Лента контента

Разуверение в весне
(в стиле Евгения Баратынского)

Не искушай меня весной,
Когда ручьи бегут с оврага,
Когда апрельский воздух — благо,
А небо — полное луной.

Не верю я в её приход,
В её сиреневые клятвы —
За ними — только лёд и лёд,
И сердца позднего утраты.

Она приходит, как обман,
В наряде из дождя и света,
И расточает фимиам
Надежд, которым нет ответа.

Земля, доверчивая мать,
Раскроет грудь свою навстречу,
Но — что ей можно обещать,
Коль осень скоро изувечит?

Цветок, рождённый в феврале,
Не знает августовской жатвы.
Он верит солнцу и земле,
Он не слыхал осенней клятвы.

Так и душа моя — в свой срок —
Цвела и верила когда-то.
Но вот завял последний слог,
И рифма сделалась крылата

Не вверх — а вниз, к земле сырой,
Где всё, что было, станет прахом.
Не искушай меня весной —
Я научился жить со страхом.

И пусть ручьи поют в полях,
И соловей выводит трели —
Я знаю: в мартовских ночах
Уже таятся все метели.

Разуверение — не грех,
Не слабость и не малодушье.
Это — печальнейший из всех
Даров рассудочного слуха.

Кто раз обманут был весной,
Тот осени не убоится.
Он встретит холод ледяной
Как друга — и не удивится.

Элегия на закате серебряного века

Когда замолкнет лира, и слова
Уйдут, как дым осенний, в пустоту,
Останется лишь вечная трава
Да облако, летящее в мечту.

Мы жили — странно, ярко, невпопад,
Мы пили ночь, как тёмное вино.
И каждый был — немного виноват,
Что счастье было хрупким, как стекло.

В Коктебеле — полынь и тишина,
И профиль Макса — в каменной скале.
Луна — как перламутра пелена —
Дрожит на потемневшем хрустале.

Мы спорили о Боге и стихах,
О Ницше, о пришествии огня.
А смерть — в солдатских тяжких сапогах —
Уже входила в наши времена.

Гумилёв читал свои стихи о львах,
О жирафе, о далёких берегах.
А ветер нёс — на невидимых крылах —
Расстрельный залп в грядущих октябрях.

Мы не успели допить наше вино,
Мы не успели дописать строку.
Нам было отмерено — одно окно
И тень, бегущая по потолку.

Но если кто-нибудь — через сто лет —
Откроет пыльный томик наших книг,
Он скажет: «Да, они несли свой свет.
И свет их — ярче тысячи свечных.

Они горели — каждый, как звезда,
Которой больше нет, но свет — идёт.»
И это — главное. И навсегда.
И — больше — ничего — не — умрёт.