Тёмная романтика

В Казани осень пахнет мокрым камнем и жареным гусем.

Тянет этим запахом с улицы Баумана, где пешеходная толпа течет от «Кота Казанского» к колокольне, а над всем этим, из-за крыш Кремля, косо смотрит падающая башня Сююмбике — наклонилась, будто прислушивается к чему-то под землей, да так и застыла на века.

Я приехала снимать документальный фильм. Тема — глупая, если честно: легенда о ханском кладе на дне озера Кабан. Байка, которую в этом городе знает каждый таксист. Перед тем как войско Ивана брало Казань, татарская знать будто бы опустила на дно казну — золото, серебро, посуду, украшения ханского двора. В бочонках, в кожаных мешках, в сундуках. И будто бы наложили зарок: вода отдаст клад только тому, кто назовет его по имени. Не человека. Клад.

— Чушь, — сказала я продюсеру. — Снимем за три дня.

Мы снимали десять.

Проводника мне нашли местные — парня лет тридцати, по имени Тимур. Он сидел в лодке у Старого русла Кабана, у самой набережной, и чинил сеть, которой явно ничего не ловил. Молчаливый. Смуглый. С таким лицом, что оператор мой, Женька, сразу сказал: «Снимаем крупным планом, зритель влюбится». Зритель — ладно. Влюбилась я.

Он греб тихо.

Весла входили в черную воду без всплеска, будто вода расступалась сама. Кабан осенью мрачный — в нем отражаются и новые башни «Ривьеры», и старые купеческие дома Татарской слободы, мечеть Марджани с ее зеленым куполом, и все это дрожит, ломается на ряби, перемешивается. Красивый ад. Иначе не скажешь.

— Говорят, тут мелко, — сказала я в камеру, бодро, по-ведущему.

— Говорят, — отозвался Тимур с кормы. — А меряли?

Меряли. Я узнала позже. В одном месте, у Горбатого моста, лот уходил на такую глубину, что трос кончался раньше дна. Геологи называли это карстовой воронкой. Старухи в слободе называли иначе. Горлом.

По вечерам, когда Женька уезжал монтировать черновой материал, мы с Тимуром оставались.

Сначала — обсудить завтрашние съемки. Потом — просто так. Он водил меня по слободе, по улице Каюма Насыри, мимо резных ворот и домиков цвета топленого молока, рассказывал, где какой купец жил, где какая девушка в какой год утопилась от несчастной любви — а их, кажется, было многовато для одного озера.

— У вас тут все топятся, — сказала я.

— Вода зовет, — пожал он плечами. — Красивых особенно.

Это можно было принять за комплимент. Я и приняла.

Он был близко — все время близко. В лодке, на узких мостках, в тесной чайной на Баумана, где мы пили чай с чак-чаком и его колено касалось моего под низким столиком. И от этих касаний — случайных, вроде бы случайных — по мне проходило что-то вроде тока, от которого хотелось либо бежать, либо остаться навсегда.

На восьмой день я спросила про имя клада.

— Легенда говорит: надо назвать по имени, — сказала я. — Какое имя у золота?

Тимур долго смотрел на воду. Мы сидели в лодке, фонари набережной ложились на рябь дрожащими столбиками.

— Не у золота, — сказал он наконец. — Клад не золото. Клад — это та, кого вместе с золотом опустили на дно. Ханская наложница. Она не хотела доставаться победителю. Ее имя и стало ключом. Назовешь — и вода все отдаст: и золото, и ее.

— И ее? Через двести с лишним лет?

— Вода не считает годы. — Он перегнулся через борт, зачерпнул ладонью черную воду, подержал, вылил. — Она ждет, когда придет тот, кому она обещала. Понимаешь? Она не просто утонула. Она дала слово — вернуться к одному человеку. И слово держит ее под водой, пока он не придет назвать ее имя.

— Двести лет этот человек должен был умереть сто раз.

— А если не умер? — тихо спросил Тимур. И посмотрел на меня так, что у меня под ребрами холодок прошелся, мерзкий, стылый, как Кабан в ноябре.

В последнюю ночь я не спала.

Что-то меня подняло с кровати в гостинице у Кремля — не звук, не свет, а будто кто-то очень терпеливо позвал меня по имени, которого я не знаю. Я оделась. Спустилась. Пошла к озеру.

Тимур уже был там.

Стоял в лодке у Горбатого моста — там, где горло, где трос не достает дна. Над водой висел туман, и в тумане вода светилась слабым, болотным светом, идущим снизу.

— Ты пришла, — сказал он. Не удивился.

— Ты меня позвал?

— Не я. — Он протянул руку, помог мне шагнуть в лодку, и пальцы у него были ледяные, совсем как вода. — Она. Она ждала двести лет. А я ждал, когда она найдет тебя.

— Меня?

— Я давно назвал ее имя, — сказал Тимур. — В первую же ночь, как тебя увидел. Ты так на нее похожа. Или ты и есть она — вернулась наконец, как обещала. Вода разберется.

Лодка качнулась. Вода у борта вспучилась, будто снизу что-то медленно поднималось — большое, темное, с тусклым блеском золота в глубине.

И запахло — не тиной. Розовым маслом и степью. Духами, которых здесь не делают уже двести лет.

— Как ее звали? — прошептала я.

Тимур наклонился к самому моему уху. Губы у него были холодные, но слово, которое он произнес, обожгло.

Он назвал мое имя.

Вода раскрылась.

Наутро Женька нашел пустую лодку у Горбатого моста. Весло. Мой телефон на банке — живой, с незаконченным кадром: темная вода, два силуэта, и между ними — золотой отблеск снизу.

Проводника по имени Тимур в Казани никто не знал.

А фильм так и не вышел. Монтажер сказал, что на всех записях с озера, на всех без исключения, в кадре стоит туман — ровный, молочный, из-под которого слышно, как кто-то очень тихо и очень терпеливо зовет по имени.

Не выключайте звук, если будете пересматривать.

И не называйте вслух имен у воды.

В Выборге зима сухая и каменная.

Гранит не держит снег — снег соскальзывает с валунов, с крепостных стен, с горбатых мостовых Крепостной улицы, будто камень брезгует его трогать. Я приехала сюда в начале февраля, с чемоданом инструментов и командировкой на три недели: восстанавливать резную беседку в парке Монрепо, ту, что над заливом, с облупившейся краской цвета запекшейся крови.

Поселили меня в гостинице у Рыночной площади, напротив Круглой башни — приземистой, рыжей, похожей на старого солдата, который сел отдохнуть да так и остался на четыреста лет. По вечерам я слышала, как на Часовой башне бьют куранты. Неточно. Отставали минуты на три. Или спешили — кто их разберет.

Парк начинался за городом, у воды.

В первый же вечер я пошла туда одна — глупость, конечно, фонарей нет, тропы заметены, залив черный и неподвижный, как застывшая смола. Но мне хотелось увидеть объект до работы, своими глазами, без прораба за спиной. Я дошла до берега напротив острова Людвигштайн — того самого, с белой часовней-склепом, которую финны называли Островом мертвых. Между мной и островом лежала узкая полоса воды, не замерзшая, дымящаяся на морозе.

И там стоял человек.

Он не услышал меня — я ступала тихо, снег глушил шаги. Высокий, в длинном темном пальто не по сезону — не по веку, вернее. Он смотрел на часовню так, как смотрят на дверь, из-за которой вот-вот выйдут.

— Вы опоздали, — сказал он, не оборачиваясь. — На двести лет.

Я засмеялась. От неожиданности, от холода, от того дурацкого способа, которым мужчины иногда знакомятся.

Зря засмеялась.

Он повернулся, и смех у меня в горле свернулся, как молоко. Лицо — красивое той красотой, от которой хочется сделать шаг назад. Бледное. Глаза светлые, почти без цвета, и в них — усталость. Не та, что от бессонной ночи. Та, что копится столетиями.

— Простите, — сказал он уже мягче. — Я принял вас за другую. Вы очень на нее похожи.

— На кого?

— На ту, кому я дал слово.

Его звали Эрик. Так он представился — и больше ничего, ни фамилии, ни чем занимается, ни откуда взялся тут ночью на пустом берегу. Он проводил меня до ворот парка, шел рядом, не предлагая руки, и говорил о Монрепо так, будто сам его сажал: вот этот дуб помнит еще баронов Николаи, а на том валуне девушки гадали на суженых, бросая в воду венки.

— А часовня? — спросила я.

Он остановился.

— В тысяча восемьсот двадцать шестом здесь обвенчались двое. Тайно. Он был из прислуги, она — из господ, и семья увозила ее в Петербург. Они стояли на этом берегу, и она сказала: дождись меня. Весной вернусь. Клянусь. А он ответил: буду ждать, сколько понадобится. Хоть двести лет.

— И она вернулась?

— Она утонула. В апреле, на обратной дороге, карета ушла под лед где-то под Сестрорецком. А он ждал.

Ветер тянул с залива, пах железом и стылой тиной.

— Жутковатая у вас краеведческая справка, — сказала я, чтобы хоть что-то сказать.

Эрик посмотрел на меня. Долго. И в этом взгляде было столько тихого, выстоявшего горя, что мне захотелось не убежать, а наоборот — взять его холодные пальцы в свои и греть, греть, пока не отойдут.

Следующие две недели он приходил каждый вечер.

Ждал у ворот, когда я заканчивала с беседкой — руки в трещинах от растворителя, в волосах краска. Мы гуляли. По Южному валу, мимо Анненских укреплений, вниз к заливу, где рыбаки сидели над лунками, как черные запятые на белом листе. Он знал город наизусть — каждый подвал, каждую подворотню, где в какой год что случилось. Я списывала это на профессию. Историк, думала. Архивист. Человек, зарывшийся в прошлое по макушку.

Он ни разу меня не коснулся.

И это сводило с ума сильнее, чем если бы коснулся. Между нами все время было расстояние в ладонь — вот эта узкая, дышащая холодом полоса воздуха, которую ни он, ни я не решались перейти. Однажды, на мосту у Замкового острова, когда я поскользнулась, он поймал меня за локоть — на секунду, сквозь рукав, — и отдернул руку так резко, будто обжегся.

— Вам нельзя меня трогать? — спросила я прямо.

— Мне нельзя вас полюбить, — ответил он. — Это разные вещи.

— Почему?

— Потому что я один раз уже пообещал ждать. И слово держит меня крепче, чем я сам.

В последний вечер я собрала чемодан.

Беседка была готова — резьба поновлена, краска легла ровно, цвет вышел точь-в-точь как велели: запекшаяся кровь. Поезд утром. Я пошла в парк проститься — с ним, с заливом, с белой часовней, которая снилась мне теперь каждую ночь.

Эрик стоял на том же месте. На берегу напротив острова.

— Я уезжаю, — сказала я.

— Знаю.

— Поедемте со мной.

Он улыбнулся — впервые за две недели, и от этой улыбки у меня под ребрами что-то оборвалось и полетело вниз, долго, как монета в колодец.

— Я не могу уйти с этого берега, — сказал он. — Я обещал здесь ждать.

— Ее нет уже двести лет, Эрик.

— Я знаю, когда она придет. — Он смотрел не на меня — на темную воду. — Слово нельзя взять назад. Можно только дождаться, пока его исполнят. С той или с другой стороны.

Я подошла вплотную. Перешла наконец эту проклятую ладонь воздуха между нами.

От него не пахло ничем. Ни морозом, ни кожей пальто, ни человеком. Пустота. Чистая, холодная пустота, как от проруби.

— Кто ты? — прошептала я.

— Тот, кто держит слово, — ответил он. — Уезжай. И не бросай в воду венков. У нас тут это плохо кончается.

Утром я села в поезд.

В окне проплыли Круглая башня, замок, серая гладь залива. На краю парка, у воды, стояла фигура в длинном пальто — одна, неподвижная, лицом к острову. Я смотрела, пока она не растаяла в снежной мгле.

Дома, разбирая фотографии с объекта, я нашла один старый снимок — беседку до реставрации, сделал кто-то из местных для архива, подписано: 1910 год. Беседка. Залив. И на берегу, спиной к объективу, — человек в длинном темном пальто, смотрящий на остров.

Я до сих пор не езжу к воде.

И венков не бросаю.

В Ереване камень розовый. Весь город — туф, вулканический, теплый на ощупь даже ночью, а на закате он загорается так, будто внутри каждой стены тлеет уголь.

Меня зовут Вера. Я приехала сюда из Ростова три года назад — на месяц. Осталась. Так бывает: город берет тебя за руку и не отпускает.

Я леплю керамику. Чашки, тарелки, всякую мелочь с гранатами и армянским орнаментом — продаю на Вернисаже, том самом рынке под открытым небом у площади Республики, где по выходным разложено все на свете: старые ковры, серебро, дудуки, ноты, чей-то дедушкин фотоаппарат.

Вот с фотоаппарата все и началось.

Один конверт. Плотная бумага, без обратного адреса. Кто-то сунул его под дверь моей мастерской на Абовяна — узкой, в полуподвале, где пахнет глиной и сыростью.

Внутри — фотографии.

Я.

Сотня меня.

Вот я поднимаюсь по Каскаду, огромной лестнице, что взбирается по склону к монументу, — щурюсь от солнца, не знаю, что меня снимают. Вот я у Матенадарана, хранилища древних рукописей, глажу бронзового Месропа Маштоца по ноге, на удачу. Вот я вечером на площади Республики, а сзади — поющие фонтаны, вода в подсветке, красная, синяя, и я смеюсь чему-то. Одна. Думала, что одна.

Вот я покупаю гату у старушки на углу Сарьяна.

Вот я сплю у окна. У окна. Своего.

Вот тут меня и накрыло по-настоящему.

Последняя фотография была странной. Я стою на верхней площадке Каскада, у самого парапета, смотрю на город — на Арарат вдали, огромный, снежный, ненастоящий, как нарисованный на небе. А за спиной у меня, в нескольких шагах, — фигура. Мужчина. Размытый, темный. Подходит.

Кто-то снял человека, который подходил ко мне сзади. Значит, снимал третий?

Или снимал он сам — на вытянутой руке, на длинной выдержке, чтобы показать: я был так близко. Я мог. Но не стал.

В ту ночь Ереван шумел за окном — город тут не спит, машины, музыка из кафе на Пушкина, кто-то поет во дворе. А я сидела в темноте, разложив снимки на полу, и меня трясло. Мерзкий холодок под ребрами, руки как чужие.

И при этом — не могу объяснить — я смотрела на эти кадры и видела не слежку.

Я видела, как кто-то смотрит на меня. По-настоящему. Так, как на меня не смотрел никто и никогда. С этим вниманием, от которого ты вдруг становишься видимой.

Страшно. И сладко. Вперемешку.

Я пошла на Вернисаж на следующий день. Не могла не пойти — там мой прилавок, моя жизнь. И весь день ловила себя на том, что вглядываюсь в лица. В каждого с камерой. А их тут море — туристы, местные, парни с длинными объективами.

Он подошел под вечер, когда я собирала товар.

— Вам понравились фотографии?

Голос спокойный. Низкий. Я обернулась — и первое, что подумала: он совсем не похож на маньяка. А на кого похож маньяк, а, Вера? Вот именно.

Молодой. Может, тридцать. Худой, с тем усталым, темным лицом, которое здесь на каждом втором — армянин, но говорил по-русски чисто. В руках — старая пленочная камера. Та самая. Дедушкина, с Вернисажа. Я вспомнила: он покупал ее у соседнего прилавка полгода назад. Я тогда еще подумала — какие красивые у него руки.

— Вы понимаете, что это преступление, — сказала я. Тихо. Почему-то тихо.

— Да. — Он не отвел взгляда. — Я приходил сюда каждую субботу. Стоял у вашего прилавка. Хотел заговорить сто раз. Не смог ни разу. — Он пожал плечами, и в этом жесте было что-то беззащитное. — Легче было снимать издалека, чем сказать два слова вблизи. Я трус. Знаю.

— Зачем вы прислали снимки?

— Чтобы вы решили. — Он положил камеру на прилавок, между моих чашек. — Я больше не могу так. Смотреть и молчать. Либо вы идете в полицию — вот, я даже адрес свой вложил, найдете легко. Либо...

Он не договорил.

И вот этот оборванный конец — "либо..." — повис между нами в розовом ереванском воздухе, среди ковров и старого серебра, и я вдруг поняла, что вся моя жизнь сейчас качается на этом "либо".

Звали его Ашот. Он оказался реставратором — работал в Матенадаране, чинил рукописи, тысячелетние, с миниатюрами. Человек, который целые дни проводит, склонившись над чужими историями, боясь дышать на страницу. Который к живому человеку подойти боится больше, чем к манускрипту девятого века.

Я не пошла в полицию.

Знаю, что ты думаешь. Я и сама так думаю — днем.

Мы поднялись на Каскад в тот вечер. Вместе. Дошли до самого верха, до площадки, откуда весь Ереван лежит внизу, розовый, гудящий, и Арарат висит над ним, как обещание. И на том самом месте, где на фотографии он подходил ко мне сзади, — он встал рядом. Плечом к плечу.

— Я больше не буду вас снимать, — сказал он. — Без спроса.

— Снимайте, — сказала я. И сама испугалась своих слов. — Только теперь я буду знать.

Закат догорал на туфовых стенах. Внизу зажигались фонтаны.

Он поднял камеру. Щелкнул затвор.

Последний кадр той серии. Первый — новой.

Я до сих пор не знаю, кого впустила в свою жизнь. Иногда ночью я просыпаюсь и смотрю на окно — то самое, у которого он меня снял спящей, — и по спине бежит холод. Как он подобрался так близко? Сколько ночей стоял там, во дворе, среди розового камня?

А иногда я смотрю на нашу общую полку — его камера, мои чашки — и думаю, что судьба вообще-то никогда не приходит с парадного входа.

Она подкрадывается сзади. С фотоаппаратом.

И снимает тебя раньше, чем ты успеваешь испугаться.

В Кисловодске воздух пахнет нарзаном и хвоей. Круглый год. Даже сейчас, в марте, когда с гор ползет сырость и Курортный бульвар блестит от растаявшего снега.

Я — вторая скрипка. Не первая. Вторая. Это как быть тенью тени. Меня зовут Марта, и до того вечера обо мне не знал никто, кроме дирижера, который путал мое имя с фамилией.

Потом появились ноты.

Первый лист я нашла на своем стуле после репетиции. Белая бумага, чернила от руки — не распечатка, живая рука, с нажимом, с помарками. Я развернула. И у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Это была моя мелодия.

Та, которую я наигрывала дома, одна, при выключенном свете, когда думала, что меня никто не слышит и никогда не услышит. Мотив, который я не записывала — боялась. Записать значит признать, что он есть. А тут — на бумаге. Чужой рукой. До последней ноты.

Я стояла и слушала эту гулкую, почти осязаемую тишину пустого зала филармонии, которая заполняла каждый угол, просачивалась сквозь бархат кресел, обволакивала меня, и понимала одно: кто-то был в моей квартире. Или у меня в голове. Не знаю, что страшнее.

Первую неделю я не спала.

Проверяла замки. Задергивала шторы на Первомайской — моя квартира выходит окнами на старый парк, туда, где Каскадная лестница уходит вниз, к Зеркальному пруду, и вечерами по ней стелется туман. Я смотрела на этот туман и думала: он там? Сейчас? Смотрит?

Мерзкий холодок под ребрами. Постоянно.

Второй лист лег на мой стул через три дня. Продолжение первой мелодии. То, чего я сама еще не придумала — но, боже, это было правильно. Так, как должно быть. Он дописал за меня то, до чего я не дошла.

Я должна была пойти в полицию. Любой нормальный человек пошел бы.

Я пошла играть.

Вечерами, после смены, я бродила по бульвару — мимо Нарзанной галереи с ее английской готикой, мимо Главных нарзанных ванн, тех самых, мавританских, где, говорят, лечился еще Шаляпин. Я делала вид, что гуляю. А на самом деле искала. Лицо. Взгляд. Хоть что-то.

Город притворялся пустым. Кисловодск в межсезонье вообще притворщик — курортники схлынули, санатории полупустые, и остаемся только мы, местные, да ветер с Джинала.

Его я нашла на Красных камнях.

Вернее — он позволил себя найти.

Я поднималась по тропинке в парке, туда, где скала цвета ржавчины и барельеф орла, и увидела мужчину, сидящего на камне спиной ко мне. Перед ним — раскрытая тетрадь. Он писал. Быстро, зачеркивал, снова писал. И что-то напевал под нос — тихо, почти беззвучно.

Мою мелодию.

Третью часть. Ту, которой у меня еще не было.

— Это вы, — сказала я. Не спросила. Сказала.

Он не вздрогнул. Обернулся спокойно, будто ждал меня тут целую вечность. Немолодой — лет сорок, седина в висках, лицо усталое и красивое той красотой, которую замечаешь не сразу, а потом уже не можешь развидеть.

— Я думал, вы придете раньше, — сказал он.

Вот так. Ни извинений, ни страха.

Звали его Илья. Он не оправдывался — и это бесило больше всего. Человек лез в мою жизнь, в мою голову, а сидел с таким видом, будто это я задолжала ему объяснение.

— Как вы узнали мою мелодию? — Голос у меня дрожал. От злости. Или нет.

— Я вас слышал. — Он закрыл тетрадь. — Год назад. Вы играли в переходе у Колоннады. Поздно, никого не было. Вы думали, что одна.

Я помнила тот вечер. Я тогда была на дне. Меня выгнали из первого состава, парень ушел, и я вышла играть на улицу — не ради денег, ради того, чтобы не сойти с ума. Играла свое. То, безымянное.

— Я стоял за колонной, — продолжил он. — И понял, что должен это дописать. Что не имею права оставить это неоконченным. Простите. Я не умел подойти по-человечески. Я вообще... разучился подходить к людям.

Вот тут бы мне и уйти. Развернуться и вниз по тропе, к людям, к фонарям, к безопасности.

Я села рядом.

Дура. Знаю.

Мы сидели на Красных камнях, пока солнце не свалилось за хребет, и он рассказывал. Композитор. Бывший. Писал для оркестров, потом что-то сломалось внутри — умерла жена, ушла музыка, все сразу. Три года не мог написать ни ноты. Пока не услышал меня в переходе.

— Вы вернули мне звук, — сказал он. — Я следил за вами не потому, что... Я следил, потому что рядом с вами я снова слышу.

Это должно было звучать безумно. Это и было безумно.

Но вечер в Кисловодске умеет прощать безумие. Он спускался на нас с гор, синий, густой, и внизу зажигались огни бульвара, и пахло нарзаном и первыми почками, и я поймала себя на том, что не хочу вставать.

— Докончите, — сказала я. — Мелодию. При мне.

Он достал карандаш.

Мы работали до темноты. Он писал, я тихо наигрывала пальцами по колену — скрипки не было, но я слышала ее внутри. И когда он вывел последний такт, я поняла, что это не его музыка и не моя. Наша. Родившаяся где-то между.

Я не пошла в полицию.

Я знаю, что должна бояться. Днем я боюсь. Днем я перебираю в голове все статьи про то, как это заканчивается, и покрываюсь тем самым холодком под ребрами.

Но вечером...

Вечером я оставляю окно на Первомайской приоткрытым. Специально. И кладу на подоконник чистый лист.

К утру на нем всегда что-то есть.

Вчера была фраза, не нота — слова, впервые. "Сыграйте это на весь зал. Пусть услышат. Я буду в третьем ряду. Как всегда."

Премьера через неделю. Я выхожу первой скрипкой. Впервые.

И я до сих пор не знаю — иду ли я на сцену. Или в ловушку.

Но я иду.

В Дербенте все старое. Настолько старое, что перестаешь верить цифрам.

Город зажат между морем и горами, как зерно между двумя жерновами. От крепости Нарын-кала вниз, к Каспию, сбегают две древние стены — и между ними тысячелетний старый город, магалы, где улочки такие узкие, что сосед соседу может передать хлеб из окна в окно, не выходя наружу. Здесь пахнет жареными каштанами, мокрым камнем и морем — тяжелым, зеленым, ленивым Каспием, который не бьется о берег, а вздыхает.

Я приехала писать очерк. Про Дербентский маяк — самый южный и самый старый в России. Зажжен в 1853 году. Круглая каменная башня на холме, откуда виден весь город: черепичные крыши, минарет Джума-мечети, зубцы крепости на фоне гор.

Смотрителя звали Рустам.

Он ждал меня у калитки — молодой, поджарый, в темной рубахе с закатанными рукавами. И только одно выбивалось: седая прядь. Не пожилая седина — а такая, будто человек поседел разом, в одну ночь, а потом перестал стареть вовсе.

— Долго добирались, — сказал он вместо «здравствуйте». — С вокзала пешком? Через магалы?

— Заблудилась.

— Здесь все блуждают. — Он улыбнулся уголком рта. — Город старше, чем карты. Он их не слушается.

Мы поднялись на башню. Внизу лежал Дербент — весь, как на ладони: седьмой магал, где живут потомственные ковровщики, армянская церковь, купола бань. Рустам говорил о городе так, будто помнил каждый камень лично. Где стояла караван-сарайская лавка, которой уже двести лет как нет. Где во дворе рос гранат, который срубили при его — при чьем? — деде.

— Вы историк? — спросила я.

— Я смотритель. — Он глядел на море. — Это, в общем, одно и то же. Смотреть — это же и есть помнить.

Вечером хозяйка гостевого дома в старом магале поставила передо мной чай с чабрецом и урбеч.

— К Рустаму ходили? — Она поджала губы. — Ой, дочка. Ты пиши свой очерк и уезжай. Не смотри на него долго.

— Почему?

— Моя бабушка его знала. Молодым. И прабабушка. — Женщина понизила голос до шепота. — И все — молодым. Понимаешь?

Я не поверила. Конечно, не поверила. Списала на суеверия — их тут, у древних стен, как соли в Каспии.

А потом полезла в городской архив. Из вежливости к профессии.

Фотография 1901 года: закладка новой линзы маяка. Группа мужчин в мундирах. С краю — молодой человек с седой прядью.

Вырезка 1943-го: маяк работал в затемнении, чтобы не наводить вражеские корабли. На снимке — смотритель. Седая прядь. То же лицо.

Портрет, карандаш, датирован — «1855, смотритель башни». Прядь. Прищур. Он.

В груди похолодело — противно, под самыми ребрами, будто проглотила ледышку.

Утром я поднялась к нему. Молча положила распечатки на каменный подоконник. Рустам посмотрел на них долго. Погладил бродячего кота, что терся о его сапог, — серого, с драным ухом.

— Быстро вы, — сказал наконец. — Обычно догадываются к отъезду. Или вообще не догадываются — уезжают счастливыми.

— Это правда.

— Это плата. — Он сел на ступень, и вдруг стало видно: глаза у него не молодые. За молодым лицом — что-то темное и глубокое, как штольня. — Дербент — ворота. Каспийские ворота, между горами и морем, между севером и югом. Здесь всегда кто-то должен стоять со светом и смотреть, чтобы беда не прошла в город с моря. Кто-то согласился однажды. Очень давно. Раньше, чем эта башня. Раньше самого света.

— И теперь ты не можешь умереть.

— Я не могу уйти от света. — Он поднял на меня глаза. — А ты уже вторую ночь не спишь. Я знаю. Море начало тебя звать. Оно всегда зовет тех, кто задерживается рядом со мной.

Я должна была уехать. Вечерним поездом.

Я осталась на десять дней.

Мы гуляли по магалам, где закат заливает песчаник таким медовым светом, что дышать больно от красоты. Он привел меня в тайный дворик, где из скалы бьет родник, — вода стекает в древнюю чашу, и Рустам сказал, что пил из нее, когда чаша была еще новой. Мы поднимались на стены Нарын-калы ночью, когда весь Дербент лежал внизу горстью тлеющих углей, и Каспий вздыхал в темноте, и его плечо было теплым — обычным, живым, человеческим. Именно это и убивало.

— Тех, кто остается, море забирает, — сказал он однажды. Просто. Как о погоде. — Оно не терпит, когда я привязываюсь. Оно считает: я — его, и точка.

— А если я все равно останусь?

Он взял мое лицо в ладони. Пальцы пахли солью и старым камнем.

— Тогда в одну из ночей ты выйдешь к воде, — сказал он. — И войдешь в нее. И я увижу с башни, как гаснет еще один свет. Я не хочу светить над твоим именем. Не хочу.

В последнюю ночь он поцеловал меня — один раз, у самой кромки Каспия, где вода лизала гальку. Губы соленые. И этот поцелуй был как весь Дербент: тысяча лет за одно мгновение, тесно, горячо, необратимо.

Я уехала утренним поездом. Смотрела в окно, пока башня не растворилась в мареве.

Очерк напечатали. Хвалят слог, называют «атмосферным».

Но я до сих пор просыпаюсь ночами оттого, что слышу море. Здесь, за тысячу километров от Каспия, в городе без моря — я слышу, как оно вздыхает под окном.

И зовет.

А в редакцию недавно пришло письмо. Без обратного адреса, из Дербента. Внутри — старое фото, каких я в архиве не видела. Башня. Рустам с седой прядью.

И рядом — женщина. С блокнотом.

Я.

На обороте одна строчка его почерком: «Не выходи к воде. Пожалуйста».

Ветер здесь не выключается. Никогда.

Он идет из степи — сухой, пропахший полынью и раскаленной пылью, — катится к обрыву и там ныряет вниз, к воде. А вода у Тарханкута такого цвета, что первые дни просто не веришь глазам. Бирюза? Слишком дешево звучит. Так пишут в буклетах турагентств, между ценой на трансфер и фото шведского стола.

Я приехала снимать.

Оленевка — это самый дикий, самый западный угол Крыма, где степь обрывается белыми скалами прямо в море. Большой Атлеш, Малый Атлеш, сквозная арка в скале, через которую катера возят туристов. Чаша любви — узкая каменная ванна с морской водой, куда прыгают с уступа, визжа на весь мыс. Мне нужны были кадры для альбома. Заброшенное. Край земли. То, что фотографы называют «фактурой», а нормальные люди — тоской.

Маяк я нашла на второй день.

Белая башня с черной макушкой. Приземистая, упрямая, вросшая в мыс. На табличке — год: 1816. А рядом с башней стоял он и смотрел, как я вожусь со штативом на ветру, который норовил унести и штатив, и меня, и остатки моего терпения.

— Не туда встали, — сказал он. — Отсюда в шесть вечера он будет весь красный. От солнца. Хотите — покажу.

Я обернулась. И — как бы это.

Мужчина. Лет тридцати пяти, может. Загорелый до цвета старого дерева, в выцветшей тельняшке. Глаза светлые, почти прозрачные — как у людей, которые всю жизнь глядят в даль и от этого немного слепнут на близкое. Он улыбался. Не вежливо, не заигрывая. Он улыбался так, будто мы знакомы сто лет и он просто рад, что я наконец вернулась.

Это сбивало. Сильно.

— Игнат, — представился он. — Смотритель. Ну, так, по привычке смотритель — маяк давно на автоматике, свет сам горит. А я живу.

Мы проговорили до темноты.

Он знал здесь все. Где в Джангульском урочище оползень утащил в море целый склон и теперь там торчат из воды каменные истуканы. Где растет полынь, от которой чай горчит, но лечит бессонницу. Где под водой у Малого Атлеша лежит подводный музей — гипсовые Ленины, водолазы, целый затопленный пантеон, куда ныряют дайверы. Он рассказывал, а я снимала. И снимала. И снимала его — украдкой, потому что лицо у него было из тех, что камера любит больше, чем стоит.

Вечером в гостевом доме хозяйка налила мне вина.

— С Игнатом, значит, познакомились, — сказала она. Не спросила. — Хороший. Только вы, девушка, не влюбляйтесь. У нас все влюбляются, а потом плачут.

— Женат?

Она засмеялась. Странно засмеялась — коротко, будто сама себе не поверила.

— Да если б.

Ночью я не спала. Ветер бил в ставни, и в этом стуке было что-то настойчивое, как будто снаружи кто-то просился внутрь. Я включила ноутбук и полезла в архив. У меня был доступ к оцифрованным фондам краеведческого музея — для того самого альбома.

Тарханкутский маяк. Фото.

1975 год. Смотритель у башни, подпись: «И. Р., хранитель». Тельняшка. Прищур. Он.

1961 год. Экскурсия школьников. С краю, у стены — мужчина. Загорелый. Светлые глаза. Он.

1948 год, восстановление после войны. Групповое, зернистое. Второй справа. Он.

Я сидела и смотрела, и в груди что-то дернулось — резко, как рыба на крючке. Разные годы. Разная пленка, разное качество, разные люди рядом, которые успели родиться, состариться и умереть. А он — один и тот же. С точностью до складки у рта.

Утром я пришла на маяк злая. От недосыпа злая и от страха — тоже.

— Кто ты?

Он не удивился. Сел на теплый камень, похлопал рядом — садись, мол. Рыжий кот, дремавший у порога, лениво перебрался к нему на колени.

— Ты в архивах покопалась, — сказал он спокойно. — Быстро. Обычно доходит месяца через два.

— Игнат.

— Меня по-разному звали. — Он смотрел на море. — Смотритель зажигает свет, чтобы корабли не разбились о скалы. Это его работа — держать свет. А чтобы держать свет вечно... — Он помолчал. — Кто-то же должен был согласиться. Давно. Еще до башни, когда тут просто жгли костер на обрыве.

— Ты не стареешь.

— Я не могу уйти. — Он повернулся, и глаза у него были не тридцатипятилетние. Совсем. — Пока горит свет, я при нем. Море берет плату, понимаешь? За каждый спасенный корабль. И плата — это я. Мои годы, которые не наступают. Моя память, в которой уже не помещаются лица.

Я должна была уехать. Собрать штатив и уехать в тот же час.

Я осталась на две недели.

Мы гуляли по кромке Джангуля, где степь пахнет медом и морем одновременно, где кости белых скал светятся в сумерках. Он показал мне грот, куда солнце заглядывает ровно на минуту в день, и в эту минуту вода внутри вспыхивает золотом. Мы сидели у Чаши любви ночью, когда туристы уехали, и он держал мою руку, и рука была теплая, живая, обычная — и это было страшнее всего.

— Тех, кто остается со мной, море не любит, — сказал он однажды. Тихо. — Оно ревнует.

— А если я останусь?

Он закрыл глаза. И я впервые увидела на этом молодом лице — усталость. Вековую. Ту, от которой не спят даже те, кто спать разучился.

— Тогда однажды ты постучишь в ставни ночью, — сказал он. — И будешь проситься внутрь. А я не смогу открыть.

В последний вечер он поцеловал меня. Один раз. Губы соленые — от моря или от чего-то еще, не знаю. И этот поцелуй был как прыжок с уступа в Чашу: сначала пустота, потом холодный удар, потом ты выныриваешь, хватая воздух, и уже другой человек.

Я уехала на рассвете. Не оглянулась — боялась, что не смогу сесть в машину.

Альбом вышел через год. Красивый. Все хвалят.

Только я его не открываю.

Потому что на одном из снимков, который я точно не делала — я проверяла, сто раз проверяла, — у подножия маяка стоят двое. Он в тельняшке. И женщина рядом. Со штативом.

Лицо у женщины мое.

А ветер там, я знаю, не выключается. Никогда.

В Сочи октябрь — это когда туристы уехали, а море осталось.

Теплое. Темное. Злое.

Я жила в старом доме на Курортном проспекте, из тех, что построили пленные после войны — с лепниной, с высокими потолками, с балконом, увитым виноградом, который к осени становился ржавым. С этого балкона было слышно, как внизу шелестят платаны и как далеко-далеко бьется о бетон набережной вода.

Маме было сорок, когда она снова засветилась. Влюбилась — по-девчачьи, глупо, счастливо. Новый муж оказался хирургом из санатория «Металлург», с седыми висками и спокойными руками. А с ним приехал Даниил.

Сын.

Мой сводный брат.

Слова, которые надо было повторять как заклинание — чтобы не забыть, что нельзя.

Он был старше на четыре года и смотрел на людей так, будто читал их насквозь и находил скучными. На меня он посмотрел иначе. Я это заметила в первый же вечер, когда он вышел на общий балкон покурить, а я стояла там, кутаясь в мамину шаль, и смотрела на огни города, стекающие к морю.

— Красиво тут у вас, — сказал он.

— У нас теперь, — поправила я. И тут же пожалела.

Он усмехнулся. Дым уплыл в теплую темноту.

Мы гуляли. Так надо — новые родственники, притираемся. Он водил меня в Дендрарий, где пальмы соседствуют с кипарисами, а по дорожкам ходят павлины, наглые, как местные коты. Мы поднимались на канатке наверх, к смотровой, и весь Сочи лежал под нами — белый, зеленый, а дальше синяя полоса, которая осенью темнела до черноты. Оттуда город казался игрушечным. Безопасным.

Он не был безопасным.

Потом — набережная у «Ривьеры», магнолии, отцветшие, с кожистыми листьями. Мы брали кукурузу у бабки на углу, ели, идя вдоль воды, и молчали. Молчать с ним было опасно. В молчании копилось то, чему не было названия. Точнее, название было. Просто произносить его — запрещено.

Однажды на галечном пляже, пустом, продутом ветром, набежала волна и окатила нас обоих. Я засмеялась, слизнула соль с губ. Он смотрел на мой рот так, что смех застрял в горле.

— Не надо так на меня смотреть, — сказала я.

— Как?

— Ты знаешь как.

Он шагнул ближе. Между нами было полшага и четыре буквы: брат. В животе у меня все сжалось в тугой холодный узел.

— Мы не можем, Даня.

— Я и не делаю ничего, — сказал он. И был прав. И был лжец.

А теперь про секрет.

Потому что влечение — это еще не самое страшное, что было между нами.

Его отец, хирург с спокойными руками, приехал в Сочи не просто так. Он приехал спрятаться. В санатории, за месяц до свадьбы, у него на столе умер человек — пациент, которого не должны были потерять. Ошибка. Или не ошибка. Родня умершего писала жалобы, требовала разбирательства. Даниил знал больше, чем говорил. Однажды ночью, на балконе, под шелест ржавого винограда, он проговорился:

— Отец подделал карту. Даты. Я помогал ему ее переписывать. Своей рукой.

Вот так я стала третьей в их тайне. Не хотела. Услышала — и все, обратной дороги нет.

Моя мама выходила замуж за человека, у которого руки, может, в чужой смерти. И ее дочь целовалась взглядом с его сыном, который эти руки прикрывал.

Мы гуляли все дальше. До Мацесты, где воздух пахнет тухлыми яйцами и здоровьем, до старых санаториев-дворцов, наполовину заброшенных, с колоннами, поросшими плющом. В одном таком, куда мы залезли через дыру в заборе, было гулко и пусто. Мрамор, пыль, брошенные лежаки. Даниил взял меня за руку — впервые по-настоящему, не случайно.

— Если все вскроется, отца посадят, — сказал он. — И твою мать затянет. Как соучастницу — она же теперь жена.

— Я никому не скажу.

— Знаю. Ты теперь тоже в этом. Как я.

В его глазах отражался свет из разбитого окна — дрожащий, зеленый от плюща. Я подумала: вот оно. Не море опасное, не волна. Опасен он. Опасно то, что я готова молчать ради него. Готова тонуть, лишь бы вместе.

— Ненавижу тебя, — сказала я тихо.

— Нет.

— Нет, — согласилась я.

Он наклонился. Я чувствовала соль на его губах — ту же, что и на моих, с того пляжа, с того ветра. Мрамор под ногами был холодным. Где-то в разбитом дворце ворковали голуби, и капала вода, и время будто остановилось между «нельзя» и «уже».

Мы не поцеловались.

Почти.

Потому что в этот момент у него зазвонил телефон. Отец. Голос в трубке — я слышала даже с полушага — был чужой, сорванный:

— Даня. Приехали. Из следственного. Спрашивают про карту. И про... — пауза, — про девочку. Про Аню. Откуда они знают про Аню?

Про меня.

Даниил медленно опустил телефон. Посмотрел на меня — и в этом взгляде было все сразу: страх, вина и то самое, запретное, что так и не стало поцелуем.

— Кто-то нас видел, — сказал он. — Или слышал.

За окном шумело октябрьское море — темное, теплое, злое. Внизу, у пролома в заборе, сидел рыжий сочинский кот и смотрел на нас желтыми глазами. Смотрел так, будто знал все. Будто он и был тем, кто видел.

Даниил взял меня за руку.

— Бежим?

Соль на губах. Плющ на колоннах. Чей-то шаг по мрамору за спиной.

Я сжала его пальцы.

В Калининграде осень пахнет мокрым кирпичом и морем, которое где-то рядом, но его не видно.

Я выросла на Ленинском проспекте, в доме с толстыми стенами — немецкими еще, довоенными, хотя фасад давно перекрасили в что-то бодро-советское. Такие дома помнят больше, чем жильцы. Я это знала точно.

Маме было сорок два, когда она снова влюбилась. Отчим оказался тихим, с руками часовщика и грустными глазами. А вместе с ним в квартиру въехал Марк.

Его.

Сводный брат. Два слова, между которыми — пропасть, куда лучше не смотреть.

Первый вечер я запомнила по мелочи: он поставил чемодан в прихожей, снял мокрое пальто, и с плеча у него сорвалась капля дождя — прямо мне на запястье. Холодная. Я вздрогнула так, будто меня ударило током, и подумала: все, приплыли. Это было глупо. Мне было девятнадцать, ему двадцать три, и мы теперь семья. По документам.

По документам.

Мы гуляли. Как приличные новоиспеченные родственники — вроде как узнаем друг друга. Он таскал меня на остров Канта, к Кафедральному собору, где под серым небом органная музыка выползала через приоткрытую дверь и стелилась по мокрой брусчатке. Мы стояли у могилы философа, и Марк говорил что-то про категорический императив, про долг, про то, что нельзя. А я смотрела на его губы и думала совсем не про Канта.

Стыдно? Да.

Остановилась ли я? Нет.

Потом — Рыбная деревня, эти новодельные немецкие домики с башенкой, которые все ругают за ненастоящесть, а я любила. Мы брали кофе в кафешке у эстакадного моста, садились у воды, где Преголя катит свою бурую, ленивую воду, и молчали. Молчать с ним было легче, чем говорить. Слова выдавали то, что должно было остаться под кожей.

А теперь про секрет.

Первый.

В старом маминой пальто, том, что висело в дальнем углу шкафа и которое она никогда не носила, была зашита подкладка. И в ней — янтарь. Не сувенирный, не с рынка у Северного вокзала. Крупный, «королевский», медовый, с застывшей внутри мошкой возрастом в сорок миллионов лет. Отчим когда-то работал на комбинате в Янтарном, до того как все стало строго. Как это добро попало к нему — история мутная. Он никогда не рассказывал. Просто однажды показал Марку, а Марк — мне.

Вот так мы стали сообщниками. По глупости, по молодости, по той жажде иметь тайну, которая только вдвоем.

Мы носили это пальто по очереди, когда ходили гулять — чтобы камень был при нас, чтобы никто не нашел, пока родители в отъезде. Идиотская логика. Но она давала повод соприкасаться руками, застегивая пуговицы. Давала повод стоять близко.

Однажды на Верхнем озере, когда лебеди уже собрались улетать и вода была стального цвета, он застегнул на мне это пальто сам. Медленно. Пуговица за пуговицей. Его пальцы у моего горла.

— Так теплее, — сказал он. Врал. Не про пальто он говорил.

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке. Я отвернулась к воде.

— Нам нельзя, Марк.

— Знаю.

— Мама с твоим отцом...

— Знаю.

Он повторял это «знаю» так, будто хотел стереть слово до дыр. Будто, если сказать сто раз, желание испугается и уйдет. Оно не уходило. Оно жило под ребрами, мерзкое и сладкое одновременно.

А потом случился второй секрет.

Тот, о котором я до сих пор не могу говорить ровным голосом.

Октябрьский вечер. Родители еще не вернулись — задерживались в Светлогорске на какой-то санаторной путевке. Мы с Марком пошли к морю в Зеленоградск, на электричке, глупо, поздно. Хотели просто посмотреть на волну. На платформе, у самого края, стоял человек — пьяный, качался. Поезд гудел. Марк дернулся его оттащить.

Человек упал. Не под поезд — на нас, всей тяжестью. И в свалке из его кармана выпал бумажник. Толстый. Чужой.

Мы должны были отдать. Позвать кого-нибудь. Сделать как надо.

Мы не сделали.

В бумажнике были документы на квартиру. На нашу квартиру. На Ленинском.

Ту самую, где немецкие стены помнят больше жильцов.

Пьяный оказался не пьяным — он следил за нами. За отчимом. За янтарем, которого «официально не существует». Человек из прошлого, из тех лет в Янтарном, когда все было можно и все было опасно.

Марк схватил меня за руку так, что осталась метка.

— Домой. Быстро.

В электричке мы сидели молча, и его колено касалось моего, и я не отодвигалась. Между нами лежал чужой бумажник и наш общий страх, теплый, как живое существо. За окном мелькали сосны, черные на черном.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь мы связаны. Крепче, чем родством.

Он смотрел на меня, и в его глазах отражались фонари станции — два дрожащих огонька. Я поняла: то, чего нам «нельзя», уже случилось. Не телом. Хуже. Мы стали одним преступлением на двоих.

Дома пахло мокрым кирпичом.

Я сняла пальто. Янтарь в подкладке был теплым от моего тела. Марк подошел сзади, помог его повесить, и его дыхание было у моего затылка, и я закрыла глаза.

— Тот человек вернется, — сказала я.

— Пусть возвращается.

— А если родители узнают? Про все. Про камень. Про нас.

Он не ответил. Просто развернул меня к себе. Медленно. Как застегивал пуговицы у озера.

В прихожей тикали часы отчима — те, с грустным ходом. За стеной шумел ночной проспект. Где-то на острове Канта органист доигрывал последнюю фразу, хотя, может, мне это только казалось.

— Скажи, что нам нельзя, — прошептал он.

— Нельзя.

— Еще раз.

— Нельзя, Марк.

Он наклонился ближе. Часы тикали. Янтарь в темноте шкафа хранил свою сорокамиллионолетнюю мошку — крохотную жизнь, застывшую навсегда в момент, когда все пошло не так.

В дверь позвонили.

Один раз. Долго.

В Пскове река Великая зимой не замерзает у самых стен Крома. Течет черная, дымящаяся, будто под ней кто-то топит печь. Стоишь на мосту у Ольгинской часовни, смотришь вниз — и вода смотрит на тебя в ответ.

Я приехал сюда после развода. Снял квартиру на Октябрьском проспекте, окнами на спуск к реке. Работаю удаленно — правлю чужие тексты, ставлю запятые там, где люди ленятся думать. Скучная жизнь. Мне нравилась.

Лавка была через два дома. «Старина», простенькая вывеска, полустертая. Я заходил туда греться — на улице минус пятнадцать и ветер с реки, который режет, как тупой нож.

Портрет стоял на полу, прислоненный к комоду. Женщина в синем платье. Не красавица в том смысле, как пишут в объявлениях о знакомствах, — лицо чуть асимметричное, нос с горбинкой, губы сжаты. Но было в ней что-то, от чего я замер посреди лавки, как вкопанный дурак.

Она смотрела так, будто знала обо мне все. И жалела меня. И не жалела одновременно.

— Сколько? — спросил я продавщицу, женщину лет семидесяти с руками в чернильных пятнах.

Она назвала цену — смешную. Триста рублей. За холст в такой раме одна рама стоит десять тысяч.

— Задергивайте на ночь занавеску, — сказала она, заворачивая покупку. — Обязательно.

— Занавеску? На картину?

— На картину.

Я, дурак, не спросил зачем. Заплатил, взял, ушел. За спиной хлопнула дверь, и мне показалось — продавщица перекрестилась. Хотя чего только не покажется в пять вечера, когда над Псковом уже темно и снег идет наискось.

Дома я повесил ее в кабинете. Занавеску вешать не стал — глупость какая. Взрослый мужик, редактор, боится картины.

Первую неделю ничего.

Потом я стал замечать: работаю ночью, поднимаю глаза от текста — а она чуть иначе стоит. Плечо развернуто не так. Рука, что лежала на коленях, теперь у горла. Я списывал на усталость, на свет настольной лампы, на что угодно. Псков зимой сводит с ума и без картин.

На десятую ночь я проснулся оттого, что в кабинете горел свет.

Я не зажигал.

Пошел — тапки, халат, сердце стучит где-то в горле, — открыл дверь. Она стояла посреди комнаты. Не портрет. Она. В синем платье, живая, у окна, и смотрела на черную дымящуюся реку внизу.

— Красиво, — сказала она, не оборачиваясь. Голос — низкий, с придыханием, как у женщин на старых пластинках. — Я не видела реку восемьдесят лет. Меня писали летом. С тех пор — только эта комната. Разные комнаты. Разные мужчины.

Я должен был бежать. Ноги приросли к полу.

— Кто вы? — выдавил я.

Она обернулась. Вблизи асимметрия лица делала ее нестерпимо живой — родинка над губой, тень усталости под глазами.

— Меня зовут Вера. Я умерла в блокаду. Не здесь — в Ленинграде. Художник был мой муж. Он написал меня перед войной, а сам… — Она махнула рукой, будто отгоняя восемьдесят лет разом. — Он вложил в холст слишком много. Столько, что я не смогла уйти совсем.

Она шагнула ко мне. Пол не скрипнул. Она не отбрасывала тени — вот что я понял только теперь, задним умом.

— Каждый, кто вешает меня без занавески, — сказала она тихо, — впускает меня. На ночь. И каждый раз я думаю: может, этот. Может, он останется со мной. По ту сторону.

— По какую сторону?

Она улыбнулась. Печально. И протянула руку — тонкую, в синем рукаве.

— Иди сюда. Всего один поцелуй. Ты даже не заметишь, как окажешься там, где я. И тебе не будет больно, обещаю. Там тихо. Там всегда лето. Мы будем смотреть на реку вдвоем.

Я смотрел на ее губы и, видит бог, хотел. Хотел так, что заломило зубы. Одиночество — оно ведь тоже топит, как та вода под мостом.

Но за ее плечом, в раме, я увидел пустоту. Синее платье висело на пустоте. А внизу холста уже проступала фигура — мужчина в халате, редактор, дурак, за секунду до того, как обернуться навсегда.

— Вера, — сказал я. — Я не хочу лета.

Она замерла.

— Все хотят лета.

— А я хочу эту зиму. Эту дурацкую черную реку. Псков. Занавеску, которую забыл повесить.

Что-то в ее лице дрогнуло. Впервые за восемьдесят лет, наверное, кто-то сказал ей «нет» не от страха.

— Тогда, — прошептала она, и голос дрогнул, — задерни занавеску. Сейчас же. Пока я тебя не передумала отпускать.

Я метнулся к окну, сорвал с гардины плед — занавески-то не было, я же дурак, — и набросил на раму. Свет погас сам собой. В темноте я услышал только вздох. Долгий. Как ветер над рекой Великой.

Утром я отнес ее обратно. Продавщица взяла холст молча, кивнула — будто знала, что я вернусь. Денег не отдала.

— Она с вами говорила? — спросила вдруг.

— Да.

— И отпустила?

— Да.

Старуха посмотрела на меня долго-долго. Потом сказала:

— За восемьдесят лет — третий. Первые двое остались.

Теперь я иногда прохожу мимо лавки. Не захожу. Стою на улице, смотрю через стекло, как Вера в синем платье смотрит на дверь. Ждет.

А я иду к мосту у Ольгинской часовни и гляжу вниз, на черную дымящуюся воду. Она смотрит на меня в ответ.

И знаете — я до сих пор не уверен, что сделал правильный выбор. Зима в Пскове длинная. А лето, говорят, всегда там, за рамой.

В Тбилиси зимой пахнет мокрым камнем и жареными каштанами с угла у Пушкинской. Еще серой — от горячих источников в Абанотубани, если ветер с той стороны.

Я работаю реставратором. Мелким, если честно — латаю рамы, чищу потемневший лак, подклеиваю осыпающийся грунт на иконах, которые несут бабушки со всего Старого города. Живу на Сололаки, в квартире с балконом, который скрипит, как несмазанная совесть.

Лавка Гурама на улице Галактиона Табидзе — полуподвал под домом с ажурными деревянными балконами. Тех самых. Которые вот-вот рухнут, но не рушатся уже сто лет.

Я зашла за подсвечником.

А он висел в углу, за штабелем облезлых венских стульев, лицом к стене — представляете? Лицом к стене. Гурам сказал: «Не продается. И не смотри туда, дочка». Старик сказал это так буднично, будто предупреждал, что пол мокрый.

Я, конечно, посмотрела.

Мужчина. Портрет маслом, начало прошлого века, судя по манере — что-то от Гигоидзе, но не он, рука грубее, честнее. Темный сюртук. Лицо — из тех, что не забываются: скулы, будто резец соскользнул, и глаза. Господи, эти глаза. Они не смотрели на зрителя, как положено на портретах. Они смотрели куда-то мимо, вбок, и от этого казалось — художник поймал человека за секунду до того, как тот обернется.

«Сколько?» — спросила я.

Гурам не ответил. Ушел в подсобку греметь чайником.

Я купила подсвечник. И приходила еще. Пять раз. Или шесть — кто считал.

На седьмой раз старик сдался. «Забирай. Только помни: я предупреждал». Денег не взял. Сунул мне холст, завернутый в старое одеяло, и захлопнул дверь так, что зазвенели стекла. Странный он. Впрочем, все антиквары странные — работа такая.

Дома я повесила портрет напротив кровати. Дурацкое решение, ясное дело. Но стена там пустовала, а мужчина в сюртуке заполнял ее собой целиком.

Первую ночь я списала на усталость.

Мне показалось, что он повернул голову. Что глаза, которые смотрели вбок, теперь смотрят на меня. Я включила свет. Портрет как портрет. Легла. Выключила.

Тьма.

Во тьме кто-то дышал в комнате, и это была не я.

Вторую ночь я не спала вовсе. Сидела на кухне, пила остывший чай — он и горячим был так себе, я завариваю дрянь — и слушала, как за стеной, в комнате, что-то поскрипывает. Половица. Или рама. Или он.

На третий день я решила, что схожу с ума, и позвала Нино — подругу, скептичную до костей, из тех, кто крестится и тут же говорит, что это предрассудки. Нино просидела в комнате полчаса, потом вышла белая. «Твой мужик, — сказала она, — моргнул».

Мы обе засмеялись. Смех вышел неровный.

В ту ночь я проснулась оттого, что кровать прогнулась. Рядом. Будто кто-то сел на край.

Я лежала, не открывая глаз. В груди что-то дернулось, как рыба на крючке. Пахло — чем? Старым лаком, льняным маслом, табаком, которого я в жизни не курила. И еще чем-то теплым, живым, невозможным.

— Не бойся, — сказал голос.

Глубокий. С той старой тбилисской мягкостью, которую теперь не услышишь — так говорили деды, так пели в старых двориках.

Я открыла глаза.

Он сидел на краю кровати. Тот самый — скулы, темный сюртук, живой. От него шло тепло, как от печки, и это было хуже всего: призраки должны быть холодными. Он был теплый.

— Кто ты? — прошептала я.

— Тариэл. Меня написали в тысяча девятьсот седьмом. Я ждал.

— Чего?

Он улыбнулся. Одним углом рта — как на портрете, за секунду до того, как обернуться.

— Того, кто посмотрит. По-настоящему. Гурам не смотрел — он боялся. А ты…

Он протянул руку и коснулся моей щеки. Теплые пальцы, чуть шершавые — как у человека, который держал кисть. Я должна была закричать. Должна была бежать. Вместо этого я закрыла глаза и позволила теплу разлиться под кожей, вниз, к ребрам, где еще минуту назад сидел мерзкий холодок.

— Что со мной будет? — спросила я.

— То же, что со всеми, кто смотрел. — Он наклонился так близко, что я чувствовала его дыхание на губах. — Ты займешь мое место в раме. А я выйду в город. Наконец-то.

Я распахнула глаза.

За его плечом, на стене, портрет был пуст. Темный сюртук висел на пустоте, а лицо — мое лицо — уже проступало сквозь старый лак, бледное, испуганное, за секунду до того, как обернуться.

— Тариэл, — выдохнула я. — Не надо.

— Поздно, — сказал он нежно, и в этой нежности было столько сожаления, что я почти поверила: он и правда не хотел. — Ты сама пришла. Шесть раз. Или семь.

Снаружи, над Сололаки, звонили к утренней — с Сионского собора, тонко, отчаянно. Балкон скрипел на ветру. Пахло каштанами.

Он взял мое лицо в ладони, и последнее, что я помню как я, — это его губы, теплые, живые, и как тепло вдруг стало уходить, будто кто-то тянул меня за грудину назад, в холст, в лак, в тысяча девятьсот седьмой.

…

Теперь я вишу в углу лавки Гурама. Лицом к стене — так меня повесили. Старик вернул холст на место, ничего не сказал, только вздохнул. Он-то знал.

А Тариэл гуляет по Тбилиси. Я видела его один раз — краем, тем углом зрения, что остается у портретов. Он шел по Галактиона Табидзе, поднимался к серным баням, останавливался у каждого дерева, трогал кору. Живой.

Иногда сюда заходят люди. За подсвечником, за старой чашкой, просто погреться. И почти каждый смотрит на меня — я же красивая, я знаю, художник постарался.

Гурам говорит им: «Не продается. И не смотри туда».

Они, конечно, смотрят.

Я жду. Того, кто посмотрит по-настоящему.

В Ярославле снег падает так, будто извиняется.

Тихо. Косо. На купола Спасо-Преображенского, на черный лед Которосли, на плечи человека, которого мне запрещено любить.

Его зовут Артем.

Он стал мне сводным братом в декабре — когда мой отец, тихий реставратор из мастерской на Волжской набережной, привел в наш дом на Первомайской вдову Ярославцеву и ее взрослого сына. Свадьбу сыграли скромно, в кафе на Кирова — той пешеходной, что у нас зовут ярославским Арбатом, где летом уличные скрипачи, а зимой пусто и звонко. Я тогда еще не знала, что вместе с новой семьей в дом войдет и старая беда.

Артем мне сразу не понравился. Слишком спокойный. Есть такое спокойствие — как лед на Которосли: сверху гладко, а под ним течение, которое утянет и не поморщится. Он работал в автосервисе за Московским вокзалом, руки в мелких шрамах, взгляд, который не бегает. Мы почти не разговаривали. За общим столом я передавала ему хлеб, он кивал. Все.

До того вечера у Стрелки.

Стрелка — это где Которосль впадает в Волгу, сердце города, там ротонда, там фонтаны летом, там памятник Тысячелетию. Мы столкнулись случайно — я шла от подруги, он от кого-то еще. Мело. Фонари гудели оранжевым сквозь снег. И он вдруг сказал, глядя на замерзшую воду:

— Я тебя видел раньше. До свадьбы. В октябре. На набережной, у Мякушкинского спуска.

В груди у меня стало холодно — не от снега.

Потому что в октябре, у Мякушкинского спуска, я стояла над тем, чего в моей жизни быть не должно.

Расскажу.

В октябре мой отец сбил человека. Не насмерть — но и не «поцарапал». Мужчина перебегал набережную в тумане, отец не успел, а в крови у отца был коньяк — один, всего один, для храбрости, он тогда вез мне показать эскизы, гордый, как ребенок. Я сидела рядом. Мы остановились. Мужчина был жив, но без сознания. И отец — тихий, честный мой отец — посмотрел на меня глазами, в которых стояла вся его будущая тюрьма, вся загубленная мастерская, вся наша с ним жизнь. И я сказала: «Езжай. Я вызову скорую анонимно.» Так я и сделала. Мужчина выжил. Дело повисло — «водитель скрылся». Отец с тех пор не пьет вообще. А я ношу это в себе, как осколок под кожей.

И вот теперь Артем говорит: «Я тебя видел.»

— Ты обозналась, — сказала я. Голос не дрогнул. Хорошо училась.

— Нет. — Он повернулся ко мне. Медленно. Снег таял на его ресницах. — Тот мужчина, которого сбили. Это был мой дядя. Материн брат. Он выжил. И знаешь, что странно? За рулем той машины сидел человек, чью дочь я теперь называю сестрой.

Тишина.

Огромная, как площадь перед Успенским собором ночью. Я думала, он меня ненавидит. Я ждала слов про полицию, про месть, про то, что он все расскажет матери и отца посадят. Я уже видела, как рушится хрупкий мир, который мы с папой склеили по кусочкам, как он склеивает старые иконы — терпеливо, годами.

А Артем сказал другое.

— Дядя — сволочь. Он бил мою мать, пока та не сбежала. Я почти рад, что его тогда приложило. — Он помолчал. — Я никому не скажу. Но теперь мы с тобой связаны, сестренка. Одной ниткой. И знаешь, что хуже всего?

— Что?

— Что я всю эту зиму думаю о тебе не как о сестре.

Вот тогда пол под ногами и качнулся — не от снега, не от льда. Я должна была уйти. Развернуться и уйти по набережной, мимо беседки Некрасова, домой, в свою комнату, запереться и забыть. Вместо этого я стояла и смотрела, как он подходит. Ближе. Еще.

Он не поцеловал меня тогда. Он просто снял варежку и приложил свою теплую ладонь к моей замерзшей щеке — и от этого простого жеста мне стало страшнее, чем от всех протоколов на свете.

Мы стали гулять. Врозь из дома — вместе на улице. Ярославль зимой — город для таких прогулок: ты идешь по Волжской набережной, мимо Митрополичьих палат, сворачиваешь к церкви Ильи Пророка на площади, где снег синий от прожекторов, и никто не смотрит, кто с кем и почему. Мы пили какао в кофейне на Кирова, у самой елки. Он рассказывал про моторы. Я — про то, как отец восстанавливает лики, которым по пятьсот лет.

— Странно, — сказал он однажды. — Твой отец возвращает жизнь мертвым доскам. А мы с тобой прячем то, что чуть не убило человека.

— Мы не убивали.

— Мы промолчали. Иногда это одно и то же.

Он был прав. И от этой правоты меня тянуло к нему еще сильнее — как тянет к краю обрыва, когда стоишь на Волжской набережной весной, а внизу гудит ледоход.

Мать что-то чует. Она смотрит на нас за ужином — долго, поверх чашки. Отец не видит ничего, он вообще в последнее время видит только свои иконы да мать, светится от нее, как лампадка. А мы с Артемом держим наш секрет — теперь уже два секрета, сплетенных в один: то, что случилось в октябре, и то, что случается со мной каждый раз, когда он входит в комнату.

Вчера был сочельник. Звонили колокола — над всем городом сразу, над Которослью, над Волгой, над куполами в снегу. Мы стояли на балконе, вдвоем, изо рта шел пар. Он взял мою руку. Не как брат.

— Если нас раскроют, — сказал он тихо, — я не знаю, за что накажут первым: за то, что мы скрыли, или за то, что мы есть.

Я не ответила.

Я просто смотрела, как падает снег — тихо, косо, будто извиняясь за нас обоих. И думала, что колокола над Ярославлем звонят всем: и грешным, и святым, и тем, кто еще не решил, кто он.

Мы пока не решили.

Мы только держимся за руки над спящим городом — и молчим. У нас это хорошо получается. Молчать. Целую зиму уже учимся.

В Астрахани лето не проходит. Оно оседает — на коже, на языке, на дне рассохшейся лодки, которую мы прятали в камышах за Лебединым озером.

Жарко.

Я выросла на улице Никольской, в двух шагах от Кремля, где по утрам звонят так, будто хотят разбудить всю дельту разом. Мать держала лавку — вяленая рыба, вобла, чехонь, потом икра из-под полы, а потом и то, о чем в приличных семьях не спрашивают, откуда деньги. Мы жили тесно, зло и весело. А в июле все переменилось: мать вышла замуж за Рустама Ильясовича, владельца рыбзавода у Приволжского Затона, человека с руками, пахнущими соляркой и деньгами. И у меня появился сводный брат.

Тимур.

Он приехал с последним пароходом сезона — высокий, молчаливый, с той ленивой повадкой, с какой хищники обходят свою территорию. Пожал мне руку. Формально. «Будем знакомы, сестренка.» И усмехнулся так, что я поняла: слово «сестренка» он произнес, чтобы посмотреть, дернусь я или нет.

Я не дернулась. Я вообще-то умею держать лицо — научилась за прилавком, где покупатель чует твой страх быстрее, чем свежесть товара.

Первые недели мы обходили друг друга, как две кошки в одном дворе. За общим столом передавали соль, не касаясь пальцев. Он уходил на завод затемно, возвращался пропахший рыбой и Волгой. Я торговала на Больших Исадах, среди гор арбузов и криков «бери, красавица, сладкий, как первая любовь». Вечерами город остывал медленно, отдавал накопленный зной канавам-ерикам, и по набережной Кутума гуляли пары — держась за руки, будто это разрешено всем, кроме нас.

А потом случилась та ночь на воде.

Впрочем, начну не с нее.

Начну с того, что однажды в конце августа Тимур поймал меня за руку в темной кладовке, куда я полезла за банкой с черным — той самой, «из-под полы». Не поймал даже. Просто оказался рядом. В темноте пахло солью, чешуей и его кожей, разогретой за день. Я слышала, как он дышит. Медленно. Он мог бы отпустить. Он не отпустил.

— Ты знаешь, что мать твоя приторговывает браконьерской? — сказал он тихо, почти в висок. — Отец в курсе. Он молчит. Из-за нее.

— А ты чего молчишь? — я не отняла руку. Дура.

— Из-за тебя.

Вот тут в груди у меня что-то дернулось — резко, как вобла на крючке. Я вырвалась, вылетела на свет, и до самой ночи чистила рыбу с таким остервенением, будто это она была во всем виновата.

Темно стало рано — с грозой.

В ту ночь на дельту пришел шторм из тех, что в Астрахани зовут «низовкой»: ветер с Каспия гонит воду обратно в реки, и ерики вздуваются, и лотосовые поля — гордость наша, розовые, до горизонта — уходят под черную рябь. Рустам Ильясович был на завод, мать — у соседки. Мы остались вдвоем. И тут в дверь заколотили.

Пришел Гриша. Мамин должник. Или партнер — не разберешь, у нас в семье эти слова синонимы. Пьяный, злой, с ножом за поясом и с претензией: мать, мол, кинула его на партии, где деньги, гони. Он толкнул меня к стене. Тимур встал между нами — спокойный, как вода перед низовкой.

Дальше я помню отрывками. Крик. Хруст стула. Гриша замахнулся. Тимур — нет, он не бил, он оттолкнул, всего один раз, но Гриша уже был пьян, и порог высок, и лестница на набережную Кутума — крутая, скользкая от дождя. Он упал вниз затылком.

Тишина.

Дождь шел. Мы стояли и слушали эту гулкую, вязкую тишину, что заполнила двор, просочилась сквозь щели в ставнях, обволокла нас обоих, связала крепче любой присяги. Гриша не шевелился. А потом — шевельнулся, застонал. Живой. Но нас это уже не спасало. В нашем городе такие истории не заканчиваются извинениями.

Мы вынесли его к лодке. Мы отвезли его — не в милицию, нет, в больницу на другом берегу, оставили у ворот и растворились в камышах, в грозе, в лотосах, что хлестали нас мокрыми листьями по лицу. Гриша выжил. Сказал, что упал сам, спьяну — потому что мать нашла, чем его убедить, у нее всегда есть чем. Но с той ночи между мной и Тимуром лежало это. Общее. Тяжелое, как якорь.

И сладкое.

Потому что тайна — она ведь как соль на губах. Разъедает и притягивает. Мы теперь смотрели друг на друга иначе. Мы были не братом и сестрой — мы были двумя людьми, которые вместе стояли над лежащим телом и вместе решили молчать. А это ближе, чем родство. Гораздо ближе.

Осень пришла в Астрахань с туманами. Мы гуляли по набережной — врозь, как чужие, но всегда сходясь у одной скамейки напротив колокольни, где вода пахнет тиной и арбузными корками. Он приносил мне жареную кильку в кульке из газеты. Я делала вид, что случайно. Он делал вид, что тоже.

— Это неправильно, — сказала я однажды. Мы сидели так близко, что я чувствовала тепло его плеча сквозь два свитера.

— Что именно? — он смотрел на воду. — То, что мы сделали, или то, что я хочу тебя поцеловать?

— И то, и другое.

— Тогда мы уже пропали. За одно нас и так посадят.

Он повернулся. Медленно. Как силуэт в тумане, который решает наконец, кто он — угроза или спасение. И я так и не поняла, чего мне хочется больше: убежать от него через весь город, мимо Кремля, мимо Исад, до самого вокзала — или притянуть за воротник и остаться в этой лодке греха навсегда.

Его губы были солеными. Как Каспий. Как та ночь.

Мать до сих пор не знает. Или знает — она хитрее нас всех, вместе взятых. Рустам Ильясович смотрит на нас за ужином долго, и я не понимаю: подозревает или уже все решил. Гриша иногда проходит мимо лавки и сплевывает. А лотосы весной снова зацветут — розовые, наглые, до горизонта.

Мы с Тимуром все еще держим лодку в камышах.

На всякий случай.

И еще — потому что там, на воде, среди лотосов и тумана, нам никто не говорит, что брат и сестра так друг на друга не смотрят. Вода в дельте вообще ничего не говорит. Она только помнит. Как и я.