни — он знал каждую. Четвертая скрипит. Одиннадцатая чуть выше остальных, спотыкаешься, если забыл. Семнадцатая мокрая всегда, хоть в засуху, — откуда-то сочится.

Механизм часов жил в тесной каморке под самым шпилем. Закхар открыл дверцу — петли взвизгнули — и сунулся внутрь.

На главном колесе сидел мотылек.

Огромный. С ладонь. Крылья — темно-лиловые, с серебристой пылью по краям, и каждое крыло было расписано узором, похожим на... Закхар моргнул. На циферблат. Круги, черточки, стрелки — все было там, на крыльях, только зеркально, словно часы отразились в воде и застыли.

— Ну, — сказал мотылек.

Закхар не удивился. Тридцать один год на кремлевской стене — и не такое повидаешь. Однажды ему на плечо села сова и просидела весь обход; однажды он нашел в сторожке котенка с разными глазами — желтым и синим, — и тот потом прожил у него четырнадцать лет. Астрахань — город, в котором странное не пугает. Оно просто... случается.

— Ну, — повторил мотылек. — Долго ты.

— Зачем часы остановил? — спросил Закхар, как спрашивают у соседа, зачем тот музыку включил на полную.

Мотылек пошевелил усиками. Они были длинные, загнутые, как скрипичные ключи.

— Не я. Они сами. Сны запутались.

Закхар сел на корточки. Колени хрустнули — возраст, шестьдесят три года, поясница ноет перед дождем, и вообще, он не для того сюда лез, чтобы разговаривать с насекомым о снах. Но — ладно. Ладно.

— Сны, — повторил он.

— Часы считают не время, — мотылек поднял крыло, и узор на нем мерцал, переливался. — Они считают сны. Каждую ночь, каждый сон, каждого жителя. Тысячи. Часовой механизм раскладывает их по людям, по домам, по подушкам. Сегодня — заело. Спутались.

— И что будет?

— А ты не слышишь?

Закхар прислушался. Из города — снизу, из-за стен — поднимался тихий, еле уловимый гул. Не машины, нет. И не ветер. Похоже на... бормотание. Тысячи голосов, приглушенных стенами и одеялами, говорили одновременно: кто-то вскрикивал, кто-то смеялся, кто-то звал имя, которое не принадлежало никому в его семье.

— Чужие сны, — объяснил мотылек. — Рыбак видит экзамен по алгебре. Учительница музыки — шторм в Каспии. Мальчик на улице Свердлова видит, как его жена (которой у него нет, ему восемь) уходит к другому. Путаница. К утру забудут, но осадок останется.

— И ты хочешь, чтобы я...

— Пошли, — мотылек снялся с колеса и полетел к выходу, оставляя за собой серебристую дорожку в воздухе. — К лотосам.

Закхар спустился. Двадцать три ступени (четвертая скрипит, семнадцатая мокрая). Подобрал фонарь. Вышел из Кремля через калитку у Житной башни — маленькую, неприметную, которую знают только местные да бродячие коты.

Город за стенами был странный. Астрахань и днем-то — лоскутная, пестрая, вся из кусков: тут мечеть, тут церковь, тут купеческий дом с лепниной, тут — хрущевка; на Больших Исадах — базар, запах специй и вяленой рыбы; на Набережной Первого Мая — тополя и скамейки. Но ночью все сливалось. Дома стояли не на своих местах. Или — Закхар мог поклясться — некоторые повернулись. Чуть-чуть. На градус.

Мотылек летел впереди. В свете его крыльев Закхар видел сны. Они висели в воздухе, как мыльные пузыри: полупрозрачные, подрагивающие, каждый со своей картинкой внутри. Вот — кто-то летит над рекой. Вот — кто-то целует женщину в белом платье. Вот — кто-то бежит по бесконечному коридору, и двери захлопываются одна за другой. А вот — просто яблоко. Красное, с каплей росы. Чей-то самый тихий сон.

Они шли по улице Тредиаковского, мимо старой аптеки (закрыта лет двадцать, вывеска осталась, желтые буквы на зеленом), мимо двора, где днем сушится белье на веревках, а сейчас веревки пустые, качаются; свернули на Эспланадную, прошли мимо кинотеатра «Октябрь» — облупленный фасад, афиши фильмов, которые уже не идут.

Лотосовые поля начинались за городом, в дельте, но сейчас — фокус ночи, трюк остановившихся часов — они были тут. Прямо на набережной. Волга разлилась, затопив ступени спуска, и по черной воде плыли лотосы. Розовые. Закрытые — еще не время, март, — но каждый бутон светился изнутри. Мягко. Как ночник в детской.

— Каждый лотос — сон, — сказал мотылек, усевшись на плечо. Весил он — как перышко. Или как мысль. — Они должны раскрыться навстречу своему спящему. Но перепутались. Стебли сплелись.

Закхар видел. Под водой стебли лотосов свились в один тугой узел. Клубок. Живой, подрагивающий, пульсирующий.

Он закатал рукава. Вода была теплой — теплее, чем должна быть мартовской ночью. Он опустил руки и начал распутывать.

Это было... Он потом не мог подобрать слова. Пальцы трогали стебли, а перед глазами мелькали чужие сны. Он видел: старуха на Бакинской печет пирожки (с капустой; он чувствовал запах). Видел: мужик в спецовке едет на велосипеде по облакам, и ему хорошо, и он свистит. Видел: девочка стоит перед огромной дверью; за дверью — океан. Видел: кто-то старый сидит на лавке и кормит голубей. И голуби — все белые. Все до единого.

Стебель за стеблем. Узел за узлом. Руки работали, а он — плакал. Не от грусти, нет. От того, что все эти люди — сотни, тысячи — каждую ночь видят что-то такое тихое, такое... свое. И не помнят наутро.

Мотылек молчал.

Последний узел поддался. Стебли разошлись, и лотосы — все разом — повернулись. Каждый — в сторону своего спящего. Как компасные стрелки. Как подсолнухи к солнцу; только тут — к людям.

И раскрылись.

Розовый свет залил набережную, улицы, дома. На секунду — одну — Астрахань стала видна вся, сверху, целиком: белый Кремль, изгиб реки, мозаика крыш, минареты и колокольни. И в каждом окне — мягкий лотосовый свет.

А потом — тишина. Настоящая. Город вздохнул и уснул — уже правильно, каждый в своем сне.

Закхар вытер руки о штаны. Мокрые. Теплые.

— Спасибо, — сказал мотылек. — До следующего раза.

— Это часто бывает?

— Раз в тридцать лет. Часы — старые. Иногда путают.

Тридцать один год. Значит — в его первую ночь тоже... Но он не помнил. Или — помнил? Что-то мелькнуло: запах лотосов, теплая вода, свет.

— Иди спать, — сказал мотылек. И улетел к башне, к часам, растворился в темноте — только серебристая пыль осыпалась секунду-другую и погасла.

Закхар постоял еще минуту. Волга вернулась в берега. Лотосов не было — откуда им в марте. Часы на башне шли. Все — правильно.

Он пошел обратно. По Эспланадной, мимо аптеки. Кот — рыжий, одноухий, знакомый — сидел на подоконнике с выражением «я все видел, но никому не скажу».

— И правильно, — сказал ему Закхар.

Кремль встретил его тишиной и белыми стенами в лунном свете. Он сел в сторожке. Достал термос — чай, крепкий, с лимоном, жена заваривает каждый вечер.

Глотнул.

Закрыл глаза.

И увидел свой сон. Наконец-то — свой. Лотосовое поле, розовый свет, и он — маленький, лет пяти — бежит по воде, и вода держит, и смеется кто-то за спиной. Мама. Или река. Или город.

Часы на башне шли. Тихо, ровно, отсчитывая чужие и свои сны до самого утра.