Река Сонная встала в полночь.
Не замёрзла — нет, не зима; просто перестала течь. Вода — гладкая, как стекло в раме, ни ряби, ни течения, ни звука. Лягушки замолчали. Камыш — и тот не шуршал.
Бабка Нюра, которая жила в крайнем доме у берега и страдала бессонницей по расписанию, первой заметила и сказала то, что сказала бы любая бабка: «Ну, допрыгались».
Но допрыгался, строго говоря, один человек — Лёнька, восемь лет, веснушки, уши торчком. Потому что это он вчера кинул в реку камень и попал в цаплю. Не нарочно. Ну, почти не нарочно. Цапля — серая, тощая, вредная — каждое утро стояла на мелководье и смотрела на Лёньку так, будто он ей задолжал. Он и кинул. Не сильно. Камень-то маленький был, с кулак.
Цапля улетела. А река — встала.
Связь между этими событиями Лёнька осознал не сразу. Сначала — утром — он пришёл на берег и увидел, что вода стоит. Просто стоит. Как в тазу. Рыба — та вообще замерла: Лёнька видел щуку, которая висела в толще воды, не шевеля плавниками, как муляж в музее.
— Это из-за тебя, — сказала бабка Нюра, появляясь за спиной, как всегда — ниоткуда. — Цаплю обидел.
— При чём тут цапля?
— А при том. Цапля Сонной реке — как... — бабка пощёлкала пальцами, подбирая слово, — ...как дирижёр. Оркестру. Она ритм задаёт. Стоит на мелководье — и река под неё течёт. Левой ногой переступит — течение ускоряется. Правой — замедляется. А без неё — всё. Стоп.
Лёнька хотел сказать, что это бред, но посмотрел на неподвижную воду и промолчал.
— Иди извиняйся, — сказала бабка Нюра.
— Перед кем?
— Перед цаплей. Перед кем ещё. Она на болоте за ельником. Обиженная. Знаю я эту дуру — неделю может дуться.
Лёнька пошёл.
Болото за ельником — место не страшное, но и не приятное: кочки, комары, мох скользкий, ноги проваливаются. Лёнька шёл и ругался — тихо, себе под нос, — потому что кеды промокли на третьей минуте, а до цапли было ещё далеко.
Он нашёл её на кочке, в центре болота. Она стояла на одной ноге (левой; правую прижала к животу), и выглядела... ну, обиженной. Если цапля может выглядеть обиженной — а оказывается, может — то вот так: клюв вниз, перья взъерошены, глаз один прищурен, второй — смотрит в сторону.
— Эй, — сказал Лёнька.
Цапля повернула голову. Медленно. С достоинством.
— Я это. Извиниться пришёл. Ну, за камень.
Молчание. Болото пахло тиной и чем-то сладковатым — может, багульник цвёл.
— Я больше не буду, — добавил Лёнька. И потом, помолчав: — Не попал же. Почти.
Цапля щёлкнула клювом. Негромко, но внятно.
— Ладно, попал, — признал Лёнька. — По крылу. Чуть-чуть. Прости.
Цапля смотрела на него ещё секунд тридцать. Потом — развернулась, расправила крылья (размах — метра полтора, не меньше; Лёнька присвистнул) и полетела. Не от него — к реке. Низко, над самыми кочками, над камышом, над ельником.
Лёнька побежал следом. Кеды хлюпали, ветки хлестали по лицу, один раз он упал — коленкой в мох — поднялся, побежал дальше.
Когда он выбежал к берегу, цапля уже стояла на мелководье. На обеих ногах. И — Лёнька увидел — медленно переступила левой.
Река дрогнула. Рябь пробежала по стеклянной поверхности — от берега к берегу, как круги от камня, только наоборот: не из центра, а к центру, будто кто-то перемотал плёнку назад.
Потом — течение. Сначала медленное, едва заметное. Потом — быстрее. Щука шевельнула плавником и ушла на глубину. Лягушка — откуда-то из камыша — квакнула. Одна. Потом — вторая. Потом — хор.
Река Сонная текла.
Цапля стояла и дирижировала — Лёнька теперь видел, — переступая с ноги на ногу, чуть наклоняя голову, и река подчинялась ей, как оркестр дирижёру: тут быстрее, тут — медленнее, тут — поворот, тут — перекат.
Лёнька сел на берег. Кеды были мокрые. Колено — в грязи. Комар сел на ухо — он не стал его сгонять.
Вечером, когда стемнело и луна вышла — полная, жёлтая, как блин, — Лёнька снова пришёл к реке. Цапля стояла на мелководье, серебристая в лунном свете. Рядом — бабкин кот, полосатый, сидел на мостках и смотрел на воду. Другой — чёрный, ничей — лежал на перевёрнутой лодке.
— Спасибо, — сказал Лёнька цапле. Тихо, чтобы никто не слышал.
Цапля не повернулась. Но переступила правой ногой — и течение стало чуть медленнее, спокойнее, как колыбельная.
Лёнька зевнул.
Потом — ещё раз.
Потом — пошёл домой, лёг и уснул, под далёкий звук текущей воды, который лился через открытое окно, как музыка — тихая, ровная, правильная.
А цапля стояла до утра. Как всегда.
Загрузка комментариев...