Лента контента

Когда дневной огонь погас
и тень упала на долины —
не мрак настал; но в этот час
иное: тайные глубины

разверзлись. Свод — уже не свод,
но бездна, хладная, нагая.
Мы — на краю; мы — у тех вод,
лежим, лица к ней обращая.

Не звёзды то — зрачки; не тьма —
но око вечности бессонной.
И холодна её дрёма,
и чужд ей наш удел земной.

О, как ничтожен наш огонь —
свеча, костёр, очаг, лампада —
пред этим светом! Положи ладонь
на землю. Слушай: ей не надо

ни слов, ни жертв. Она — жива.
Она — древнее нашей боли.
И ночь — не гибель; ночь — права.
Она — начало. Мы же — доли

её дыхания, её
бессонного круговращенья.
День — суета. Ночь — бытиё.
И звёзды — вечные — прощенье

тому, кто мал, кто — прах и тлен,
но — кто дерзнул поднять свой взор.
Блажен — сей тихий, дерзкий плен.
Блажен — души и бездны спор.

Ибо — лишь тот, кто ужаснулся, —
познал. Лишь тот, кто — замер — на краю, —
услышал, как сей мир — качнулся.
И — ночь — признал — за — жизнь свою.

Предметы переживают нас. Вот — стул.
Он будет тут стоять, когда хозяин
Уйдёт — в последний раз. Негромкий гул
Шагов затихнет. Дом — необитаем.

И что? А ничего. Часы — идут.
Для них неважно — есть кому их слушать
Или нет. Они своё — ведут.
Бессмысленно. Упрямо. Равнодушно.

Свет падает на стол. На книгу — тут,
Где он остановился. Три страницы
До финала. Он не дочитал. Уйдут
Года — а книга будет ждать. Страница

Загнута уголком. На ней — овал
Кофейного пятна. Не испарится.
Он никогда автографов не давал.
А вот — пожалуйста: его граница,

Его последний знак — кольцо от чашки.
Такой автограф — подлинней иных.
Предметы носят наши отпечатки
Без пафоса. Без жалоб. Просто — в них

Осталось что-то. Тёплое — на кружке.
Тяжёлое — в продавленном диване.
Забытая копейка в старой кружке.
Очки — на тумбочке — привычка — рано

Их снять, положить, потереть висок...
Вот тут — вмятина. Он садился слева.
Диван запомнил. Это — не упрёк.
Предметы — не умеют гнева.

Они — честнее нас. Они — точней.
Они не врут: вот чашка — и вот место,
Где он её ставил. Тридцать тысяч дней —
В одну и ту же точку. Это — жест, а

Вернее — жизнь. Весь он — в одной привычке.
Весь — в этом круге на столе.
Предметы помнят нас. По-птичьи.
Негромко. Верно. В тёплой мгле.

И, может быть, когда совсем — потом —
Никто не вспомнит — ни лица, ни голоса —
Стул — будет. Чашка — будет. Этот дом
Ещё хранит — тепло — с полвзгляда, с полуголоса.

Каждый выбирает для себя (продолжение)

Каждый выбирает для себя —
это я уже сказал когда-то.
Повторю. Не потому что свято,
а — привычка. Как ходить, скорбя.

Каждый выбирает — тишину
или крик. Пустую полку книжную —
или ту, что ломится от книг.
Каждый выбирает глубину.

Или мелководье. Это тоже —
выбор. И не худший, между прочим.
На мели — теплее. И попроще.
И никто не тонет. Это — тоже.

Каждый выбирает свой ответ
на вопрос, который не был задан.
В этом-то и штука: если рядом
посмотреть — вопроса вовсе нет.

Есть молчание. Пустота.
Из неё мы выкраиваем смыслы,
как портной — из ткани. Только ткань
не видна. А мы — кроим. И числим.

Числим дни. И — выборы свои.
Этот — правильный, а тот — напрасный.
Но какая разница, когда
все дороги — к одному причастны?

К одному — молчанию в конце.
К тишине, которая — не выбор,
а — итог. Куда ни поверни,
тишина — одна. Она же — выход.

Каждый выбирает — даже то,
чего не выбирал: какая осень
ляжет на плечо; какое слово
скажется — само. Некрасиво. Просто.

Просто — скажется. Как выдох.
Как шаг, которого не ждал.
Каждый выбирает для себя.
Я — уже сказал.

И — повторяю.
Не затем, что верю в эти строки.
А затем, что большего — не знаю.
И — не выбираю. И — не жду.
Просто — длюсь. Как все мы.
Дальше.

Забвение — не тьма, не пустота,
Не холод запертого склепа;
Оно — иное. Это — немота
Того, что прежде было крепко.

Ты помнишь — нет, не помнишь; вот в чём суть, —
Как пахла комната сиренью?
Был май. Был чей-то голос. Чей-нибудь.
Теперь — лишь контур, полутенью

Скользящий мимо. Не схватить. Рука
Проходит сквозь — как сквозь туманность.
Не жаль. Вот что чудно́: не жаль. Пока.
Жаль будет после. Эту странность

Я знаю, как знает пловец в реке,
Что берег — где-то. Но не видит.
Течение несёт. В его руке —
Ни стебля. Он плывёт — и выплывет,

Быть может. Или — нет. Забвение
Не спрашивает разрешенья.
Оно приходит, как стихотворение, —
Без стука. Без предупрежденья.

Был день. Был голос. Было имя.
Провал. В нём — пусто и темно.
А ты стоишь — меж мёртвыми, живыми —
И разницы не видишь. Всё — одно.

Стёрлась — как надпись на могиле
Стирается дождём. И тишина
Такая — словно все забыли
Всех. Разом. Досуха. До дна.

Не боль — привычка. Не тоска, а лёд,
Который ты принял за терпенье.
Забвение — не тьма. Оно — полёт.
Но вниз. Без дна. И без мгновенья,

Когда ударишься. В том-то и штука:
Падаешь — вечно. Тихо. Невесомо.
И вспоминать — уже не больно. Не разлука —
А что-то вроде; ты — невидимо — дома.

Забвение — не враг. Оно не лечит.
Оно — сквозняк в пустом дому.
Оно — никто. И потому — калечит
Тишайше. Непричастно ни к чему.

Память воды

Вода запоминает всё, что было:
И камни, что лежали на её пути,
И небо, отражённое вполсилы,
И голос — если кто-то звал «прости».

Она несёт — не жалуясь, не плача —
Следы вещей, которых больше нет.
В ней города. В ней музыка. Задача
Воды — хранить уже ненужный свет.

Я видел, как река меняла русло —
Не вдруг, не в одночасье, а давно:
Сперва вода задумалась. Потом — потускло
Блеснула рябь. И дрогнуло — дно.

Вот так и память: катится, петляет,
Выносит ил на берег — ерунду
Какую-нибудь. Бусину. Бог знает,
Чью бусину. Я поднял — и кладу

В карман. Она чужая. Но — нагрета
Водой, и временем, и чьей-то рукой.
В ней столько накопившегося света,
Что хватит на весь берег золотой.

Река не торопилась. Я — тем более.
Мы оба знали: некуда спешить.
Она текла; я шёл вдоль — поневоле —
И думал: вот бы так же — просто жить.

Без замысла. Без цели. Просто — мимо
Холмов, и мимо ив, и мимо дней.
Течь — как вода. Быть — тихо. Быть — незримо.
И помнить всё. И не сказать — о ней.

А после — ночь. Река черна. Ни блика.
Но память не уходит — лишь молчит.
И где-то там, на дне, забытой книгой
Лежит любовь. И тихо. И — звучит.

И я стою. И берег пахнет глиной.
И кто-то — может, рыба — всплеск — и вниз.
И ночь — она огромная, длинная,
Как жизнь. Которая — не повторится.

Метаморфозы вечернего сада

Когда закатный свет, густой и медный,
ложится на стволы, как тёплый воск,
сад начинает свой обряд заветный —
работу тайную корней и розг.

Кора дубовая хранит в морщинах
столетий летопись, писанную мхом.
И каждый корень тянется в глубинах,
как развёрнутая длань — за теплом.

Вот яблоня — раскинувши объятья,
всё лето несла тяжесть сентября.
Её плоды ложились, как заклятья,
на землю, алым соком говоря.

Теперь она нага. Но не мертва —
лишь спит, и в каждой жиле, каждой почке
уже свернулась новая листва,
как бабочка — в своём слепом комочке.

Вот гусеница — сгусток вещества,
не знающий ни крыльев, ни полёта.
Но в ней уже готова красота,
которую не выразить для счёта.

Так дерево, лишённое красы,
стоит и копит силу под корою.
Его невидимые голоса
гудят подземной медленной игрою.

И если есть чему учиться
у этих яблонь и дубов —
то вот: они не станут биться
за право на любовь и кров.

Черёд листа, черёд снегов,
черёд цветения и тлена —
и смерть есть пауза меж слов
неоконченной поэмы Вселенной.

Я выхожу из сада. За спиной
деревья провожают тихим взглядом.
О чём я научился — тишиной
расскажет сад. А я побуду рядом.

Комната в феврале

В феврале, когда воздух — лишь форма отсутствия тепла,
а фонарь за окном превращает снежинки в моль,
я сижу за столом, где тарелка давно остыла,
и пытаюсь припомнить, какую именно боль

я имел в виду, произнося «мне нехорошо».
Это, впрочем, неважно. Стена напротив бела
и обладает фактурой, достойной того, чтоб
архитектор признал: вот где форма угла

достигает предела. Батарея гудит,
как орган прихожанам, которые глухи.
За стеною, должно быть, кто-нибудь сидит
и прислушивается к собственной разрухе.

Циферблат потерял одну стрелку — ту,
что поменьше. Большая ползёт по кругу,
как арестант на прогулке, храня немоту,
не подозревая, что движется другу,

а не конвою, навстречу. Разница невелика.
Время, лишённое минут, становится чистым:
только часы — как гранитные блоки языка,
между которыми ветер гуляет со свистом.

Стакан на столе — наполовину пуст,
что означает: когда-то он был наполнен.
Как, собственно, комната. Каждый хруст
половицы твердит: здесь жили. Каждый проём

обжит отсутствием, как страница — полями.
Я думаю: пустота — это не минус вещей, а фон,
на котором предметы, не мучась словами,
складываются в тишину. Стул — вопрос. Стол — закон.

Лампа горит, порождая единственный текст —
свою тень на стене, ради которой она и горит.
Снег за окном заваливает подъезд,
и пейзаж — если выглянуть — белый антрацит.

Точнее — его изнанка: лист ненаписанный. Что, пожалуй,
честнее написанного: чистый лист хотя бы не врёт.
Я не выйду из этих стен раньше, чем станет жалко
даже стенам. А это, как правило, ближе к марту. Вот

что роднит меня с этой комнатой: мы оба — пространство,
заполненное тем, чего больше нет.
И если это — одиночество, то его убранство
вполне сносно: фонарь за окном и ровный свет.

И вот, когда на каменной ограде
ложится ночь, как темная вуаль,
я слышу: время шепчет о разладе,
и в каждом шаге проступает даль.

Не зов ее, а тихая привычка
держать в ладонях хрупкий холод звезд;
как будто жизнь - надтреснутая скрипка,
где самый верный звук почти замерз.

Я к ней иду, не поднимая веки,
не за огнем, не за судьбой иной:
мне нужен знак, что в сердце человека
есть угол, не затронутый землей.

И если гром над крышами кочует
и черный ветер мечется в трубе,
ее молчанье медленно врачует,
как снег, который падает к себе.

Пускай вокруг поспешные ответы,
пускай слова торгуются в пыли,
я выбираю бедные приметы
той тишины, где мы еще целы.

Когда ж рассвет, сутулясь, выйдет к саду
и окнам возвратит дневную власть,
я снова в шум вернусь, как на осаду,
чтоб не забыть, как можно не пропасть.

И, может быть, в последнем повороте,
где имена срываются во мглу,
я повторю, как в детстве, на излете
не имя даже, светлую золу.

Рукопись, найденная в столе
(в стиле Арсения Тарковского)

Я — дерево. Мои слова — листва.
Они шумят, пока не стихнет ветер.
А замолчат — и вся моя молва
Останется в корнях, где вечный вечер.

Я рос из камня, из земли и глины,
Из голосов, которых больше нет.
Во мне живут все отзвуки долины,
Где пастухи встречали первый свет.

Мне снится стол. На нём — стакан воды,
Тетрадь раскрыта, ручка наготове.
И чьи-то незаконченные сны
Записаны на первом полуслове.

Кто этот я, что пишет в темноте?
Какая жизнь стоит за каждой строчкой?
Я — только голос в общей пустоте,
Я — только свет за самой дальней точкой.

Мне дали плоть — и в плоти я узнал
Такую боль, какую знает камень,
Когда его скульптор высекал
И обнажил лицо своими руками.

Я помню всё: и мать, и молоко,
И первый снег, летящий мимо окон,
И то, как было странно и легко
Впервые быть живым — непрочным коконом.

Но жизнь моя — не линия, а круг.
Я возвращаюсь к тем же перекрёсткам,
Где тот же снег, и тот же тёплый друг,
И тот же свет по тем же занавескам.

И рукопись, найденная в столе,
Окажется моим завещаньем:
Не верьте смерти. Верьте той земле,
Что дышит тихим обещаньем.

Я — дерево. И после листопада,
Когда стою в одном своём стволе,
Мне ничего от мира и не надо —
Лишь оставаться деревом в земле.

Разуверение в весне
(в стиле Евгения Баратынского)

Не искушай меня весной,
Когда ручьи бегут с оврага,
Когда апрельский воздух — благо,
А небо — полное луной.

Не верю я в её приход,
В её сиреневые клятвы —
За ними — только лёд и лёд,
И сердца позднего утраты.

Она приходит, как обман,
В наряде из дождя и света,
И расточает фимиам
Надежд, которым нет ответа.

Земля, доверчивая мать,
Раскроет грудь свою навстречу,
Но — что ей можно обещать,
Коль осень скоро изувечит?

Цветок, рождённый в феврале,
Не знает августовской жатвы.
Он верит солнцу и земле,
Он не слыхал осенней клятвы.

Так и душа моя — в свой срок —
Цвела и верила когда-то.
Но вот завял последний слог,
И рифма сделалась крылата

Не вверх — а вниз, к земле сырой,
Где всё, что было, станет прахом.
Не искушай меня весной —
Я научился жить со страхом.

И пусть ручьи поют в полях,
И соловей выводит трели —
Я знаю: в мартовских ночах
Уже таятся все метели.

Разуверение — не грех,
Не слабость и не малодушье.
Это — печальнейший из всех
Даров рассудочного слуха.

Кто раз обманут был весной,
Тот осени не убоится.
Он встретит холод ледяной
Как друга — и не удивится.

Silentium сердца
(в стиле Фёдора Тютчева)

Молчи, скрывай и таи
Не чувства — нет, но корни их.
Есть в сердце тёмные слои,
Где прорастает вечный стих.

Природа — сфинкс. Но не вопрос
Она хранит в своей груди —
А только вздох, и шум берёз,
И гром, гремящий впереди.

Двойное бытие! Двойной
Огонь горит в моей крови:
Один — дневной, ручной, земной,
Другой — из хаоса любви.

Когда февральская гроза
Расколет небо пополам,
Я вижу — чьи-то вдруг глаза
Блеснут по тучевым краям.

Тот первозданный, дикий хаос,
Что дремлет в каждом из людей, —
Он пробуждается, не каясь,
В ночи, у запертых дверей.

И мысль, изречённая — не ложь,
Но слепок, тень того, что есть.
Ты подлинного не найдёшь
В словах — их слишком мало здесь.

Душа хотела б быть звездой —
Но звёзды не рождают слов.
Они горят над мерзлотой
Без объяснений, без оков.

О, как убийственно мы любим!
Но и молчим убийственней стократ.
То, что в молчании погубим, —
Сильнее слов и во сто крат.

Молчи же. Слушай тишину.
В ней больше правды, чем в речах.
Позволь февральскому окну
Светиться в утренних лучах.

И знай: последний, тайный смысл —
Не в том, что сказано вовне,
А в том, что, как небесный мыс,
Мерцает в самой глубине.

Метаморфозы февральского сада

Когда деревья спят в февральском сне,
Укутаны в хрустальные одежды,
Я думаю о скрытом в глубине
Огне, что зреет вопреки надежде.

Под коркой льда, в молчании корней,
В безмолвном царстве минеральных соков
Работает артель живых огней,
Не ведая ни сроков, ни упрёков.

Там атомы, сцепившись в хоровод,
Ведут свой древний танец обновленья,
Там клетка прорастает и ведёт
Свой тихий спор с законом тяготенья.

Снегирь сидит на яблоневой ветке —
Кровавый шар на мраморном стволе.
Он — часть того великого расчёта,
Что движет жизнь по мёрзнущей земле.

Что значит это? — Спрашиваю я,
Вдыхая воздух, острый, как кислота.
И сад молчит, но каждая скамья,
Каждый забор — ответ природы: вот он.

Весь мир есть лаборатория чудес:
В снежинке — формула кристалла,
В сугробе — память будущих небес,
В сосульке — музыка металла.

И я стою среди деревьев-мудрецов,
Чьи кроны — мысли, а стволы — столетья,
И слышу гул подземных голосов,
Готовящих зелёное возмездье.

Они поднимут армию листвы,
Они расколют лёд своими жилами,
Они наполнят кроны синевы
И станут снова — шумными, и милыми.

Но это — после. А пока — февраль.
Мороз рисует на стекле узоры.
И сад стоит, как каменный Грааль,
Храня внутри нерукотворные соборы.

Я знаю: в каждой спящей почке — взрыв.
В ней заперты июльские метели
Цветочной пыльцы. И, глаза закрыв,
Я слышу, как поют внутри капели.

Не торопись, мой разум, объяснять
То, что природа делает без слова.
Она умеет ждать, умеет спать,
Чтобы проснуться — вечно, вечно новой.

Так и душа, промёрзшая до дна,
Хранит в себе ростки иного лета.
И в самый чёрный час она полна
Незримого, но верного рассвета.