Сказки на ночь

Каргополь ночью не спит — притворяется.

Кто хоть раз ночевал на Красноармейской, тот знает: стоит погасить лампу, и старый дом принимается жить своей, отдельной жизнью. Скрипнет половица — будто кто прошел на цыпочках. Вздохнет печка остывающими кирпичами. За окном, на набережной, Онега перекладывает воду с ладони на ладонь, тихо, по-стариковски, и туман поднимается от нее белыми охапками — будто река стелет себе постель.

Тишина.

А Устинья не спала. Девять лет ей было — тот самый возраст, когда сон уже не приходит сам, как в малолетстве, а его надо чем-то приманивать: то овец считать, то думать про хорошее. Лежала она, разглядывала трещины на потолке (все наперечет знала — вон та похожа на зайца, а вон та — на бабкин чайник) и слушала, как за фанерной стенкой ровно, с присвистом, дышит во сне баба Поля.

Вот только сегодня баба Поля уснула неправильно.

Обычно перед сном она садилась у окна — всегда, сколько Устя себя помнила. Доставала из-под лавки старое веретено, черное, гладкое, отполированное ладонями до костяного блеска, и что-то там пряла в темноте, глядя на реку. Устя раньше и не задумывалась. Прядет и прядет, дело стариковское. А нынче вечером баба Поля прихворнула, легла рано, повернулась к стенке — и все. Веретено так и осталось лежать на подоконнике.

И туман полез.

Устя это увидела не сразу. Просто в какой-то момент заметила, что в комнате стало светлее, чем положено ночи. Молочно, зыбко. Она подошла к окну — и обмерла.

Онеги не было. То есть она была, конечно, никуда река за ночь не денется, но ее не было видно совсем: от берега и до самой Соборной колокольни все затопило белое. Туман не стелился, как всегда, по-над водой — он поднимался. Медленно, охапка за охапкой, глотал набережную, подбирался к домам, лизнул уже нижние венцы у соседей Кузьмичевых. Улицу Ленина срезало по колено. Крыши плыли в молоке, как лодки.

И было в этом тумане что-то не то. Он не просто стоял — он тянулся к домам. Заглядывал в окна. Искал.

— Баба Поль, — шепотом позвала Устя. — Баб Поль, вставай, туман…

Старуха только причмокнула во сне.

Тогда Устинья сделала то, чего делать была совсем не должна. Натянула валенки на босу ногу, накинула бабкин пуховый платок — тот пах пряжей и мятными каплями — и вышла на крыльцо.

Холод. Не морозный — сырой, ватный, будто ее завернули в мокрую простыню. Крыльца под ногами уже не видать. Туман доходил Усте до пояса и был на ощупь как… как ничто. Как воздух, только гуще.

— И куда это ты собралась, красавица?

Устя чуть с крыльца не слетела.

В трех шагах от нее, прямо в белом мареве, стояла птица. Серая, длинноногая, ростом Усте по грудь, — цапля. Стояла на одной ноге, вторую поджав, и глядела на девочку желтым немигающим глазом, склонив голову набок. Клюв у нее был длинный, как вязальная спица.

— Ты… ты говоришь? — только и выдавила Устя.

— А ты слушаешь, — рассудительно ответила цапля. — Значит, оба при деле. — Она переступила с ноги на ногу. — Плохо дело, девка. Туман встал. Кто ж его нынче сматывать будет?

— Сматывать?

— А ты думала, он сам по утрам уходит? — Цапля фыркнула, отчего по туману пошла рябь. — Он бы рад-радешенек остаться. Ему тут сладко: тепло от печей, сны людские, дыхание. Он бы весь город в себя втянул да и держал, как леденец за щекой. Каждую ночь кто-то должен его сматывать обратно на веретено — до самой реки, до последней капли. Бабка твоя это делала. И мать ее. И бабкина бабка. Испокон.

У Усти в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

— А если не смотать?

Цапля долго молчала. Потом сказала — тихо, без выражения, и оттого страшно:

— Тогда к утру Каргополя не будет. Будет белое место, где он вроде как был. Спросишь у людей — а никто и не вспомнит, что стоял тут город. Туман не злой. Он просто голодный.

— Так разбудите бабушку!

— Спит бабушка. Занемогла. — Птица глянула на нее в упор. — А веретено — вот оно, на окне. И руки у тебя есть. Молодые.

Устя замотала головой. Быстро, отчаянно.

— Я не умею! Я маленькая, я нитку-то путем не спряду, у меня по труду двойка была за прихватку!

— Прихватка тут ни при чем, — сказала цапля. — Это не руками прядут.

Она вытянула шею, качнулась и вдруг заговорила иначе — нараспев, будто и не говорила вовсе, а мурлыкала себе под клюв старую-престарую песню без слов. Одно только «а-а-а», низкое, теплое, как из-под перины. И — Устя не поверила глазам — туман у самых ее ног шевельнулся. Отхлынул. Свернулся тоненькой белой прядкой и потянулся, потянулся к веретену на окне.

— Колыбельной прядут, — сказала цапля, оборвав песню. — Той самой, что бабка тебе пела. Помнишь?

Помнила ли Устя? Да она эту песню, кажется, раньше самого себя знала. Без слов почти, одно баюканье, — но каждую ночь под нее засыпала.

Она взяла с окна веретено. Тяжелое, теплое, живое какое-то. Прижала к груди. Зажмурилась.

И запела.

Сначала — совсем тихо, стыдясь собственного голоса, дрожащего и тонкого. «А-а-а. Баю. А-а-а». Голос срывался. Ничего не происходило. Туман стоял стеной, равнодушный, и Устя уже почувствовала, как к горлу подкатывает то горячее, отчего сейчас разревешься, — и тут веретено в руках чуть повернулось. Само. Будто кто невидимый его крутнул.

— Не бойся его, — шепнула цапля откуда-то из белизны. — Не заискивай. Просто пой, как для себя.

И Устя запела для себя.

Про зайца на потолке. Про бабкин чайник. Про мятные капли и запах пряжи. Про то, как летом на набережной пахнет тиной и свежими досками с лесопилки, как звонят к вечерне на Соборной колокольне и звук плывет над Онегой до самого того берега. Про маленький магазинчик на углу Ленина, где тетя Валя всегда сует ей карамельку сверх сдачи. Про весь свой город пела — не словами, а тем теплым «а-а-а», в которое эти слова превращались.

И туман пошел на веретено.

Сначала ниточкой. Потом прядью. Потом целыми полотнищами белое поволоклось с крыш, с улиц, от чужих окон — стекалось к Устиным рукам и наматывалось, наматывалось на черное дерево, и веретено крутилось все быстрее, тяжелело, но рук не оттягивало — наоборот, будто само себя несло. Показались крыши Кузьмичевых. Проступила колокольня — темная, строгая, с крестом, за который цеплялась последняя рваная прядка. Открылась Онега — черная, гладкая, спокойная, и в ней качалась луна, целая, круглая, будто и ее кто-то до блеска отполировал ладонями.

Устя пела, пока не смотала все. До последней капли. До самой воды.

Когда она открыла глаза, над Онегой уже не было тумана — только тонкий-тонкий ободок над самой водой, ручной, послушный, как ему и положено. Начинало сереть. Где-то за собором прорезался первый петух, спросонья хриплый, недовольный.

Цапля стояла на прежнем месте. Только теперь Устя видела ее всю — серую, красивую, чуть насмешливую.

— Ну вот, — сказала птица. — А говорила — двойка за прихватку.

— А завтра? — спохватилась Устя. — Завтра-то опять?

— Завтра бабка поправится. — Цапля расправила крыло, огромное, бесшумное. — А послезавтра — сама уж знаешь как. Веретено-то теперь твое. Руки помнят. И песня помнит. Она в тебе всю жизнь жила, ты просто не знала.

Птица оттолкнулась от земли — без единого звука, будто ее и не было, — и растаяла в предутренней сини. То ли улетела, то ли сама туманной прядкой стала. Устя так и не поняла.

В доме было тепло и пахло мятными каплями. Баба Поля спала на боку, ровно дыша, и лицо у нее во сне было молодое, разглаженное. Устя поставила веретено на подоконник — на его законное место. Тумана в окне больше не было. Была тихая, черная, добрая река и полная луна над ней.

Девочка забралась под одеяло, натянула его до носа. Валенки скинула прямо на пол, у кровати, — платок так и остался на плечах, пуховый, пахнущий пряжей.

И уснула прежде, чем успела досчитать до трех.

А наутро баба Поля, ставя на стол чугунок с кашей, глянула на подоконник, потом на внучку — долгим таким, понимающим взглядом. Ничего не сказала. Только подвинула ей блюдце с той самой мятной карамелькой и вздохнула — легко, будто с плеч сняла что-то, что несла очень, очень давно.

А за окном тихо катила свои воды Онега, и никто в Каргополе, просыпаясь, знать не знал, как близко этой ночью подходило к ним белое — и как маленькая девочка в валенках на босу ногу спела ему колыбельную и отправила спать обратно в реку.

В ночь на девятнадцатое августа Сельма спала так крепко, что даже фонари на улице Согласия горели вполнакала — берегли свет до утра. Виктории Валерьевне не спалось. Завтра шестьдесят два. Или уже сегодня — часы на кухне показывали ноль часов одну минуту, и это «сегодня» стояло у порога, как гость, которого не звали, но и прогнать неловко.

Тишина.

Она сидела на кухне в старом халате, том самом, синем, с оторванной пуговицей, которую все собиралась пришить лет пять. За стеной спали Ксюша с Сашей — молодые, им сны положены глубокие. В соседнем доме, наверное, тоже все спали: и Вероника со Славой в своей квартире побольше, и Аня где-то через пару кварталов. Дети выросли, разъехались, а привычка считать их всех перед сном по головам — осталась. Раз, два, три. Вероника, Аня, Ксюша. Все на месте, все живы, все взрослые. Чего еще старой матери надо.

Белька подняла морду с коврика. Ретривер, золотистая, уже седеющая у бровей — они с хозяйкой старели в ногу, честно, без обмана. Посмотрела так, будто хотела что-то сказать.

И — сказала.

— Ну что ты не спишь, Вика.

Виктория Валерьевна не вздрогнула. Странно, да? Другой бы человек уронил чашку, закричал, побежал звонить в скорую. А она только поставила локти на стол и подперла щеку ладонью. За шестьдесят два года чего только не бывает; собака заговорила — эка невидаль, по сравнению с тем, как в девяносто восьмом хлеб доставать. Может, и правда, в такую ночь можно.

— А ты, Белька, говорить-то умеешь, оказывается.

— Одну ночь в году умею. С полуночи до первых петухов. — Белька зевнула, потянулась, когти цокнули по линолеуму. — Только петухов в Сельме нету, микрорайон. Так что до троллейбуса. Первый в полшестого идет по Челнокова, слыхала небось.

— Слыхала. — Виктория Валерьевна улыбнулась. — И что, всю жизнь молчала?

— А чего болтать зря. Собака дело знает: сторожить да любить. Слова только портят. — Пес подошел, положил тяжелую голову ей на колено. — Но нынче ночь особая. День рождения у тебя. Круглый — не круглый, а мой. Вот я и подумала: хоть раз тебе спасибо скажу человечьим голосом. А то тычу носом в ладонь, тычу, а ты не понимаешь.

За окном качнулась ветка. Тополь во дворе, старый, кривой; его давно грозились спилить, да так и не собрались.

— Пойдем гулять, — сказала вдруг Белька.

— Ночью? В час?

— В час. В Ашман. Там тебя ждут.

— Кто?

— Увидишь.

И вот же — ни спорить не хотелось, ни бояться. Виктория Валерьевна накинула плащ прямо на халат (кто в час ночи разглядит), сунула ноги в галоши, взяла поводок больше по привычке, чем по надобности. Белька фыркнула на поводок — мол, обижаешь, — но стерпела.

Улица встретила их прохладой и запахом. Августовским, ни с чем не спутаешь: остывший асфальт, отсыревшая трава, откуда-то — яблоки. Кто-то на Согласия варил варенье до ночи, и весь двор пропах сладким. Фонари вели их к парку желтой дорожкой, будто нарочно расстелили. Спящие окна. Спящие машины у бордюров. Одна собачья лапа впереди, две человечьи галоши следом.

Ашман-парк ночью — совсем другой парк.

Днем тут коляски, велосипеды, кто-то жарит, кто-то ссорится, дети орут у пруда. А сейчас — вода лежала черным зеркалом, и в ней плавала луна, целая, не разбитая ни одной рябью. Туман сидел низко, по щиколотку, как будто парк надел белые носки. Ивы склонились к воде и что-то ей нашептывали. Виктория Валерьевна остановилась на мостике, том самом, где летом фотографируются молодожены, и вдруг поняла, что не помнит, когда последний раз была здесь просто так. Без Бельки. Без сумок из «Автолидера», куда забегала к зятю. Без дел.

— Красиво-то как, — сказала она тихо.

— А ты не замечала, — отозвался из тумана голос.

На скамейке сидел старик. Седой, в шляпе — старомодной, фетровой, из какого-то другого десятилетия. Рядом с ним, свернувшись, дремал кот. Черный, только лапы белые, и глаза — когда открыл — зеленые, как два огонька под водой.

— Здравствуйте, — сказала Виктория Валерьевна. Воспитание, оно и в час ночи воспитание.

— Здравствуй, Вика. Я сторож здешний. Не тот, что в будке днем чай пьет, а другой. Ночной. Смотрю, чтоб парк снился людям правильно.

— Как это — снился?

— А так. — Старик похлопал по скамейке рядом. Она села. Кот тут же перебрался к ней на колени, потеснив Бельку взглядом, и та, что удивительно, только вздохнула, легла у ног. Перемирие. — Каждый, кто здесь гулял, уносит парк с собой. В голове. И потом видит во сне: то дорожку эту, то пруд, то как дочку за руку вел. Люди думают — забыли. А оно все тут. Копится.

Он достал из кармана — не спрашивайте как, карман был маленький — стеклянный шар. Внутри клубился свет, мягкий, молочный, будто туман поймали и заперли.

— Что это?

— Твое. Погляди.

Она взяла шар в ладони. Теплый. И внутри — задвигалось.

Вот Вероника, годовалая, топает по этой самой дорожке, падает на попу в лужу, ревет, а потом хохочет. Вот близнецы, Аня и Ксюша, — две пуховые куртки, красная и синяя, чтоб не путать, — лепят снежную бабу у пруда, и одна другой пихает снег за шиворот. Вот молодой еще Владимир катит коляску, и лицо у него — не то злое, каким она его запомнила под конец, а другое. Живое. Влюбленное. Забытое напрочь.

В груди у Виктории Валерьевны что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Не надо про него, — сказала она.

— Надо, — мягко возразил сторож. — Не для него надо. Для тебя. Ты ж его из головы вычеркнула, а он в шаре остался — молодой, хороший. Пусть будет. Плохое отпусти, а это оставь. Оно ж тоже твоя жизнь.

Кот замурлыкал. Громко, на весь парк, будто маленький тракторок завелся.

Шар менял картинки сам. Вот она сама — молодая, в белой косынке, ведет всех троих девчонок из детского сада разом, руки не хватает, младшую на бедре. Вот стоит за прилавком в «Автолидере», уже теперь, седая, считает сдачу мальчишке, купившему щетки для дворников, и мальчишка говорит: «Спасибо, теть Вик». Все ее так зовут — теть Вик. Пенсионерка, а стоит за кассой, потому что дома скучно, а тут люди, тут жизнь, тут ее знают.

— Хорошая у тебя жизнь, Вика, — сказал сторож. — Полная. Ты вот сидишь ночью и думаешь: старая, шестьдесят два, чего наработала. А наработала — вот. — Он кивнул на шар. — Троих. Собаку. Целый парк снов. Полгорода, которое тебе через прилавок «здрасьте» говорит.

— Немного, — сказала она. И сама не поверила, что сказала.

— Немного? — Белька подняла голову. — Немного, значит. А кто мне лапу зашивал, когда я на стекло у гаражей наступила? Кто зимой в минус двадцать со мной три раза выходил, потому что мне, дуре старой, приспичило? Кто Ксюшу с Сашей к себе пустил, чтоб молодым легче было? Кто Ане каждое воскресенье звонит, хоть та и бурчит, что занята? Немного.

Виктория Валерьевна засмеялась. Тихо. И вытерла глаз тыльной стороной ладони — то ли туман осел, то ли еще что.

— Ладно вам оба. Разжалобили пенсионерку.

— Мы не жалобим, — сказал сторож. — Мы поздравляем. По-нашему, по-ночному. Держи.

Он сжал ее ладони поверх шара. Свет внутри вспыхнул — ярко, на секунду весь парк побелел, — и погас. Шара не стало. А тепло осталось, разлилось от ладоней вверх, к плечам, к тому месту под ребрами, где весь вечер сидел холодок.

— Он теперь в тебе, — объяснил старик, вставая. Кот спрыгнул с колен, недовольно махнув хвостом. — Как проснешься — все будет казаться сном. Собака замолчит до следующего года. И правильно. Но тепло не забудешь. Оно в такую ночь дается раз в жизни, и то не всем. Заслужить надо.

— Чем заслужить?

— Тем, что не сдалась. — Он приподнял шляпу. Под шляпой оказались вовсе не волосы, а тот же молочный туман, будто голова у сторожа сделана из парковой ночи. — С днем рождения, Вика. Иди спать. Тебя дома любят. Проснешься — сама увидишь.

Туман поднялся. Медленно, как одеяло, которое кто-то невидимый натягивает на плечи спящему городу. Скамейка опустела. Кота не стало — только два зеленых огонька мигнули из-под ивы и растворились. Пруд качнул луну и снова замер.

— Пойдем домой, Вика, — сказала Белька. Уже сонно. Уже почти по-собачьи.

Они шли обратно той же желтой дорожкой. Мимо спящих окон, мимо двора, где давно доварили варенье, мимо кривого тополя, который никто так и не спилил и, даст бог, не спилит. У подъезда Белька ткнулась носом ей в ладонь — раз, другой. Слов больше не было. Но Виктория Валерьевна теперь понимала: это и есть «спасибо». И «люблю». И «с днем рождения». Все сразу, без единого слова, как собаки умеют.

В квартире было темно и тепло. На кухонном столе кто-то — Ксюша, конечно, тихонько, чтоб мама не услышала, — уже поставил вазу с астрами и прислонил открытку. «Мамуль, с юбилеем! Утром торт». Значит, помнили. Значит, готовились. Значит, спали сейчас и улыбались во сне, представляя, как она обрадуется.

Виктория Валерьевна сняла плащ. Пришила бы пуговицу к халату — да завтра, все завтра.

Легла. Белька устроилась у кровати, как всегда, тяжело выдохнув.

За окном светало где-то очень далеко, за Челнокова, где скоро пойдет первый троллейбус. Луна еще держалась в небе — бледная, уставшая, довольная.

— Спокойной ночи, теть Вик, — прошептал город.

И она уснула. Впервые за долгое-долгое время — без единой тревоги под ребрами. Тепло. Полно. По-настоящему.

Ночь.

В Ростове Великом она приходит с озера — сначала стелется по камышам, потом переваливает через вал старого Кремля, а уж после растекается по улочкам: по Подозерке, по Окружной, по Ленинской, где фонари горят через один, потому что второй с лета перегорел, а руки у коммунальщиков все не доходят.

Тая лежала на бабушкиной кровати с продавленной серединой — такой, что скатываешься к стене, как ни ложись, — и слушала. Дом был старый, деревянный, весь в трещинках и вздохах. Он оседал по ночам, поскрипывал половицами, будто ходил сам по себе, пока хозяева спят. Пахло геранью на подоконнике, воском, вчерашними блинами и той особой сыростью, которая живет только у больших озер и которую ни с чем не спутаешь.

Она не спала.

Второй час. Третий — кто их считал. Дома, в городе, Тая засыпала под шум машин, а тут была тишина. Гулкая, плотная, почти осязаемая тишина, которую нарушала лишь выпь где-то на дальнем берегу — ухала глухо, как в пустую бочку, — да будильник на комоде, отсчитывавший секунды с упрямством старого зануды.

И вот тогда на подоконник запрыгнул кот.

Тая знала его. Дворовый, ничей и общий сразу, серый в темную полоску, с ушами рваными, будто их надрывали, вскрывая, как конверты. Бабушка звала его Туманом и подкармливала корюшкой. Кот сел, обернул лапы хвостом и посмотрел на девочку так, как смотрят учителя, когда ты не выучил урок.

— Не спится, — сказал он.

Не спросил. Сообщил.

Тая села. Сердце — нет, не екнуло, в груди просто что-то дернулось коротко, как рыба, когда ее вытягивают из воды. Говорящий кот. Ну и ладно. Ночью, если честно, чему только не поверишь.

— А почему ты говоришь? — спросила она шепотом, чтоб не разбудить бабушку за стенкой.

— Потому что ты слушаешь, — Туман зевнул, показав розовый язык. — Днем меня никто не слушает. Днем все заняты. А сейчас — сейчас самое время. Вставай. Дело есть, и дело важное.

Вот так, в ночной рубашке и бабушкиных калошах на босу ногу, Тая вышла на крыльцо.

Город лежал перед ней притихший, вымерший, красивый до немоты. Купола Кремля висели в темноте бледными пузырями. Над озером стоял туман — настоящий, не кот, — и в этом тумане плавала луна: круглая, желтоватая, чуть надкушенная с левого бока.

— Гляди на нее внимательно, — велел кот, спускаясь по ступеням. — Ничего не замечаешь?

Тая пригляделась.

Луна… дрожала. Мелко-мелко, будто ей было зябко. И свет от нее шел неровный — то плеснет ярко, то приглушится, словно кто-то дышал на свечу, не решаясь задуть.

— Она чинит, — объяснил Туман, шагая к воде. Калоши Таи шлепали следом. — Каждую ночь луна штопает над городом покрывало. Темное такое, звездчатое. Чтоб люди спали крепко и видели добрые сны. Стежок за стежком, от края до края. А сегодня обронила наперсток. Уронила прямо в Неро. И теперь колет пальцы об иглу, штопает вкривь, торопится — оттого весь Ростов и ворочается. Оттого и ты не спишь. И бабка твоя не спит, ворочается, только виду не подает.

— А мы-то тут при чем?

Кот остановился у самой кромки, где черная вода лизала мостки.

— При том, что наперсток в озере. А в озеро ночью ходят только двое: те, кому очень нужно, и те, кто ничего не боится. Ты — первое. Я — второе. Полезай в лодку.

У мостков покачивалась старая плоскодонка. Откуда взялась — бог весть; днем ее тут не было, Тая помнила точно. Но ночью, как известно, у вещей свои привычки.

Они поплыли.

Туман сидел на носу, как маленький серый капитан, и указывал лапой — левее, теперь прямо, осторожно, тут коряги. Весел не было. Лодка шла сама, тихо разрезая туман, и вода вокруг светилась — не отраженной луной, а изнутри, будто там, на глубине, кто-то зажег миллион зеленых лампадок.

— Это водоросли? — прошептала Тая.

— Это сны, — отозвался кот, не оборачиваясь. — Те, что люди недосмотрели и упустили. Они опускаются на дно и светятся. Красиво, а грустно. Не смотри долго, затянет.

Посреди озера туман расступился.

И там, на воде, стояла птица.

Большая, серо-бурая, с длинным клювом, вся в полосках, как сама ночь. Выпь. Стояла прямо на поверхности, будто на полу, не проваливаясь ни на вершок, и глядела на них желтым немигающим глазом.

— Хранительница дна, — тихо представил Туман и — Тая не поверила — слегка поклонился. — Она знает, где что лежит. Все, что когда-либо тонуло в Неро, лежит у нее в описи. Поздоровайся. Вежливо.

— Здравствуйте, — сказала Тая и, подумав, добавила: — Простите, что так поздно.

Выпь качнула головой. И заговорила — не голосом, а тем самым уханьем, глухим и низким, но Тая почему-то все поняла, как понимают во сне.

«Наперсток серебряный. Луны. Лежит под старым дубом, что утонул при царе горохе. Глубоко. Достанет только тот, кто не побоится закрыть глаза под водой».

— Я не умею нырять глубоко, — честно сказала Тая. — И вообще боюсь, когда с головой.

Выпь моргнула — впервые. Медленно опустила и подняла желтые веки.

«Тогда не ныряй телом. Ныряй тем, чем не боишься. Опусти в воду ладонь и вспомни самое теплое, что было. Наперсток идет на тепло, как рыба на свет».

Странное условие. Но чего только ночью не бывает.

Тая перегнулась через борт и опустила руку в озеро. Вода была холодной, темной, живой — она обхватила пальцы, как чужая рука. И девочка стала вспоминать.

Как бабушка гладит ее по голове шершавой ладонью. Как пахнет ее вязаная кофта — нафталином и мятой. Как летом они собирали смородину у забора, и оса села бабушке на нос, а та не согнала, боялась спугнуть Таину улыбку. Как сегодня вечером бабушка укрывала ее вторым одеялом и шептала: «Спи, ласточка, спи, я тут, рядом».

Вода под ладонью потеплела.

Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. А потом из глубины, из самой черноты, всплыл огонек — серебряный, крохотный — и лег Тае в ладонь сам, доверчиво, как замерзший котенок.

Наперсток.

Легкий, теплый, размером с наперсток же — да ведь он и был наперстком, только луны, и на нем тонкой вязью шли крохотные звезды.

— Держи крепко, — выдохнул Туман, и в голосе его впервые прорезалось что-то похожее на волнение. — Теперь — луне. Подними руку. Просто подними и не бойся.

Тая подняла ладонь к небу.

И наперсток вспорхнул. Взлетел серебряной искрой, вверх, вверх, к дрожащей желтоватой луне — и та перестала дрожать. Свет ее выровнялся, налился ровным молочным сиянием, разлился по всему озеру, по камышам, по куполам, по спящим крышам Подозерки и Окружной.

Город вздохнул.

Одним долгим, общим вздохом — так вздыхает человек, наконец-то нащупавший в подушке удобную ямку. Где-то залаяла и тут же смолкла собака. Скрипнула и затихла калитка. Выпь ухнула напоследок — теперь мягко, колыбельно — и растаяла в тумане, будто ее и не было.

— Ну вот, — сказал Туман. Лодка уже подходила к мосткам, хотя Тая не заметила, как они повернули. — Дело сделано. А теперь — самое трудное.

— Что? — сонно спросила девочка. Веки ее вдруг сделались тяжелыми, как две калоши.

— Дойти до кровати, пока не уснула на ходу.

Как она добралась до дома — Тая толком и не запомнила. Помнила прохладу крыльца под ладонью. Помнила, что калоши остались у порога, две, рядышком, носками к двери. Помнила теплое пятно — Туман, свернувшийся у нее в ногах поверх одеяла, урчащий тихонько, как далекий мотор.

А над Ростовом Великим стояла луна и штопала ночь. Стежок за стежком. Ровно, не спеша, не колясь. Покрывало ложилось на город темное, звездчатое, теплое — и под ним засыпали все: рыбаки и звонари, кошки и собаки, бабушка за стенкой и девочка Тая, которой снилось теперь что-то очень хорошее.

Что именно — она наутро не вспомнила.

Но проснулась впервые за долгое время отдохнувшей. За окном сияло озеро. На подоконнике грелся серый кот и делал вид, будто отродясь не умел говорить.

А на полу, у самой кровати, лежала крохотная серебряная искорка. Со звездочками по ободку.

Бабушка потом сказала — потеряла наперсток лет двадцать как. И вот, гляди-ка. Нашелся.

Ночь в Калязине приходит не сразу. Сначала гаснет Волга — вода делается черной, гладкой, и в ней тонут последние огни набережной. Потом замолкают дворы на улице Волжской. И только тогда, будто спохватившись, наступает тишина.

Полная. Ватная. Такая, в которой слышно, как оседает пыль.

Вера приехала три дня назад. Хоронить было уже нельзя — опоздала, поезд, работа, вечное «на следующей неделе», — но дом остался. Бабушкин дом с синими наличниками, с геранью на окне и котом Василием, который ее в упор не признавал. Смотрел так, будто она пришла воровать половики.

— Ну и смотри, — сказала ему Вера в первый вечер. — Мне тоже несладко.

Кот отвернулся.

Дом стоял почти у самой воды — если пройти через огород, мимо покосившейся баньки, мимо старой яблони, что уже лет двадцать роняет одни кислые падалицы, — открывалась Волга. А посреди Волги, прямо в воде, стояла она. Колокольня. Белая, пятиярусная, одинокая, как палец, поднятый к небу. Когда-то тут был город — Никольский собор, торговые ряды, дома. Потом пришла большая вода, все ушло на дно, а колокольню оставили. То ли не смогли снести, то ли пожалели. Стоит теперь по колено в реке и глядится в собственное отражение.

Местные к ней привыкли. Туристы фотографировали. А Вера, приезжая сюда девчонкой на лето, боялась ее до дрожи — особенно в тумане, когда колокольня будто плыла над водой, отвязавшись от дна.

В ту ночь был туман.

Она проснулась от звука. Не от шума — именно от звука, одинокого, круглого, тяжелого, который прокатился над водой и вошел в стены дома, как входит в тесто дрожжевая опара — медленно, неотвратимо, изнутри.

Колокол.

Вера села на кровати. Часы показывали без одной минуты час. За окном молоко — плотное, белое, ни зги. И снова: боммм. Долгий, низкий, старый.

Бред. Колоколов там нет уже лет девяносто. Она это знала точно; бабушка рассказывала, как их снимали, как один сорвался и ушел под лед.

Боммм.

Василий сидел на подоконнике и смотрел в туман. Хвост подрагивал. И вдруг — Вера могла бы поклясться — кот проговорил, не поворачивая головы, скучным таким, домашним голосом:

— Ну наконец-то проснулась. Я думал, ты его до утра проспишь.

Вера не закричала. Странно, но не закричала. Может, оттого что была слишком сонной для страха. А может, оттого что голос был до того будничным, что спорить с ним казалось глупым.

— Ты… разговариваешь.

— Раз в году. В эту ночь. Когда туман и колокол. — Кот наконец обернулся, и глаза его в темноте были как две капли расплавленного янтаря. — Твоя бабка каждый год выходила на воду. А теперь ее нет. И некому петь.

— Петь? Кому?

— Городу. Тому, что под водой. — Василий спрыгнул на пол, мягко, без звука. — Он не умер, Вера. Он спит. И спит хорошо, пока ему поют колыбельную. А без колыбельной — ворочается. Слышишь, как бьет? Это он ворочается. Ему снится, что вода уходит и можно вставать. А вставать нельзя. Утонет тогда все живое, что теперь наверху. И этот дом. И огород. И я, между прочим.

За окном ударило снова — и теперь Вера расслышала: в этом звуке была тоска. Огромная, донная, как у того, кто девяносто лет ждет, что за ним придут.

— Я не знаю никакой колыбельной, — прошептала она.

— Знаешь. Просто забыла. — Кот пошел к двери. — Одевайся. Лодка на месте.

Лодка была старой бабушкиной плоскодонкой, и весла лежали в ней, обмотанные тряпьем, чтобы не скрипели в уключинах. Туман стоял такой, что берег исчез сразу, стоило оттолкнуться. Только вода — черная, тихая — да Василий на носу, серым сфинксом.

Вера гребла на звук.

Боммм. Ближе. Боммм. Еще.

И вот из молока проступила она — колокольня, огромная, белая, мокрая понизу. Вблизи от нее веяло холодом старого камня и чем-то еще: ладаном? речной травой? временем? Вера завела лодку под самый ярус, туда, где черным зевом открывался проем. И увидела: там, наверху, в тумане, качался колокол. Настоящий. Тяжелый. Хотя никакого колокола там быть не могло.

На балке сидела галка. Обыкновенная серошеяя галка — и смотрела на Веру одним глазом, круглым и умным.

— Опоздала, — сказала галка сварливо. — На целый год опоздала. Он уже до третьего сна дошел, а после третьего не удержишь.

— Я не умею. Я правда не помню, — Вера чуть не заплакала. — Бабушка пела, а я не запоминала, я все думала — потом, успеется…

— «Потом», — передразнила галка. — Все вы так. Ну пой хоть что-нибудь. Он не слова слушает. Он голос слушает. Родной.

Боммм — и колокольня дрогнула, и по воде пошла крупная дрожь, и Вере показалось, что где-то там, внизу, в черной глуби, что-то шевельнулось. Большое. Целый город, поворачивающийся на другой бок.

И тогда она запела.

Сначала — просто первое, что пришло. Ерунду, детскую, «баю-баюшки». Голос дрожал, срывался, было стыдно. Но она пела — и вдруг, откуда-то из самого дна памяти, из тех давних летних вечеров, когда бабушкина рука лежала на ее волосах, всплыли слова. Свои. Странные, старые, не из книжки — про то, как «спи, городок, под водою мягко, спит колоколенка, спит рыбак, спит на дне колокол, спит и яблонька, спи и ты, мое, до утра, до утра…»

Откуда она их знала — бог весть. Но знала. Каждое.

И колокол замер.

Последний удар растаял в тумане, не оборвавшись — просто истончился, как дым, как выдох. Вода успокоилась. И снизу, из-под лодки, поднялось тепло — тихое, ровное, будто вздохнул кто-то во сне и улыбнулся. Вера пела все тише, тише, и уже сама почти спала, покачиваясь, и Василий мурлыкал в такт, и галка склонила голову под крыло.

— Ну вот, — сказала галка сонно. — До четвертого сна дотянула. Молодец. Приходи через год.

— А если я забуду? Если опять не приеду?

— Не забудешь. — Кот потянулся. — Ты теперь ее голосом поешь. Это не забывается.

Обратно лодка шла сама. Туман расступался, как занавес, и на востоке — там, где Волга уходит за поворот, к далеким колокольням Углича, — небо чуть посветлело. Не рассвет еще. Так, обещание рассвета.

Дома пахло геранью и остывшей печкой.

Вера легла не раздеваясь, и последнее, что услышала, — как Василий, обыкновенный уже, немой кот, устраивается у нее в ногах и вздыхает совсем по-человечески.

Она проспала до полудня. Впервые за три дня — без снов, глубоко, до самого дна.

А когда встала — на столе лежал бабушкин старый песенник, раскрытый на нужной странице. Хотя Вера точно помнила, что вчера его там не было. И что вообще не знала, где он лежит.

Она прожила в Калязине до осени. Потом уехала — работа, город, все как у людей. Но каждый год, в конце июля, когда над Волгой встает первый плотный туман, она садится на поезд и едет к синим наличникам. К коту. К одинокой белой колокольне посреди воды.

Петь колыбельную городу, который спит.

И хорошо спит.

Ночь в Изборске пахнет мокрым камнем и мятой.

Если выйти за крепостную стену — за ту самую, приземистую, поросшую лишайником башню Луковку, — и пойти вниз по тропе к Городищенскому озеру, то в темноте услышишь воду. Двенадцать струй бьют прямо из горы, из зеленого бархатного мха, и падают вниз, в каменные желобки, и звенят. Их зовут Словенскими ключами. Двенадцать апостолов. А местные, вроде Настиной бабки, говорили короче: ключи. Просто ключи.

В ту ночь Настя не спала.

Опять.

Третью неделю сон обходил бабкин дом на Печорской стороной — будто перепутал улицу, свернул не туда, ушел к соседям. Настя приехала сюда в конце августа, после того как в городе все разом кончилось: работа, съемная квартира, человек, с которым думала прожить жизнь. Дом достался ей от бабы Груни. Пустой, скрипучий, пахнущий сухими травами и печной глиной. Она лежала под лоскутным одеялом, слушала, как где-то в стене ходит время — тик, тик, тик, — и считала. Не овец. Трещины на потолке. Дошла до сорока и сбилась.

А потом на подоконник сел кот.

Мокрый, серый, с одним рваным ухом, будто кто-то откусил половину в давней драке. Он сел, обмотал лапы хвостом и уставился на нее желтыми глазами. И сказал — спокойно, чуть хрипло, как сосед через забор:

— Ты слышишь? Их стало одиннадцать.

Настя не испугалась. Странно, да? Но в час ночи, когда не спишь три недели, говорящий кот кажется вещью почти будничной. Мало ли. Может, она все-таки заснула и не заметила.

— Кого одиннадцать? — спросила она в потолок.

— Ключей. Один замолчал. — Кот повел рваным ухом. — Вставай. Обувайся. И бабкин платок возьми, ночь сырая.

Они вышли.

Вот тут и начинается то, чему Настя потом не могла подобрать слов.

Изборск ночью — не тот, что днем. Днем это открытки: белая крепость на Жеравьей горе, туристы с термосами, лоток с медовухой у ворот, экскурсовод в желтой ветровке рассказывает про Трувора и его курган. А ночью город будто снимает лицо и надевает другое — старше на тысячу лет. Никольский собор внутри крепости стоял черной глыбой, и над ним висела луна — полная, желтая, как круг сыра, забытый на столе. Туман полз от озера вверх по тропе, лизал камни, обтекал Настины ноги. Пахло тиной, крапивой и почему-то — свежим хлебом, хотя пекарня в такой час, ясное дело, спала.

Кот шел впереди. Оборачивался. Ждал.

У ключей их встретила цапля.

Белая, длинноногая, ростом Насте по грудь, она стояла на одном плоском камне посреди ручья — и в лунном свете казалась не птицей, а старухой в белом, которая нагнулась над водой да так и застыла. Она подняла голову. Глаз у нее был круглый, темный, умный.

— Привела, — сказала цапля коту. Голос у нее был как у учительницы, что сорок лет проработала в школе и всех видит насквозь. — Ну здравствуй, Груни внучка.

— Вы знали бабушку?

— Я всех тут знаю. — Цапля переступила с ноги на ногу. — Слушай воду. Слышишь?

Настя прислушалась.

Одиннадцать струй звенели. Каждая по-своему: одна тонко, как комариная песня, другая гулко, как из глубины колодца, третья — переливом, будто кто перебирал стеклянные бусины. Голоса сплетались, и получалась не музыка даже, а разговор. Долгий, тихий, ласковый. Разговор, который вода вела сама с собой много-много веков.

А в середине — дыра. Провал. Молчание.

Один ключ не пел.

— Двенадцатый, — сказала цапля. — Крайний, у самого корня горы. Замолчал позавчера. А знаешь, что бывает, когда ключ молчит?

Настя мотнула головой.

— Люди перестают спать, — тихо сказал кот. — Ключи, они ведь не воду дают. То есть воду тоже. Но по ночам они забирают у людей все, что днем накопилось — обиды, недосказанное, тяжелое. Уносят в озеро, к лебедям, а те носят это на крыльях, пока не растает. Один ключ замолчал — и одному человеку в Изборске стало некуда деть свое. Вот он и не спит.

Настя сглотнула.

— Этот человек — я?

— Может, ты. — Цапля наклонила голову набок. — А может, и не совсем. Хочешь вернуть ему голос?

— Хочу.

— Тогда слушай. Ключ молчит не просто так. В него что-то упало и легло на дно, на самый исток, и заткнуло горло горе. Спустись к нему. Достань. Только рукой не лезь — вода там памятливая, ухватит и не отпустит. Позови воду по имени, и она сама отдаст.

— По какому имени? — растерялась Настя. — Я не знаю ее имени.

— Знаешь, — сказала цапля. — Ты его каждую ночь про себя повторяешь. То имя, что тебе тяжелее всего произнести вслух.

И улетела. Просто взмахнула широкими крыльями — раз, два — и растворилась в тумане, оставив после себя круги на черной воде.

Настя пошла вдоль ручья вниз. Кот трусил рядом, задевая ее ногу мокрым боком.

Двенадцатый ключ она нашла у корня горы, там, где мох свисал зелеными бородами и с него капало. Каменная чаша. Вода в ней стояла неподвижно — черная, глухая, мертвая. Не пела. Даже не журчала.

Настя встала на колени в холодную грязь. Наклонилась. В черной воде отразилась луна — и ее собственное лицо, бледное, с кругами под глазами, чужое.

— Ну, — сказал кот. — Зови.

И Настя поняла, какое имя.

Не имя того человека, из-за которого все кончилось. Нет. Другое. Свое собственное — то, которым ее звала баба Груня, когда Настя была маленькой и приезжала сюда на лето. Настена. Настенка. Так ее больше никто не звал уже лет двадцать. И как-то так вышло, что за все эти годы, за работой, за городом, за взрослой суетой она это имя потеряла. Забыла, что была когда-то той девчонкой, что бегала босиком к ключам и не боялась ни темноты, ни воды, ни завтрашнего дня.

— Настенка, — сказала она воде. Тихо. И потом громче: — Настена. Это я. Я вернулась.

Вода в чаше вздрогнула.

Пошла кругами.

И вытолкнула на поверхность — медленно, будто нехотя, — маленький предмет. Настя протянула ладонь, и вода сама положила в нее находку. Холодную, гладкую.

Пуговица.

Обычная перламутровая пуговица от старой кофты. Настя узнала ее сразу — такие были на бабушкиной вязаной кофте, той самой, серо-голубой, в которой баба Груня всегда провожала ее на автобус. «Приезжай, Настенка. Слышишь? Приезжай, не забывай меня».

А она не приехала. Ни разу за последние семь лет. Даже на похороны опоздала — поезд, пробки, вечно что-то. И это невысказанное, непрощенное самой себе так и лежало на дне, тяжелое, как камень, — и затыкало ей горло. И горло ключу.

Настя заплакала. Некрасиво, взахлеб, как в детстве.

И — странное дело — сразу стало легче.

В ту же секунду двенадцатый ключ запел.

Сначала робко, будто прочищая горло. Потом чище, звонче — и влился в общий хор, и хор наконец сомкнулся, стал целым, круглым, без единой прорехи. Двенадцать голосов. Двенадцать струй. И вода понесла Настину тяжесть вниз, к озеру, где на черной глади белыми лодочками спали лебеди — и один из них во сне расправил крыло, принимая ношу.

— Пуговицу оставь себе, — сказал кот. — Это теперь твое. На память, а не в тягость. Разница есть.

Настя зажала пуговицу в кулаке.

— А ты кто? — спросила она. — И цапля? Вы кто вообще?

Кот зевнул, показав розовый язык.

— Да так. Приглядываем. Груня твоя тоже, бывало, к ключам ходила по ночам, когда на душе тяжело было. Мы ее знали. Хорошая была старуха. Тебя все ждала. — Он потерся рваным ухом о Настину руку. — Иди спать, Настена. Теперь заснешь.

Обратно она шла как во сне. Туман расступался перед ней, луна светила в спину, и крепость на горе провожала ее темными окнами бойниц — уже не страшная, а своя, домашняя. У калитки кот остановился.

— Дальше не пойду. Дела. — И, помолчав: — Ты приезжай сюда. Не на лето — насовсем. Дом пустой стоять не любит. И ключам одиноко без человека.

Настя обернулась — сказать спасибо.

Но кота уже не было. Только на мокрой траве у калитки таяли маленькие следы, будто их и не бывало.

Она вошла в дом. Легла под лоскутное одеяло, не раздеваясь. Пуговицу положила на подоконник — рядом с луной.

И уснула.

Впервые за три недели — сразу, глубоко, без снов и без страха, как в детстве, когда за стеной ходила бабушка и что-то тихо напевала, и весь мир был теплый, надежный, вечный.

А за окном пели двенадцать ключей.

Все двенадцать.

Наутро она осталась. Написала городу, что не вернется. Повесила бабушкину серо-голубую кофту на гвоздь у печки — с одной перламутровой пуговицей, той самой. И каждую ночь, засыпая, слышала воду.

Говорят, если приехать в Изборск и спуститься к Словенским ключам, там иногда сидит серый кот с рваным ухом. Смотрит на воду желтыми глазами. Ждет кого-то.

Может, вас.

В Плесе туман приходит с Волги ближе к полуночи. Снизу, от воды. Будто река устала за день таскать баржи да отражать чужие окна и решила наконец выдохнуть — тихо, длинно — на озябший, крутой свой берег.

Вера не спала.

Она лежала на бабушкиной кровати — высокой, с шишечками на спинках, с периной, в которой тонешь, как в сугробе, — и слушала. Ходики на стене отсчитывали что-то свое, упрямое. За окном на улице Луначарского фонарь качался на ветру и мазал желтым по потолку: туда-сюда, туда-сюда. Дом стоял на горе. Внизу лежал город, весь в вате, и только колокольня Воскресенской церкви торчала из тумана — темная, острая, как палец, поднятый к небу: тише, мол.

Вера пыталась вспомнить песню.

Слова-то остались. "Баю-баюшки, придет серенький волчок" — все знают. Но был еще один мотив, бабушкин, который она нигде больше не слышала. Тягучий такой. С провалом в середине, где голос будто оступался — и подхватывался снова. Вера искала его в себе, шарила по памяти, как в темном ящике комода. Пусто. Голос бабушкин помнила. А напев — выветрился. Испарился. Ушел, как уходит из чашки тепло, — незаметно, а потом хвать, и уже холодная.

Бабушка Нюра спала за стенкой. Тихо. По-стариковски бережно спала — так спят, когда уже привыкли беречь себя ото всего, даже ото сна.

— Ну что ты вертишься. Идем, — сказал кот.

Он сидел на подоконнике. Тихон. Огромный, дымчатый, с одним драным ухом — бабушка подобрала его года три назад у чайной на набережной, тощего, злого. Теперь-то отъелся, важный стал, как купец второй гильдии.

Вера не удивилась. Ночью в Плесе удивляться нечему — тут дома двести лет стоят, тут по этим горбатым улочкам сам Левитан ходил с этюдником да сотни людей до него, и все они куда-то делись, а туман остался. Раз кот говорит — значит, время такое.

— Куда?

— На перевоз. Одевайся теплее. У воды знобит.

Она натянула бабушкин платок, старые валенки в сенях, вышла.

Мир снаружи был вычеркнут.

Знакомая дорога вниз — та, по которой она сто раз бегала за молоком к тете Гале, мимо голубого домика с резными наличниками, мимо колодца, — эта дорога исчезла. Была тропа. Была молочная взвесь по пояс. И был Тихон, черной запятой скользивший впереди; хвост торчком, как знамя. Вера шла за хвостом.

Спускались долго. Дольше, чем надо бы. Плес маленький — от горы до Волги пять минут ленивым шагом, — но туман растянул эти минуты, разлил их, как разливают варенье по банкам: медленно, чтоб не пролить.

И вот — вода.

Набережная. Та самая, где летом торгуют копченым лещом и где скамейки все в чьих-то инициалах. Только сейчас скамеек не было видно. Была черная гладь Волги, и над ней стоял туман, а по туману — Вера замерла — плыли огоньки.

Сотни.

Маленькие, теплые. Как свечки в бумажных корабликах. Они не отражались в воде — они были над водой, чуть выше, в самом тумане, и качались, и дышали, и от них шел тихий-тихий звон. Будто кто-то очень далеко перебирает ложечкой в стакане.

— Что это? — шепотом.

— Сны, — сказал кот. Сел, обернул лапы хвостом. — Которые люди досмотреть не успели. Или потеряли. Забыли под утро, стряхнули с себя, как воду. Они все сюда стекаются. Река их держит до срока.

От берега отделилась лодка.

Плоскодонка, старая, смоленая. И в ней — человек. Стоял, отталкивался шестом. Не разобрать было лица под низкой шапкой; борода седая, руки большие, спокойные. Плечи как у того, кто всю жизнь что-то перевозит с берега на берег и давно перестал спрашивать зачем.

Лодка ткнулась в отмель у Вериных ног.

— Здравствуй, — сказал перевозчик. Голос глухой, будто из-под воды. — За песней пришла?

У Веры в груди что-то дернулось — как рыба на крючке, коротко.

— Откуда вы...

— Ко мне за другим не ходят. — Он не улыбнулся, но морщины у глаз собрались добрые. — Все теряют одно и то же, девочка. Не вещи. Вещи-то бог с ними. Люди теряют то, что нельзя потрогать: голос матери, запах давнего лета, свою же собственную песенку. Оно и утекает — сюда. Садись.

Вера ступила в лодку. Качнуло. Тихон прыгнул следом, устроился на носу, как маленький капитан.

И они поплыли в туман.

Огоньки расступались перед лодкой и снова смыкались за кормой. Вблизи Вера увидела: каждый — не свечка. Каждый — крохотный, свернутый листок света, и внутри что-то шевелится. В одном — кусочек синего моря, которого хозяин, поди, никогда наяву и не видел. В другом — чей-то смех. В третьем — рука, гладящая по волосам, и все, больше ничего, просто рука.

— Твоя где-то тут, — сказал перевозчик. — Но я не найду. Их тыщи. Я вожу, я не ищу. Искать тебе.

— Как?

— А как свое узнают? Не глазами. — Он опустил шест. Лодка встала. — Позови. Тихонько. Оно откликнется — свое-то на свой голос всегда идет.

Вера растерялась.

Позвать. Легко сказать. Она же и потому сюда попала, что не помнит — ни ноты. Как позвать то, чего не помнишь? Она открыла рот. Закрыла. Огоньки качались, ждали. Волга внизу дышала — черная, огромная, терпеливая.

И тогда Вера перестала вспоминать.

Просто закрыла глаза. Перестала лезть в тот пустой ящик комода, шарить, злиться. Вместо этого подумала о бабушке. О ее руках в муке. О том, как пахло от подушки — валерьянкой и немножко печкой. О том, как темнело за окном, а бабушка садилась на край кровати, тяжело так, кряхтя, и клала прохладную ладонь Вере на лоб.

И горло само.

Само, без спросу, выпустило звук. Один. Тягучий, кривоватый, ни на что не похожий. Не мелодия даже — так, зацепка. Но в этом звуке был тот самый провал в середине, где голос оступается и подхватывается снова.

Далеко в тумане один огонек вздрогнул.

Отделился от прочих. Поплыл к лодке — сначала нехотя, потом быстрее, быстрее, будто узнал, будто соскучился. Подлетел, ткнулся Вере в ладони — теплый, живой, как только что вылупившийся цыпленок.

И запел.

Бабушкиным голосом. Тем самым напевом — целиком, от первой ноты до последней, с провалом посередине и все. Вера сидела в лодке посреди черной Волги, держала в горстях поющий свет и ревела в три ручья, и ей было так хорошо, как не было давно; так хорошо бывает только когда возвращается то, что считал потерянным навсегда.

— Ну вот, — сказал перевозчик. И взялся за шест. — Держи крепче. И это — не потеряй больше. Такое дважды редко возвращают.

— А как не потерять?

— Пой, — сказал он просто. — Что не поется — то и теряется. Пой ее кому-нибудь. Хоть коту.

Тихон на носу фыркнул. Но, кажется, был не против.

Обратно доплыли скоро.

Берег вынырнул из тумана — знакомый, родной, со скамейками в инициалах. Вера ступила на песок. Обернулась поблагодарить — а лодки уже не было. Ни лодки, ни перевозчика. Только огоньки вдалеке качались над водой, чужие сны, и звенели тихонько, ждали своих хозяев.

Вверх по горе идти было легко.

Туман редел, отступал к реке, будто и его клонило в сон. Фонарь на Луначарского все качался. Дом стоял, теплый, темный. Вера вошла, разулась в сенях, прокралась к себе — а бабушка Нюра во сне пошевелилась, вздохнула и вдруг, не просыпаясь, чуть слышно напела: две ноты. Те самые.

Значит, у нее-то не выветрилось. Значит, было куда возвращаться.

Вера легла. Перина приняла ее, как теплая ладонь. Поющий огонек она отпустила — и он растворился, ушел в нее, улегся где-то под сердцем и затих. Теперь не потеряется. Теперь она знает.

В окне светало — далеко, за Волгой, робко.

Тихон запрыгнул на кровать, потоптался, привалился теплым боком.

— Спой, — буркнул. — Раз обещала.

И Вера спела. Ему, коту, шепотом, чтоб не разбудить бабушку. Мотив шел ровно, без запинки, будто и не терялся никогда. А кот слушал, жмурился и урчал, и урчание его было как далекий звон ложечки в стакане — тот самый, туманный, с той стороны.

За окном вставало утро.

А в доме на горе спали трое: старая женщина, девочка и кот. И одна маленькая песенка, которой теперь было где жить.

Ночь в Вологде пахнет мокрым тесом и остывающими печами. На улице Засодимского спят деревянные дома — те самые, с резными наличниками, будто кто-то обвязал окна белым кружевом да так и оставил до утра.

Яшка не спал.

Лежал на бабкиной высокой кровати, под периной, что дышала пылью и лавандой, слушал, как половица под ходиками охает при каждом качке маятника, и считал не овец — трещины на потолке. Сорок восемь. Или сорок девять — сбился. На пятидесятой в окно кто-то поскребся.

Серый кот сидел на карнизе, за стеклом. Морда широкая, как валенок, а глаза — две мутные луны в тумане. Он посмотрел на мальчика и — честное слово — покачал головой. Мол, чего разлегся-то. Луна ведь сбежала.

— Какая еще луна, — прошептал Яшка. И только тут заметил.

За окном стояла тьма без единой тени. Не та ночь, что бывает в городе, где всегда где-нибудь горит фонарь или отсвечивает река. А глухая, ватная, будто кто-то накрыл Вологду огромной шапкой. Софийский собор на том берегу пропал. Набережную слизнуло. Даже туман — и тот не светился, потому что светиться ему было нечем.

Кот толкнул раму лапой. Рама, конечно, открылась — а как иначе.

— Ты идешь или ты спишь? — спросил он. Голос у него был скрипучий, простуженный, как несмазанная дверь. — Хотя ты не спишь. В том-то и беда. Никто нынче не спит на Засодимского, на Ленинградской не спят, и на Гоголя тоже. Потому что окнам нечем ловить сон. Луна была — и нету.

Яшка натянул валенки на босу ногу (бабкины, велики, ну и ладно), накинул тулупчик прямо на рубаху и полез в окно. Восьми лет отроду это делаешь без всякого страха — это потом, годам к тридцати, начинаешь бояться сквозняков да чужих слов.

На улице стоял холод. Не колючий — мягкий, влажный, октябрьский. Он ложился на плечи, как большая кошка, и от него хотелось не бежать, а зевать.

— Меня Валенок звать, — сообщил кот, шагая впереди по деревянным мосткам. — Не смейся. Дали имя — ношу. А тебя как?

— Яшка.

— Тоже не подарок, — согласился кот. — Ну, пошли.

Они шли по спящему городу, и Яшка вдруг понял, отчего все дома здесь в кружеве. Наличники. Резные, беленые, с петухами, с солнышками, с завитушками, которым и названия нет. Он тысячу раз ходил тут днем и не задумывался. А сейчас видел: каждое окно ловит свет. Точнее — ловило бы, будь ему что ловить.

— Наличник — это сеть, — объяснял Валенок, не оборачиваясь. — Днем — просто узор, красота на потеху бабам. А ночью в него луна цедится, как молоко сквозь марлю. Сцедится, соберется — и течет в дом тихим сном. Оттого вологодские спят крепче всех на свете. Спали.

— А куда луна делась?

Кот остановился у черной реки. Вода не блестела — стояла густая, как деготь.

— Утопла, — сказал он просто. — Старая стала, тяжелая. Каждую ночь ходит по небу тыщу лет — устанешь. Оступилась о колокольню да и бухнулась в Вологду-реку. Лежит теперь на дне, отдыхает. А без нее — сам видишь.

Яшка глядел в воду и не видел дна. Только где-то там, глубоко-глубоко, теплился бледный кружок. Как монетка на дне колодца.

— Так надо достать!

— Достать, — фыркнул Валенок. — Умный. Из воды луну руками не берут — расплещешь. Тут другое надобно. Идем к Никодиму. Он один знает.

Никодим жил в доме, что клонился к земле, будто прислушивался. Окна — без единого наличника, голые. Странно для Вологды. Внутри пахло стружкой, олифой и тем особым запахом старого дерева, который ни с чем не спутаешь; в углу горела лучина — не лампа, не свеча, а настоящая лучина, будто век на дворе не тот.

Сам Никодим был стар. Так стар, что борода его, кажется, уже не росла, а просто была всегда. Он резал что-то маленькое, и стружка вилась из-под ножа тонкими локонами.

— Луну, значит, ловить пришли, — сказал он, не поднимая глаз. — Знаю, знаю. Полгорода не спит. Дите вон привел. Правильно. Взрослый не сдюжит — он же все знает, а знать тут нечего, тут чуять надо.

Он отложил нож.

— Наличник нужен новый. Особый. Чтоб луну со дна поднять — не силой, а лаской. Позвать ее, как кошку зовут: кис-кис, иди сюда, дуреха. Вырежу я раму. А узор на ней — твой. Скажи мне, Яшка, три вещи, от которых спится сладко. Не то, что в книжках пишут. Твое. Настоящее.

Яшка задумался. И это, пожалуй, было самое трудное за всю ночь — труднее, чем в окно лезть.

— Первое... — он зажмурился. — Когда бабушка печку топит, и дрова трещат, и от нее жаром пышет, а за окном дождь.

Нож Никодима сам собой пошел по дереву. Из-под лезвия проступила печка — крохотная, с завитком дыма.

— Второе?

— Когда мама раньше пела. Не помню слова. Помню, что тихо очень и не страшно ничего.

На раме родилась птица с раскрытым клювом. Никодим молчал; резал.

— И третье, — сказал Яшка совсем шепотом. — Когда просыпаешься ночью, а тебе не одиноко. Потому что рядом кто-то дышит. Хоть кот. Хоть кто.

Валенок на печи громко, показно замурлыкал.

Нож остановился. Наличник был готов — белый, легкий, с печкой, с птицей и с котом, свернувшимся в самом углу.

— Неси к реке, — сказал старик. — И держи над водой. Только не проси ее. Не приказывай. Просто держи и думай про эти три штуки. Луна — она на тепло идет. Всегда шла.

Они вернулись к черной воде. Яшка встал на самый край мостков, кот держал его за полу тулупа зубами (на всякий случай), и мальчик опустил наличник низко-низко над рекой.

И стал думать.

Про печку. Про дождь по стеклу. Про песню без слов. Про то, как хорошо, когда рядом дышат.

Сначала — ничего.

Потом бледный кружок на дне дрогнул. Качнулся. И медленно, как всплывает сонная рыба, пошел вверх — сквозь темную толщу, все ярче, все круглее. Вода расступалась перед ним без единого всплеска. Луна поднялась к самой поверхности, глянула на резной наличник, на печку, на птицу, на кота — узнала, видно, что-то родное — и потекла вверх, сквозь узор, будто сквозь марлю. Тонкой светящейся струйкой. В небо.

Там она собралась. Округлилась. Повисла над Софийским собором, как ей и положено, — усталая, чуть щербатая, но своя.

И Вологда вздохнула.

В каждом окне на Засодимского засветилось кружево наличников — заработала старая сеть, зацедился сон, потек в дома тихим молоком. Где-то заскрипела кровать, где-то причмокнул во сне ребенок, где-то бабка натянула повыше одеяло.

— Ну вот, — сказал Валенок, отпуская тулуп. — Теперь спать можно. Всем можно.

Яшка зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть.

Обратно он почти не помнил дороги. Мостки, кружевные окна, туман — теперь светящийся, молочный, живой. Кот довел его до бабкиного дома, подсадил в окно лапой в спину.

— А ты? — спросил Яшка уже из-под перины.

— А я по крышам. Проверю, все ли уснули. Работа такая. — Валенок вспрыгнул на карниз. — Спи, Яшка. И знаешь... хорошие три вещи ты назвал. Правильные.

Мальчик хотел ответить, но не успел — сон уже цедился в комнату сквозь новый наличник (Никодим, оказывается, еще ночью навесил его на бабкино окно, а когда успел — бог весть). Печка на резьбе будто теплела. Птица будто пела. Кот в углу узора спал.

А настоящий Валенок сидел на коньке крыши, глядел на воротившуюся луну и тихо, для одного себя, мурлыкал что-то без слов.

Похожее на песню.

Похожее на ту самую, от которой не страшно ничего.

Утром Яшка проснулся поздно. За окном моросил дождь, бабушка топила печь, и дрова трещали. Он лежал и улыбался. А на подоконнике, снаружи, мокли три серых кошачьих следа — вели от окна к краю и обрывались. Будто кто-то шагнул с крыши прямо в небо. И не вернулся. Или вернется — следующей ночью, когда луна опять устанет.

Каргополь спит.

По-северному, обстоятельно — так, что даже собаки не лают, боятся спугнуть эту густую, как топленое молоко, тишину, что легла на Соборную площадь, на белые купола Христорождественского собора, на кривую улочку, сбегающую к реке. Июль. Ночь тут ненастоящая — так, сумерки, разбавленные светом, будто кто-то плеснул в черную краску горсть сметаны. Небо не темнеет до конца. Оно раздумывает.

Варе восемь.

Она лежит на печи у бабушки Онеги — так зовут бабушку, честное слово, Онега, как река, — и не спит. За стеной, в мастерской, что-то поскрипывает. Глина, думает девочка. Глина сохнет и разговаривает. Днем бабушка лепит игрушки — тех самых каргопольских коньков, баб с корзинами, бородатых мужиков, — а потом обжигает их в печи и расписывает. Синие крестики. Красные ромбы. Солнышки с лучами во все стороны.

Пахнет глиной, мятой и старым деревом. Хорошо пахнет.

И вот в окно — упала звезда.

Не так, как в книжках, красиво и издалека. А по-настоящему, нахально: чиркнула по небу, пронеслась над огородами, над баней, и — плюх! — прямо в Онегу-реку. Зашипело. Погасло. И река, которая только что лежала гладкая, как зеркало, вдруг пошла кругами, будто ей за шиворот кинули уголек.

Варя села.

На подоконнике кто-то кашлянул.

Это был Полкан. Глиняный. Полконя-получеловек, с бородой лопатой и грозными бровями, — бабушка вылепила его вчера и поставила сохнуть. Днем он был просто игрушкой. А сейчас переступал копытцами по деревянному подоконнику, разминался и смотрел на Варю сердито.

— Ну что расселась, — сказал он. Голос у него был хриплый, как у простуженного деда. — Звезду ронять — это тебе не блины печь. Роняют, а обратно кто вешать будет? Пушкин?

— Я не роняла, — прошептала Варя.

— Все так говорят.

Он спрыгнул на пол. Тюк. Еще тюк. И пошел к двери, цокая, — маленький, с ладонь, а важный, как воевода.

— Одевайся, — бросил через плечо. — Босиком по росе — застудишься, а мне потом бабка твоя голову оторвет. Метафорически. У меня и шеи-то толком нет.

Варя натянула платье. Сунула ноги в резиновые сапоги — большие, отцовы. И вышла следом.

Двор.

Мокрая крапива у забора светилась. Не блестела — именно светилась, тихо, зеленовато, будто под каждым листом кто-то держал свечку. И весь Каргополь стал другим. Не спящим — а притаившимся. Из-под крыльца на них глянула кошка, соседская, рыжая Муська; глаза ее горели два уголька, но она не мяукнула, только повела ухом. Кошки в такую ночь знают больше людей и молчат из вежливости.

— Как же мы ее достанем, — сказала Варя. — Звезду. Она в реке.

— Мы — никак. Река достанет. Если попросим по-человечески. — Полкан фыркнул. — Хотя какое там по-человечески, ты и есть человек, а толку.

Они пошли к реке.

По улице Ленина, мимо темных изб с резными наличниками, мимо колонки, с которой капало, — кап, кап, отсчитывая что-то свое. Луна выпуталась наконец из облаков и легла на дорогу серебряной половицей. И по этой половице они и шли: девочка в отцовых сапогах и глиняный конек ей по колено.

А за ними — Варя оглянулась и ахнула — тянулась вся бабушкина мастерская. Бабы с коромыслами. Бородатые мужики. Кони, олешки, медведь с гармошкой. Целый глиняный народец сыпался с крыльца и катился следом, поскрипывая, попискивая, — маленькое войско в синих крестиках и красных ромбах.

— Провожают, — буркнул Полкан. — Родня все-таки. Обожженные в одной печи.

Онега лежала широкая и черная.

Туман стоял над ней по пояс — не поднимался, не опускался, просто висел, как будто река дышала и выдох застыл. Где-то на середине, под водой, тлело пятнышко. Тускло-золотое. Звезда.

Полкан подошел к самой кромке, где вода лизала гальку, и стукнул копытом.

— Онега! — позвал он. — Матушка. Отдай звезду. Не твоя.

Вода молчала.

Потом — медленно — из тумана поднялось лицо. Не страшное. Женское, спокойное, сотканное из тумана и лунного света, с волосами из водорослей и струй. Река смотрела на них без злобы. Устало смотрела, как смотрят на детей, которые прибежали не вовремя.

— Звезда упала ко мне, — сказала река, и голос ее был как шум переката. — Значит, моя. Что упало — то мое, таков закон низин.

— А небу теперь темно, — тихо сказала Варя.

Река перевела глаза на нее. Долго молчала.

— Небу, — повторила она. — А ты знаешь, девочка, каково это — быть темной? Я вот триста лет теку в темноте. Никто не спрашивал, каково мне. А тут одна звездочка ко дну легла — и уж переполох. — Туманное лицо качнулось. — Ладно. Отдам. Но за загадку. Отгадаешь — бери. Нет — оставайся у меня, будешь мне сказки на дне рассказывать, мне скучно.

Полкан дернулся:

— Э, э, так не пойдет, ребенок при чем...

— Пусть, — сказала Варя. — Спрашивай.

Река улыбнулась — по воде пошла рябь.

— Слушай. У меня есть, но это не мое. Я его несу, но не держу. Оно во мне, но я его не вижу. Что это?

Тишина.

Варя думала. Туман холодил щеки. Глиняный народец за спиной затих — ни писка. Полкан открыл было рот подсказать, но река цыкнула на него струей, и он захлопнулся.

Вода. Отражение? Нет. Рыба? Несет, держит... Что река несет, но не держит, что в ней есть, а она не видит?

И тут Варя посмотрела вниз. В черной воде у самых ее ног дрожало отражение неба. Все — до последней звездочки. Кроме одной дырки, там, где не хватало упавшей.

— Небо, — сказала Варя. — Ты несешь в себе небо. Оно в тебе отражается, но ты его не видишь — ты же сама вода, тебе не поднять глаз наверх. Ты несешь небо и не держишь его. Это небо.

Река замерла.

А потом — засмеялась. По-настоящему, всей водой, так что волна плеснула Варе на сапоги, и туман рассыпался серебряной пылью.

— Умница, — сказала Онега. — Триста лет несу и не знала, что во мне. Спасибо, что сказала. За это — держи.

Со дна поднялся золотой пузырь. Медленно всплыл, лопнул на поверхности — и в ладонь Полкана легла звезда. Теплая, живая, с булавочную головку, но от нее стало светло, как днем.

— Домой ее, — прохрипел конек. — Живо. Пока не остыла.

Как они возвращали звезду на небо — Варя потом и не могла толком вспомнить.

Помнила только, что Полкан вырос. Стал большим, настоящим конем с человечьим лицом, и она сидела у него на спине, вцепившись в глиняную гриву, а он бил копытами по туману, как по ступеням, и они поднимались — выше бань, выше собора, выше луны. Ветер был теплый и пах глиной. Внизу лежал Каргополь — горсть спичечных домиков вдоль серебряной реки. И глиняный народец махал им снизу коромыслами.

Звезду вставили на место.

Щелк — как пуговку. Дырка в небе закрылась, и все небо облегченно вздохнуло и засияло ровно.

— Ну вот, — сказал Полкан, спускаясь. — А ты боялась.

— Я не боялась.

— И я не боялся.

Они оба, конечно, немножко боялись. Но кто ж в этом признается.

Варя проснулась на печи.

Утро. В окно — обыкновенный свет, желтоватый, домашний. Пахнет блинами: бабушка Онега уже у печи, гремит сковородкой. За стеной, в мастерской, тихо стоят игрушки — бабы, мужики, олешки. И Полкан на подоконнике — глиняный, неподвижный, с грозными бровями. Просто игрушка.

Только сапоги у порога были мокрые. И в них — мелкая речная галька.

Варя улыбнулась и никому ничего не сказала. Есть вещи, о которых молчишь — из вежливости. Как кошки.

А на подоконнике, если приглядеться, у Полкана в глиняной ладони блестела крохотная золотая точка. Совсем маленькая. С булавочную головку.

Запасная. На случай, если снова кто-нибудь уронит небо.

Спи, Каргополь. Спи, Онега. Спите все.

Звезды на месте — проверено.

Тишина.

В Тутаеве она особая — с запахом реки, с холодком, что поднимается по спуску улицы Ушакова и ложится на подоконники. К полуночи гаснет последнее окно на Романовской стороне, и город будто задерживает дыхание. Волга внизу не шумит — она дышит; медленно, глубоко, как большое усталое животное, которому давно пора спать, да все не спится.

Уле не спалось тоже.

Ей девять, и она знала про свой город больше, чем полагается девчонке: знала, что доски на старом причале скрипят на семь ладов, что кот кузнеца Фомича прячется под перевернутой лодкой у самой воды и оттуда светит двумя зелеными угольками, знала, что если прижаться ухом к печке — слышно, как за стеной, у бабки Насти, тикают ходики. Все она знала. Только вот заснуть не умела — третью ночь подряд.

И не одна она. Весь берег ворочался.

— Это оттого, что колокол умолк, — сказала днем бабушка, разглаживая ей вихор ладонью, сухой и теплой, как печная заслонка. — Был на той стороне, у Бориса и Глеба, маленький колокол. Не набатный — не гуди, не пугай. Голосок с ноготок. Он не звал на службу, он вечером говорил городу: спи. Тихонько так, будто мать над люлькой. Мой дед под него засыпал, и я, и ты. А по весне сорвался с перекладины — да в Волгу. С тех пор река его прячет, а мы третий год толком не спим.

Уля запомнила.

Ночью, когда часы в кухне пробили полночь и замолчали, будто сами устыдились шума, она натянула валенки прямо на босу ногу, накинула бабушкин платок и вышла.

Двор был синий. Весь мир был синий — от луны, от снега, от того особого света, что бывает только в час, когда честные люди спят. Она спустилась переулком к воде. Мимо покосившегося палисадника, мимо колонки, обросшей ледяной бородой, мимо черных яблонь, что стояли, растопырив пальцы, и ничего не говорили. Пахло дымом и рекой.

У причала горел огонек.

Не фонарь — фонарем тут и не пахло, электричество на спуске отродясь еле теплилось. Огонек был живой, масляный, качался на носу низкой плоской лодки, каких Уля отродясь в Тутаеве не видала. А на корме сидел старик.

Борода лопатой. Шапка треухом. Весла — длинные, как удочки на сома.

— Ну, — сказал он, не оборачиваясь. — Долго ждать-то тебя. Садись, коли пришла.

— Я? — Уля остановилась. В валенках подтекало — снег набился, тает. — Куда садись?

— На тот берег. — Старик мотнул бородой за реку, где в темноте угадывались купола Борисоглебской стороны, черные на черном. — Прохор я. Перевозчик. Тебе колокол нужен? Так его на этом берегу нету. Его на сонной стороне искать.

Волга была вся в пару. Туман стоял над ней, как молоко в широкой миске, и в этом молоке тонули огни, звуки, самый край мысли. Уля шагнула в лодку — та даже не качнулась, будто и не по воде стояла, а по льду, по камню, по чему-то очень надежному.

И тут из тумана на нос лодки шагнула цапля.

Серая, длинноногая, с глазом желтым и недовольным. Встала на одну ногу, поджала другую и оглядела девочку сверху вниз — как учительница глядит на кляксу в тетради.

— Опять ребенок, — сказала цапля скрипуче. — Прохор, я тебе сколько раз говорила. Детей возить — морока. Они там все трогают.

— Пелагея, помолчи, — беззлобно отозвался старик и оттолкнулся веслом.

Берег отъехал.

Они плыли. Весло опускалось и поднималось без единого всплеска; туман расступался и смыкался за кормой, и очень скоро Уля перестала понимать, где Романовская сторона, где Борисоглебская, где вообще низ и верх. Луна плыла рядом с ними в воде — целая, круглая, и не разбивалась от весла, будто была не отражением, а настоящей, второй, ручной какой-то луной.

— Слушай сюда, — цапля переступила с ноги на ногу. — На сонном берегу живут все звуки, которые город потерял. Понимаешь? Все, что здесь когда-то отзвучало да пропало. Скрип качелей, которых давно нет. Смех, которому сто лет. Первое слово, что сказал кто-то, кого уж и на свете не осталось. Они там. Тихие. И твой колоколец там же.

— А как я его узнаю? — шепотом спросила Уля. Шепотом — потому что громче тут было нельзя, тут воздух сам был как натянутая нитка.

— Глазами — никак, — отрезала цапля. — Там смотреть без толку. Там все на один вид — серое да сонное. Ты ушами ищи. Тот звук, от которого у тебя самой глаза сами закрываются, — он и есть.

Лодка ткнулась во что-то мягкое.

Берега Уля не увидела — увидела пологий скат, весь заросший высокой седой травой, и трава эта тихонько звенела. Не ветром. Сама по себе. Каждая былинка — свой звук: одна дзинькала, как ложечка о стакан, другая ухала совой, третья бормотала не то колыбельную, не то считалку. Тысячи тысяч. Целое поле потерянного.

Уля пошла.

Валенки утопали в звенящей траве по колено. Голова кружилась — так их было много, этих звуков, все тянули к ней, все шептали: я, возьми меня, я тот самый. Вот заплакал ребенок — где-то, когда-то, давным-давно. Вот засмеялась девушка. Вот скрипнула калитка, которой нет. Уля шла и слушала, и от каждого звука хотелось остановиться, сесть в траву и заплакать — так они были родные и такие потерянные.

Она закрыла глаза.

Так стало легче. Глаза-то и вправду мешали. Она перестала искать глазами и стала просто идти на ощупь, руками разводя звенящую траву, — и слушать, слушать, слушать.

И вот.

Среди тысячи голосов — один. Тоненький, с ноготок. Он не звал и не плакал. Он просто говорил, ласково и без слов: спи. И у Ули сами собой, вот честное слово, начали слипаться веки. Ноги стали ватные. Захотелось лечь прямо тут, в седую траву, под ручную луну, и уснуть на сто лет.

— Не смей! — крикнула с лодки цапля. — Уснешь тут — тут и останешься! Хватай его — и назад!

Уля протянула руки на звук — как за водой из ручья тянутся, горстью. И звук лег ей в ладони. Теплый. Круглый. Живой, как птенец. Она сжала пальцы — осторожно, чтоб не спугнуть, — и побежала к лодке, спотыкаясь, зевая на каждом шагу.

Прохор оттолкнулся. Берег с седой травой ушел в туман и пропал, будто его и не было.

— Держи крепче, — буркнула Пелагея, но уже не сердито. — Не расплескай. Он тихий, ему бы к своему месту — на перекладину, к Борису и Глебу.

К Борисоглебской стороне пристали в самый глухой час.

Уля поднялась по обледенелому спуску к белой церкви — той, что стоит над Волгой уже которую сотню лет и все смотрит на воду. Колокольня была пуста, только на нижней перекладине темнела пустая скоба — то самое место, откуда весной сорвался голосок. Девочка встала на цыпочки. Разжала ладони.

И звук вернулся домой.

Сперва тихо — будто пробуя, не забыл ли он, как это делается. Потом ровнее. По всему заречью, над обеими сторонами, над черными яблонями и синим снегом, над спящей рекой поплыл маленький колокольный голос: спи, спи, спи. С ноготок голосок, а услышали его все.

Уля даже не помнила, как перевез ее Прохор обратно. Не помнила, как поднялась переулком, как стянула мокрые валенки, как забралась под одеяло, еще хранившее ее собственное тепло.

Она спала.

Весь Тутаев спал — впервые за три года по-настоящему, глубоко, до самого донышка. Спала бабка Настя, и часы ее тикали в лад колоколу. Спал кузнец Фомич. Спал даже зеленоглазый кот под перевернутой лодкой — свернулся клубком и урчал во сне что-то свое, кошачье.

А над рекой, в остывающем тумане, старик в треухе сматывал веревку, погасил масляный огонек и сказал цапле:

— Ну вот. Одним спящим городом больше.

— Дети, — проворчала Пелагея, поджимая ногу. — Все-таки от них бывает толк. Изредка.

И лодка растаяла в молоке — до следующей ночи, когда где-нибудь еще какой-нибудь город потеряет свой тихий голос и не сможет уснуть.

А Уля утром так и не поняла — было это или приснилось. Только валенки у печки стояли мокрые. И где-то за рекой, чуть слышно, все говорил и говорил маленький колокол: спи.

Туман в Выборге приходит с залива около полуночи. Он не крадется — он просто уже здесь, как будто всегда тут был, между башнями и мокрым булыжником Крепостной улицы. Оседает на перилах. Глотает звук шагов. К утру уйдет обратно в воду, но пока — пока весь старый город лежит на дне молочного моря, и только шпили торчат наружу, как мачты затонувших кораблей.

Устинья зажигала последний фонарь в этот час.

Восемьдесят два фонаря. Она знала каждый, как знают старых родственников: этот шипит на любую сырость, тот моргает при западном ветре, а вон тот, у Круглой башни, вечно врет про погоду — горит ровно, значит, к дождю. Работа-то простая, если разобраться. Бери шест с огоньком, иди по улице да свети. За тридцать лет ноги сами знали маршрут: от рынка вверх, мимо булочной Кескинена (давно закрытой, а вывеска висит), под аркой, где всегда пахнет котами и прошлогодней листвой, и дальше — к башне.

А в ту ночь один фонарь зажигаться не хотел.

Не то чтобы фитиль отсырел. Устинья такое сразу чует. Она поднесла огонек — пламя прянуло вверх, лизнуло стекло и... сжалось. Испугалось чего-то. Погасло. Второй раз. Третий.

— Ну что ты, — сказала она фонарю. Она со всеми разговаривала; в ее возрасте это уже не считается странностью, а считается характером. — Что ты капризничаешь.

И тут она увидела.

Внутри фонаря, на закопченном железном донце, где положено лежать только пеплу да мертвым мотылькам, свернулось нечто. Маленькое. С кулак ребенка. Оно дышало — слабенько, через раз — и от каждого вдоха по нему пробегал свет: не желтый, огненный, а холодный, серебристо-голубой, будто под кожицей у него застыл кусочек зимнего неба. Свет был тусклый. Гаснущий.

— Батюшки, — только и выдохнула фонарщица.

Она знала, что это. Не разумом знала — руками, теми самыми, что тридцать лет носили огонь по спящему городу. Звезда. Упавшая звезда, из тех, что чиркают по августовскому небу, и все загадывают желания, а звезда себе падает и падает, пока не догорит. Только эта не догорела. Эта долетела.

Устинья сняла варежку, протянула палец. Существо ткнулось в него — холодное, как ключевая вода, и такое одинокое, что у нее под ребрами что-то сдвинулось, заныло. Она расстегнула ворот, сунула звездочку за пазуху, к теплому, и пошла домой быстрее обычного. Восемьдесят второй фонарь так и остался несветящим. Впервые за тридцать лет. Ну и пусть.

Дома ее встретил кот.

Кота звали Финоген — рыжий, наглый, половину уха оставил в какой-то дворовой войне еще котенком. Он спрыгнул с печи, потянулся и вдруг застыл. Уставился на Устиньину грудь, где под тканью пульсировал слабый голубой огонек.

— Ты принесла ее в дом, — сказал кот.

Вот так. Просто сказал. Устинья села на табурет — ноги подкосились не от страха даже, а от какой-то странной правильности момента. Она всю жизнь подозревала, что Финоген умеет говорить и просто ленится. Оказалось — не ленился. Ждал.

— Ты чего же молчал столько лет? — спросила она.

— А не о чем было. — Кот запрыгнул на стол, чего ему сроду не разрешалось, и никто теперь его не гнал. — Звери говорят только в ночь, когда небо роняет свое. Такая ночь бывает раз в сто лет. И то не в каждом городе.

Он наклонился к огоньку. Понюхал.

— Плохо дело, Устинья. Она умирает.

Звездочка на столе почти не светилась теперь. Так, тлела. Голубой свет отступал к самой сердцевине, как отступает тепло из тела зимней дороги.

— Что делать? — Фонарщица не умела плакать; глаза просто заболели, будто в них песку насыпали. — Скажи, что делать. Я тридцать лет с огнем. Я умею.

— С этим огнем — нет. — Финоген сел, обернул лапы хвостом. Говорил медленно, будто вспоминал слова из-под самого дна памяти. — Звезда не горит на земле. Ей нужно домой. Наверх. А дорога наверх открывается один раз — когда луна коснется макушки Круглой башни. Через фитиль тумана. Понимаешь?

— Не понимаю.

— Туман — это лестница. Только в тот единственный час и только для того, кто несет упавшее. Но, — кот прищурил желтый глаз, — есть закон. Пока идешь по лестнице, нельзя загадать ни единого желания. Ни разу. Люди, когда видят звезду, всегда чего-нибудь хотят — здоровья, денег, чтоб сын написал. Каждое такое хотение отщипывает от нее кусочек света. Загадаешь — не донесешь. Дойдешь на самый верх с пустой ладонью.

Устинья глянула в окно. Луна — тонкая, ущербная — ползла к башне. Оставалось всего ничего.

— Пойдем, — сказала она и встала.

— Я останусь, — зевнул кот. — Коты по лестницам из тумана не ходят. Мы свое небо носим внутри. Ступай, фонарщица. И держи рот на замке — не только для слов, но и для мыслей.

На улице туман стоял стеной. Устинья спрятала звездочку в ладонях, сложила их лодочкой — там, внутри, еще теплился слабый огонек, — и пошла к башне. Булыжник под ногами исчез. Исчезли стены, вывеска Кескинена, арка с кошачьим духом. Остался туман да луна, и вот луна дотронулась острым краешком до каменной макушки Круглой башни — и в белом мареве проступили ступени. Настоящие. Восходящие в никуда.

Она ступила.

Первая ступень держала. Вторая тоже. Устинья поднималась, а туман смыкался за спиной, отрезая обратный путь, и звездочка в ладонях будто почуяла дом — заворочалась, потеплела самую малость.

И вот тут-то оно и пришло.

Желание. Непрошеное, как всегда приходят самые главные. «Пусть у меня перестанут болеть колени. Пусть будет с кем встретить старость. Пусть кто-нибудь хоть раз обо мне вспо...»

Стоп.

Устинья закусила губу. Больно. До крови. Свет в ладонях качнулся, померк — она едва не отщипнула от него. Едва.

— Не хочу, — сказала она вслух, твердо, спорным своим фонарщицким голосом, каким гоняла хулиганов от газовых рожков. — Ничего не хочу. Только тебя домой отнести. И все. И все.

Ступени поднимались. Десять. Двадцать. Она сбилась со счета где-то на середине неба. Внизу растаял город — все его восемьдесят два огня слились в одно теплое пятно, крохотное, беззащитное, и она подумала: кто ж теперь их зажжет, когда меня не станет. И снова прикусила язык — потому что это тоже было желание, замаскированное под заботу. Хитрая штука — желания. Лезут отовсюду.

На последней ступени туман кончился.

Вокруг было небо — не то, что снизу, а изнанка его, теплая и живая, вся в тихом шевелении света. Звезды здесь не висели — они плавали, как рыбы в черной воде, и переговаривались без слов. И одно место среди них пустовало. Маленькая лунка тьмы. Родное гнездо.

Устинья разжала ладони.

Звездочка помедлила. Потом вспыхнула — ярко, во всю силу, какой не было у нее с самого падения, — и поднялась. Задержалась у самого лица фонарщицы. И — Устинья могла поклясться — ткнулась ей в щеку, холодным, как поцелуй первого снега. Спасибо. И заняла свое место в пустой лунке, и небо стало целым.

А потом звезда сделала то, чего фонарщица не просила. Потому и получила.

Одна тонкая нить света протянулась вниз, к спящему Выборгу, и легла на каждый из восьмидесяти двух фонарей. С той ночи они горят иначе — не резким желтым, а мягким, чуть голубоватым по краям, и в тумане светят так, что заблудившийся всегда найдет дорогу к дому. Люди не знают почему. Говорят — старые лампы, особый газ, финская еще работа. Пусть говорят.

Устинья спускалась по тающей лестнице и не помнила, как оказалась на булыжнике Крепостной. Колени не болели. Странно. Она не загадывала — а не болели.

Дома на печи спал кот. Обыкновенный рыжий кот с половиной уха. Он не открыл глаз, только мурлыкнул сквозь сон — по-кошачьи, без слов; ночь ста лет прошла, и звери снова замолчали до следующей.

Устинья легла, не разуваясь. За окном таял туман, светлела кромка залива, и восемьдесят два фонаря догорали в предутренней сини — тихо, ласково, каждый по чуть-чуть голубой.

Она уснула прежде, чем успела подумать хоть о чем-нибудь.

И спала крепко. Как человек, который донес.

В Плесе ночью тихо так, что слышно, как Волга дышит.

Не течет — именно дышит. Медленно, тяжело, будто большой добрый зверь спит под лоскутным одеялом тумана, и одеяло это ползет от берега вверх по крутым улочкам, цепляется за резные наличники, оседает на скамейках, гладит кошек, которых в Плесе — как рябины по осени. Много.

Соня не спала третью ночь.

Считала овец. Потом кошек. Потом трещины на потолке своей комнаты — той, что в бабушкином доме на Никольской, где половицы поют на разные голоса и где пахнет высохшими яблоками и керосином из старой лампы, которую бабушка так и не выбросила, хотя электричество провели еще при царе Горохе. Ну, почти. Соня считала, а сон все не шел. Обиделся, что ли.

Вещь пренеприятная — не спать, когда весь мир спит.

Весь дом сопел. Сопела бабушка за стенкой, сопел кот Тимофей на сундуке, сопела даже герань на окне — Соне казалось, что сопела. И только она одна лежала, пялилась — да, именно пялилась, а не «созерцала» — в темноту, и внутри было пусто и звонко, как в перевернутом ведре.

А потом на подоконник кто-то сел.

Птица. Серая, невзрачная, ростом с галку, но не галка — Соня всех местных птиц знала в лицо. Глаза у нее были странные: не блестящие, как у всех птиц, а матовые, будто две свечки, которые задули минуту назад и от которых еще тянется тонкая ниточка дыма.

— Не спится, — сказала птица. Не спросила. Констатировала.

Соня села в постели. Испугаться она как-то забыла — было в этой птице что-то уютное, домашнее, вроде запаха печки.

— А ты кто?

— Я Сумерка. — Птица переступила лапками. — Посыльная. Меня послал Паромщик. Который с Тихой воды. Он велел передать: раз ты не спишь, значит, твой сон где-то заблудился. И его надо забрать. Сам он к тебе прийти не может — он воду сторожит, — а без сна ты изведешься. Так что собирайся. Только тихо.

— Куда?

— К перевозу. Туда, где Волга становится Тихой водой.

Соня натянула валенки прямо на босу ногу, накинула бабушкин пуховый платок — тот самый, серый, что пах ромашкой и немного нафталином, — и вылезла в окно. Первый этаж, чего там. Мягко приземлилась в лопухи, влажные от росы, и лопухи вздохнули под ней, как живые.

Плес ночью — другой город.

Днем он веселый, пестрый, полный туристов с мольбертами (все норовят нарисовать то же, что рисовал Левитан, будто Волга с тех пор не переменилась ни капли). А ночью — ночью он делается тайным. Фонари на набережной горели тускло, оранжево, и каждый стоял в своем мягком облачке света, а между облачками лежала густая, почти бархатная темнота. Гора Левитана — та, что над церквушкой, — казалась спящим китом. Внизу поблескивала вода. И туман, туман повсюду; он не лежал, он бродил, перетекал с места на место, будто искал что потерял.

Сумерка летела впереди, низко, и от ее крыльев туман расступался колечками.

Они спустились по деревянной лестнице к воде. Мимо закрытой лавочки, где днем продают копченого леща и глиняных котов-свистулек. Мимо чьей-то лодки, перевернутой кверху дном. Мимо старого якоря, вросшего в землю так давно, что земля считала его своим.

У самой воды стоял паром.

Не современный, не железный — старый плот с бревенчатым настилом, с фонарем на шесте, и фонарь горел не огнем, а чем-то бледно-голубым, лунным, что не грело и не мигало. На плоту стоял человек. Высокий, в длинном плаще, с шестом в руках. Лица Соня не разглядела — вместо лица был мягкий сумрак, и только глаза светились тем же спокойным голубым.

И у ног его сидел кот. Огромный, черный, с одним белым ухом, и глядел на Соню так, будто знал про нее что-то, чего она сама про себя не знала.

— Пришла, — сказал Паромщик. Голос у него был как вода под льдом — глухой, глубокий, добрый. — Хорошо. Ступай на плот. Только запомни: пока плывем — назад не оглядывайся. Что бы ни услышала.

Соня ступила. Плот качнулся, но мягко, будто колыбель.

И они отчалили.

Тихая вода — это не Волга. Это Волга, которая приснилась сама себе. Берега растворились в тумане сразу, и не стало ни Плеса, ни горы, ни фонарей — только черная гладь, по которой скользил плот, да голубой фонарь, да звезды, отраженные в воде так четко, что непонятно было, где верх, где низ. Будто плывешь по небу.

Кот сидел рядом и мурлыкал. От мурлыканья по воде расходились круги.

— А где мой сон? — спросила Соня шепотом.

— На том берегу, — ответил Паромщик. — Сны, когда их долго не пускают домой, уплывают сюда. На Остров Забытых Снов. Твой сидит там и грустит. Думает, ты его разлюбила.

— Я не разлюбила! Я просто... не могла уснуть.

— Знаю. — Паромщик оттолкнулся шестом. — Ты слишком много считала. Сон нельзя приманить счетом. Он приходит, когда его перестают ждать.

И вот тогда позади раздался голос.

Бабушкин.

— Со-о-оня! Куда ж ты, простудишься, вернись!

Соня чуть не обернулась. Аж шею свело. Но кот вдруг положил ей на колено тяжелую теплую лапу — без когтей, просто прижал, — и она удержалась.

— Это не бабушка, — тихо сказал кот. Он, оказывается, тоже умел говорить. — Это Тоска. Она всегда зовет назад голосами тех, кого любишь. Не слушай. Смотри вперед.

Соня смотрела вперед.

Голос звал еще — то маминым, то подружкиным, то даже голосом кота Тимофея, что было уж совсем нелепо (Тимофей отродясь не говорил, только жрал да спал). Но Соня держалась. И голоса, поняв, что она не обернется, отстали, растаяли, ушли под воду пузырьками.

А впереди из тумана выступил остров.

Маленький. С одним деревом посередине — таким огромным, что верхушка терялась в звездах. И на ветвях этого дерева сидели сны. Тысячи. Они были похожи на светлячков, на мыльные пузыри, на птенцов из света — не разобрать. Тихонько светились, тихонько покачивались. Ждали.

— Позови свой, — сказал Паромщик. — Он тебя услышит.

— Как же я его позову? Я не знаю, как его зовут.

— А ты не зови по имени. Ты просто... вспомни, чего тебе хочется. По-настоящему. Не считай. Захоти.

Соня закрыла глаза.

И вдруг вспомнила: как хорошо было прошлым летом уснуть на сеновале, когда сквозь щели в крыше протекали полоски заката, и пахло сеном и парным молоком, и бабушка внизу гремела крынками, и было так спокойно, так надежно, будто весь мир держит тебя в теплых ладонях и не уронит.

Захотелось так, что защипало в носу.

И один светлячок сорвался с ветки.

Он слетел вниз — маленькое теплое пятнышко света — и сел Соне на ладонь. Легкий, как дыхание. И от него по всей руке, по всему телу разлилась такая тяжелая, сладкая, ватная дремота, что Соня качнулась.

— Нашелся, — улыбнулся Паромщик. Соня не видела улыбки, но услышала ее в голосе. — Держи крепко. Домой.

Плот развернулся сам собой.

Обратно плыли быстро. Или медленно. Соня уже не понимала — веки слипались, голова клонилась, и кот подставил ей теплый бок, чтоб было куда приткнуться. Мурлыканье укачивало. Звезды в воде плыли навстречу и гасли одна за другой, как будто и небо собиралось спать.

— Паромщик, — пробормотала Соня уже совсем сонно, — а ты кто на самом деле?

— Тот, кто перевозит, — ответил он. — Утром — с ночи в день. Вечером — с забот в покой. А тех, кто заблудился, — обратно к себе.

— А тебе не одиноко? Ночью-то. Одному.

Паромщик помолчал.

— У меня кот, — сказал он наконец. И в голосе была такая простая, тихая радость, что Соня улыбнулась и провалилась.

Проснулась она в своей постели.

За окном — утро, серенькое, плесское, с криком чаек над Волгой и запахом бабушкиных блинов. Валенки стояли у кровати, мокрые от росы. На подушке лежало серое перо. А на подоконнике сидел кот Тимофей и смотрел на Соню так, будто хотел что-то сказать, да раздумал. И одно ухо у него, Соня могла бы поклясться, было белое. Хотя вчера — вчера оба были черные.

Она взяла перо, спрятала под подушку и с тех пор спала крепко.

А если вдруг сон опять убегал — она не считала овец. Она просто закрывала глаза и вспоминала черную тихую воду, голубой фонарь и теплый бок кота. И где-то там, за туманом, Паромщик отталкивался шестом и вез чей-то заблудившийся сон домой.

Плыви и ты. Тихая вода уже ждет.