Лента контента

Ночным портье в «Тавриде» я работаю двенадцать лет и знаю этот отель как собственное тело. Где скрипит. Где тянет холодом из-под плинтуса. Где парадная лестница на третьем этаже делает лишний поворот — не влево, как логично, а вправо, в короткий коридорчик, которого по чертежам вроде и нет.

Меня зовут Аркадий. Я встречаю тех, кто приезжает, когда все нормальные люди спят.

«Таврида» стоит в Ялте, в двух переулках от набережной, в старом доходном доме тысяча девятьсот какого-то года, с кариатидами у входа, у которых от соленого ветра съело лица. По утрам мимо тарахтят поливалки, пахнет кофе и мокрым кипарисом, туристы ползут к морю, к канатке, к Ливадии. Красиво. Днем я это место люблю.

Ночью — терплю.

Ночью отель дышит. Батареи щелкают, будто кто-то ходит по трубам. Ковровая дорожка глушит шаги так, что своих не слышишь. И лифт, старый, с бронзовой решеткой, иногда сам собой уезжает на четвертый — туда, где давно никто не живет, где Эдуард Карлович держит «на ремонте» половину номеров вот уже который год.

Эдуард Карлович — хозяин. Обходительный. Костюм-тройка, часы на цепочке, запах хорошего табака и чего-то еще, сладковатого, будто под табаком спрятали цветы. Он сам селит важных гостей. «Аркаша, этого — в двадцать шестой. Одинокий, при деньгах, никто не хватится — я про то, что скромный человек, тихий». И улыбается.

Я долго не считал. Портье не считает, портье регистрирует.

А потом стал.

Приезжает, к примеру, командированный из Саратова. Заселяю в двадцать шестой. Ключ отдаю, чемодан в лифт. Утром сдаю смену — а двадцать шестой пуст, застелен, книга помечена: «выбыл, 05:40». И я, дурак, помню, что в пять сорок сидел за стойкой и никто мимо меня не проходил. Никто. А чемодан — вот он, в кладовой под лестницей, среди десятков таких же. Бирки, ярлыки, чужие инициалы. Я как-то заглянул туда с фонариком и долго стоял. Их много. Слишком.

В ту ночь по радио на стойке крутили что-то тихое, и я поймал себя на том, что подпеваю:

«Мое сердце остановилось, мое сердце замерло...»

Я выключил приемник. Не к добру про сердце в таком месте.

Номер двадцать шесть я решил осмотреть сам.

Дождался глухого часа — три с чем-то, когда даже море за окном будто задерживает дыхание. Поднялся. Тот самый лишний поворот вправо. Короткий коридор, которого нет на чертежах. Дверь. За ней — обычный номер: кровать, трюмо, графин. И запах. Сладковатый, цветочный, тот самый, что у Эдуарда Карловича под табаком.

Я провел рукой по стене за изголовьем и нащупал шов. Обои шли ровно, а под ними — щель. Дверца. Я нажал, и стена подалась, и открылся ход — узкий, темный, вниз, в стену дома, откуда тянуло сыростью и той самой сладостью, только гуще, так что рот наполнился слюной и тошнотой разом.

В проеме что-то белело. Внизу. Далеко.

Я не полез. Струсил — и слава богу. Задвинул дверцу, вернул обои, спустился к стойке на ватных ногах и до утра сидел, глядя, как за стеклянной дверью синеет над Ялтой рассвет.

Эдуард Карлович пришел к семи. Свежий, надушенный.

— Аркаша, — говорит, а сам смотрит на меня внимательно, как доктор. — Ты сегодня бледный. Не заболел?

— Не спалось, — говорю.

— Это плохо, — он покивал. — Портье должен быть здоров. Знаешь, у нас как раз освобождается очень тихий номер. Двадцать шестой. С видом. Ты бы отдохнул там денек, а? За счет заведения. Я настаиваю.

И улыбнулся. И достал из жилетного кармана ключ — тяжелый, латунный, с биркой «26». И положил на стойку. Между нами.

Я смотрю на этот ключ уже второй час.

Смена кончилась давно. Уходить надо через холл, мимо кладовой, где чемоданы, и мимо лестницы, которая делает лишний поворот. А Эдуард Карлович стоит у стеклянной двери, спиной к морю, и не уходит. И улыбается. И ждет, когда я возьму ключ.

Я напишу это и отправлю, пока телефон ловит.

Если к вечеру не отвечу — не ищите меня по темноте. Меня уже вписали. «Выбыл, 05:40». А чемодан мой будет стоять в кладовой под лестницей, среди других, с новой биркой — и кто-нибудь однажды заглянет туда с фонариком и долго-долго будет стоять.