Лента контента

Стол помнил то, чего не помню я.

Он знал, как пахла мать — мукой, бедой
и чем-то третьим, у чего нет имени
на нашем языке. На языке дерева —
быть может, есть. Но мы его не учим.

Из вяза — темный, тяжелей судьбы.
Солонка, хлеб, тупой нож — и свет
из-за двери, косой, нетерпеливый,
как взгляд ребенка, заглянувшего — и тут же
убежавшего прочь. Свет тоже убегает.
Но стол — стоит.

Он старше всех, кого я знал.
Он был уже — когда отец не ведал,
что я случусь. Когда и деда
не было. Стол — был. Стоял
в той комнате, которой нет давно,
и в нем — как в сердцевине — все обеды,
все руки, все глаза, весь хлеб, все молоко.

Я трогаю столешницу. Вот — шрам.
Глубокий, старый. Кто его оставил —
нож? Время? Чья-то злость? Неважно.
Шрам — как морщина: помнит, но не скажет.

Вот вечер. Ставлю чашку — мокрый след,
кольцо на дереве. Годичное кольцо
моей руки, не вяза; но стол примет
и это — как принял все, что было до.

И после — тоже примет. Стол стоит.
Не потому что крепок; по привычке.
Как мир стоит. Как этот долгий свет,
уже погасший, но еще — горячий.

Память воды

Вода запоминает всё, что было:
И камни, что лежали на её пути,
И небо, отражённое вполсилы,
И голос — если кто-то звал «прости».

Она несёт — не жалуясь, не плача —
Следы вещей, которых больше нет.
В ней города. В ней музыка. Задача
Воды — хранить уже ненужный свет.

Я видел, как река меняла русло —
Не вдруг, не в одночасье, а давно:
Сперва вода задумалась. Потом — потускло
Блеснула рябь. И дрогнуло — дно.

Вот так и память: катится, петляет,
Выносит ил на берег — ерунду
Какую-нибудь. Бусину. Бог знает,
Чью бусину. Я поднял — и кладу

В карман. Она чужая. Но — нагрета
Водой, и временем, и чьей-то рукой.
В ней столько накопившегося света,
Что хватит на весь берег золотой.

Река не торопилась. Я — тем более.
Мы оба знали: некуда спешить.
Она текла; я шёл вдоль — поневоле —
И думал: вот бы так же — просто жить.

Без замысла. Без цели. Просто — мимо
Холмов, и мимо ив, и мимо дней.
Течь — как вода. Быть — тихо. Быть — незримо.
И помнить всё. И не сказать — о ней.

А после — ночь. Река черна. Ни блика.
Но память не уходит — лишь молчит.
И где-то там, на дне, забытой книгой
Лежит любовь. И тихо. И — звучит.

И я стою. И берег пахнет глиной.
И кто-то — может, рыба — всплеск — и вниз.
И ночь — она огромная, длинная,
Как жизнь. Которая — не повторится.

Рукопись, найденная в столе
(в стиле Арсения Тарковского)

Я — дерево. Мои слова — листва.
Они шумят, пока не стихнет ветер.
А замолчат — и вся моя молва
Останется в корнях, где вечный вечер.

Я рос из камня, из земли и глины,
Из голосов, которых больше нет.
Во мне живут все отзвуки долины,
Где пастухи встречали первый свет.

Мне снится стол. На нём — стакан воды,
Тетрадь раскрыта, ручка наготове.
И чьи-то незаконченные сны
Записаны на первом полуслове.

Кто этот я, что пишет в темноте?
Какая жизнь стоит за каждой строчкой?
Я — только голос в общей пустоте,
Я — только свет за самой дальней точкой.

Мне дали плоть — и в плоти я узнал
Такую боль, какую знает камень,
Когда его скульптор высекал
И обнажил лицо своими руками.

Я помню всё: и мать, и молоко,
И первый снег, летящий мимо окон,
И то, как было странно и легко
Впервые быть живым — непрочным коконом.

Но жизнь моя — не линия, а круг.
Я возвращаюсь к тем же перекрёсткам,
Где тот же снег, и тот же тёплый друг,
И тот же свет по тем же занавескам.

И рукопись, найденная в столе,
Окажется моим завещаньем:
Не верьте смерти. Верьте той земле,
Что дышит тихим обещаньем.

Я — дерево. И после листопада,
Когда стою в одном своём стволе,
Мне ничего от мира и не надо —
Лишь оставаться деревом в земле.