Постапокалипсис

Мир после катастрофы: быт выживших и цена человечности

Катастрофа уже случилась — теперь надо жить. Караваны по заросшим трассам, теплицы в метро и люди, которые каждый день решают, чего стоит человечность.

Пока держит облако

Пока держит облако

Сажу варили затемно, пока небо держало серое и ни одна искра не проступала сквозь тучу.

Елизар мешал в котле длинной лопастью. Черная жижа — сажа, топленый рыбий жир, глина с ангарского обрыва — тянулась за деревом нехотя, как смола на морозе. Этим мазали все. Туеса, в которых носили воду. Окна, если где еще оставалось стекло. Лезвия, чтоб не играли. И лицо, когда шел далеко.

Блестеть нельзя. Вот и весь закон.

Детям его вбивают раньше, чем научат отличать хариуса от сижка: не гляди на светлое, не кажись блеску, воду в ведре держи под крышкой и черной. Гладкого не держи. Зеркало — смерть. Лужа на солнце — смерть. Лед, вода, мокрый камень, нож, пряжка, свой же глаз в чужом глазу — все смерть, если только проглянет солнце и бросит через это отсвет тебе под веко.

Отсвет.

Так и назвали — за неимением лучшего. Семнадцать лет назад, одним июльским полуднем, свет переменился. Что сталось с небом, с солнцем ли, с самим воздухом над миром — не скажет никто; старики разводят руками да отводят глаза. Переменился — и все тут. С того дня любой блик, если поймаешь его зрачком в ясный час, не просто слепит. За глазами зажигается точка. Теплая поначалу, будто уголек завели под кожу. Потом она растет. Человек горит изнутри — тихо, без дыма, — и к вечеру его нет.

Жили в глухом. Деревня Никола жалась к истоку Ангары, туда, где река выбегает из Байкала и не стынет даже в стужу — черная, скорая, нехорошая вода; ее ведь ничем не укроешь, и в ясный день к ней не суйся вовсе. Посреди истока торчит Шаман-камень. Прежде, бают, ему молились. Теперь на него не смотрят.

А Байкал был рядом. Байкала боялись пуще всего.

Представьте: лежащее зеркало, тридцать верст поперек. В ведро — смерть сплошняком, до самого окоема. Рыбу брали только глухими днями, под тучей, черной сетью, опустив глаза в воду, которая и сама чернота, если не тронет ее луч.

Весь уклад встал на том, какое небо. Затянуло — живи: ходи, лови, чини крыши, бегай берегом, грейся на людях. Разъяснило — лезь в нору, замажь окно глиной, сиди. Старухи читали тучи, как прежде читали отрывной календарь: когда придет ведро, долго ли простоит, с какого краю разойдется. Ведро — это запертые двери и голод, коли засиделся без запаса.

А ходоки — вроде Елизара — ходили старой Кругобайкальской дорогой. Поезда по ней не бегали лет тридцать, да тоннели-то остались. Каменные галереи вдоль самого берега, одна за другой, темные, глухие, сухие. По ним можно пройти от Листвянки чуть не до Култука, не выходя к воде, не кажась небу. Глухие ходы. И дом, и дорога разом.

В то утро Елизара позвали к Насте.

Девчонке было девять. Фишерова дочка, конопатая, вертлявая — и неделю назад выскочила за отцом на мостки в глухой день, что вдруг пошел дырявый. Туча разошлась на минуту. Одна минута. Байкал под прорехой вспыхнул весь разом, и Настя, дура малая, обернулась на свет.

Поймала краем. Не в упор — иначе сгорела бы за вечер. Краем. Левый глаз с тех пор не видел и гноился, а под кожей у нее сидел тот самый уголек: не разгорался быстро, но и не гас. Девчонка тлела. Как сырое полено — долго, с шипением. Жар к ночи, бред, кожа сухая и теплая, где ее ни тронь.

Такое, говорили, умеет вытягивать одна Таисья из Маритуя.

Таисья была глазница. Ремесло темное и редкое. Она умела вытянуть отсвет из того, кто поймал его краем: клала человека в самую слепую штольню, где лучика отродясь не бывало, поила водой из закрытого родника — водой, что ни разу не видела неба, — и сидела над ним в темноте трое суток, шепча да обкладывая глаза мокрой черной тряпицей. Кто-то выживал. Слепли потом почти все — но жили.

До Маритуя полдня глухим ходом. Если выйти сейчас.

А старухи с утра косились на запад и поджимали губы. Ведро шло. Большое, сухое, дня на три, на четыре. К завтрашнему рассвету небо обещало вычиститься до донышка — и тогда все, сиди. Три дня Настя не протянет. Елизар это знал. И фишер знал. Оттого и молчали друг при друге.

— Приведи, — сказал наконец отец. — Я тебе что хочешь.

— Ничего не надо, — ответил Елизар и пошел чернить лицо.

Черные руки, черная шея. Наглазник на лоб — узкую липовую дощечку с двумя прорезями, какими северные люди спокон веку хоронились от снежного сверкания; теперь их носили все и всегда. Туес с водой за спину. Нож тусклый, весь в саже, и лишь под тряпкой — острое. Все.

Пошел.

В тоннеле пахло мокрым камнем и мышами. Капало. Он шел по шпалам на ощупь и по памяти, ведя рукой по стене, и считал галереи — те места, где свод вдруг раскрывался в берег окнами-арками. Там, в окнах, дышала вода. Там даже в глухой день держи глаза долу: мало ли, куда пробьется прореха.

Семь галерей. Восемь. Темнота, потом серая щель, потом снова темнота. Где-то наверху орал кедровочий молодняк — птицам отсвет был нипочем, они-то и расплодились по мертвым станциям, как хозяева. Елизар шел и думал про девчонку. Про то, что сам он отсвета боялся не больше, чем надо, а вот вести по открытому старуху — это уже другое. Старуха медленная.

Об этом он старался не думать. И думал.

Маритуй встретил его темными окнами и дымком. Таисья сидела в бывшей станционной каморке, глухой, без единой щели, и лущила кедровый орех на ощупь — один глаз у нее давно затек бельмом, вторым она едва ловила свет лампы, да и лампу держала прикрытой.

Выслушала. Покивала. Собралась молча — черный тряпичный короб, в коробе крынка со слепой водой, заткнутая воском.

— Дойдем до света? — спросила.

— Если поспешим.

— Я не спешу уже годов десять, милок.

Шли обратно медленнее вдвое. Таисья держалась за его локоть, шаркала, то и дело останавливалась отдышаться. Елизар слушал, как капает, как орет птица, как в груди у него самого ворочается что-то тяжелое и холодное — будто проглотил речной голыш. Небо он не видел, но чуял его сквозь камень. Светлело.

К рассвету они доплелись до худого места.

Был такой разлом на двенадцатой версте: тоннель обвалился еще давно, и путь версту с лишним шел по-над самой водой, открытым карнизом. Триста шагов голого берега, и слева — Байкал. Все зеркало.

В глухой день это переходили, не глядя влево, скорым шагом — и ничего. Но над хребтом уже тлела серая полоса, туча расползалась по краям, истончалась. Прорехи ходили по небу, как полыньи. Поймаешь такую над собой посреди карниза — и обоим конец.

Елизар остановился в последней галерее. В темноте.

— Переждем? — сказал он больше себе.

— Пережди, — согласилась старуха спокойно. — Три дня. Девка твоя до вечера.

Он молчал. За спиной — слепая вода в крынке, единственная на весь берег. Впереди — триста шагов и небо, которое вот-вот откроет глаз.

— Пойдем на облаке, — сказал он. — Как последнее наползет — побежим. Я тебя понесу.

— Надорвешься.

— Не твоя забота.

Он поднял ее — легкую, как вязанка сухостоя, — и встал в устье, глядя не на воду, а на тучу. Ждал. Вон плыла последняя: рыхлая, серая, с рваным брюхом. За ней — чистое, страшное, умытое небо.

Пошла тень. Байкал погас, стал матовым, как остывшее олово.

— Держись.

И он побежал. Карниз, камни, вода слева — черная, смирная под тучей. Таисья вцепилась ему в ворот, уткнулась лицом в плечо, зажмурилась. Шаги гулко шли по плитняку. Сто. Двести. Тень неслась рядом с ними по воде, и они держались ее, как держатся берега.

А туча кончилась раньше карниза.

Прореха вспыхнула у них за спиной — и зеркало ожило. Весь Байкал плеснул светом разом, и свет этот ударил вперед, обогнал их, лег под ноги. Елизар рухнул ничком, накрыл старуху собой, уткнул оба лица в камень. Поздно.

Таисья вскрикнула. Один-единственный раз, коротко.

Последним глазом поймала.

Они долежали карниз в тени своих же локтей, вслепую, и вслепую же вползли в следующую галерею, в спасительную темень. Старуха не стонала. Только держалась за его рукав теперь уже обеими руками — будто это он ослеп, а не она, и это его надо вести.

— Ну вот, — сказала она ровно. — Теперь и второй.

В Николу пришли к полудню. Над деревней стояло то самое ведро — высокое, чистое, безжалостное; народ сидел по норам за глиняными окнами. Елизар занес Таисью в дом, в самый темный угол, куда загодя снесли фишерову дочку.

И глазница взялась за дело. Слепая, она делала все на ощупь — ощупь у нее и была всегда главной. Положила девчонку головой в глухой закут, размотала крынку, смочила черную тряпицу слепой водой, обложила Настины глаза. Села рядом. И зашептала.

Три дня шептала. Три дня ведро палило над деревней, а в темном углу две слепоты тянули из третьей, детской, тот ленивый уголек — наружу, в тряпку, в холодную воду, не видевшую неба.

Настя выжила.

Левого глаза у нее не стало совсем, а правым она стала видеть — хоть и как сквозь закопченное стекло, тускло, по-сумеречному. Жар сошел. Кожа остыла. Уголек вынули.

Елизар сидел на пороге в первый глухой день после ведра и смотрел, как Таисья, слепая вовсе, учит полуслепую Настю пальцами отличать слепую воду от простой — по холоду, по тому, как она льнет к коже.

— Зачем ей это, — сказал он тихо. — Девке-то.

— А кому ж, — отозвалась старуха, не оборачиваясь. — Теперь у нас с ней на двоих один глаз, да и тот ни к чему. Наше дело — в темноте.

Он ничего не ответил. В груди у него по-прежнему лежал тот холодный голыш, и, видно, лежать ему там теперь всегда. Он привел старуху. Он же ее и ослепил. Обе правды были правдой, и с обеими надо было как-то жить дальше.

За окном, замазанным глиной, в узкую щель пробивался глухой, добрый серый свет.

Небо держало облако.

Тяжелого не берет

Тяжелого не берет

«Тяжелого не берет.»

Это первое, что говорят ребенку. Раньше имени, раньше «горячо», раньше «не подходи к чужой собаке». Тяжелого не берет — значит, ходи с грузом. Спи с грузом под лопаткой. Живи пришитым к земле, как пуговица к рубахе.

У Усти на поясе висели две гири. Свинец, залитый в консервные банки, по четыре фунта каждая, обмотанные ошметком автомобильной камеры, чтоб не сбивали бедра в кровь. Еще мешочек дроби за пазухой. Еще две подковы, нашитые изнутри на полы ватника. На хуторе ее звали тяжелой, и обиды в этом не было — одно уважение. Тяжелый живет долго.

Легких Тяга брала.

Поле называлось Черное. Раньше тут был то ли совхоз, то ли аэродром при совхозе — кто теперь разберет. Ровно, как по линейке. От лесополосы до лесополосы — версты четыре голой земли, заросшей ковылем, и ковыль этот в тихий полдень вдруг ложился весь разом, будто кто провел по нему гигантской ладонью. Ложился — а потом вставал стоймя, прядями, косами, тянулся вверх. И все, что на нем лежало, тоже тянулось вверх.

Так приходила Тяга.

Устя помнила, как это началось. Ей было десять. Четырнадцать зим назад. Отец стоял посреди двора, сматывал шланг, и вдруг шланг у него из рук пополз в небо — сам, зеленой змеей. Отец засмеялся. Через неделю смеяться перестали. К осени на хуторе выучили новые слова: столб встал, трава легла, тянет. И старое слово «погожий» вывернулось наизнанку. Погожий, ясный, безветренный день — это теперь смерть. Это день, когда над разогретым полем воздух встает столбом и сосет вверх с такой силой, что уносит стог, теленка, человека. Поднимет на версту и бросит.

Молятся теперь о тучах. О ветре. Ветер мешает Тяге собраться — рвет столб, пока тот не окреп. В ненастье ходят свободно, в ненастье праздник. А в ясь — сиди в яме, в балке, в лесу, за стеной. Там, где небу тебя не достать.

Но жить-то надо. И через Черное поле — тоже надо.

Для того и повод.

Повод — это трос. Стальной, снятый со старых ЛЭП, протянутый низко над землей от лесополосы до лесополосы, прихваченный к рельсовым кольям, вбитым по самую шляпку. По нему ходят. Цепляешься карабином за пояс, вешаешь гири, идешь, перехватывая руку за руку. Если потянет — ты пристегнут. Трос держит. Повод держит. Главное — не отцепляться на ровном. Никогда. Ни на миг.

Устя водила по поводу. Это было ее ремесло — провожатая. Переправить человека с грузом, с товаром, с больным через четыре версты пустоты в правильный час: по росе, покуда солнце низко и поле еще не раскалилось, либо вечером, когда остыло. Платили ей веревкой, свинцом, карабинами. Иногда дробью. Один раз — настоящим альпинистским спусковым устройством, за которое она удавилась бы, да не пришлось.

Прохор пришел в неурочный час.

Солнце стояло высоко, небо было вымытое, пустое, страшное. Он шел не по-людски — не вдоль балки, пригибаясь, а напрямик, через край поля, с девчонкой на руках. Дурак. Счастливый дурак, которого еще не взяло.

— Переведи, — сказал он, и голос у него сел. — На Эльтонский хутор. К Сове.

Сова — знахарка. За полем, у соленого озера.

Девочке было лет шесть. Горела. Нютой звали. Устя тронула лоб — под ладонью печка, сухой жар, и дыхание частое-частое, как у пойманной птахи. Водянка грудная, не иначе; такую Сова, может, и вытянет травами, а на хуторе — закопают.

— До вечера ждать, — сказала Устя. — Сейчас не ходят. Небо видишь?

— До вечера она сгорит.

Он не кричал. Хуже. Сказал тихо, как про уже решенное.

Устя поглядела на поле. На ковыль. Ковыль стоял смирно — пока. Но воздух над дальней лесополосой уже дрожал, плавился, и там, у Эльтонской стороны, медленно поднимался первый пыльный столбик. Пробный. Поле прогревалось. Через час встанут настоящие.

— Чужого не берут провожатые в такой час, — сказала она. — Правило такое. Свое держи, чужого не хватай. А то вместо одного двое в небе.

— Я заплачу.

— Нечем тут платить.

И все же.

Она смотрела на эту Нюту, на ее склеенные жаром ресницы, на кулачок, зажавший край отцовской рубахи — крепко, будто это он ее держит, а не наоборот. И в груди у Усти что-то повернулось — не екнуло, не защемило, а именно повернулось, тяжело, как жернов.

— Гири есть? — спросила она.

— Откуда.

— Значит, на моих пойдем.

Она навесила на Прохора свой запасной пояс со свинцом, отдала мешок дроби. Себе оставила две банки да подковы в полах. Нюту велела привязать отцу на грудь, туго, в четыре оборота вожжей, лицом к нему. Маленькую не удержишь гирями — маленькую держат телом взрослого. Своим весом накрой, как наседка.

Пристегнулись к поводу. Пошли.

Первую версту — молча. Трос подрагивал в руках, теплый, живой. Ковыль шелестел по сапогам. Устя считала столбы — вдали их уже было три, они бродили по дальнему краю, как пьяные, то гасли, то вставали выше. Еще далеко. Еще можно.

На второй версте пахнуло.

Пыль — и будто грозой, хотя грозы нет и не будет. Этот запах Устя знала лучше запаха хлеба. Она остановилась, вцепилась в трос обеими руками, крикнула Прохору в спину одно слово:

— Легла!

Ковыль лег.

Весь, разом, на полверсты окрест — приник к земле, как перед поклоном. И стало тихо. Та самая тишина, от которой закладывает уши; тишина, в которой слышно, как в банке пересыпается свинцовая дробь.

Потом поле вздохнуло.

Воздух пошел вверх — не ветер, не порыв, а ровная, бездонная, засасывающая тяга снизу в небо, как в печную трубу, только труба эта — весь мир. Полы ватника рванулись кверху. Косы ковыля встали дыбом и поползли ввысь, рассыпаясь в пыль. Устю приподняло — на вершок, на два — и свинец на поясе стал невесомым, и подковы в полах, и она сама.

Трос держал.

Она висела на нем, вцепившись, и чувствовала, как ее тянет, выпрямляет, вытягивает в струнку — туда, вверх, в это чистое проклятое небо. Терпимо. С гирями терпимо. Она удержится.

А вот Прохора — повело.

Дробь и запасной свинец на нем были, да мало. А на груди — Нюта, легкая, пустая от болезни. Девочку потянуло первой. Устя увидела, как вожжи на спине отца натянулись, как Нютина голова запрокинулась к небу, как сам Прохор пошел вверх, отрываясь, и карабин его заскрежетал по тросу, и руки — руки у отца разжались, потому что держал он дитя, а не повод.

Два удара сердца.

Устя не думала. На думанье времени Тяга не дает. Она сдернула с себя обе гири — последние, свои, — и, подтянувшись к Прохору по тросу, навесила их на вожжи. На девочку. Весь свой вес, все, чем держалась за землю, — чужому ребенку.

И пристегнула Нютин поясок к тросу. Прямо к поводу. Намертво.

Девочка осела вниз, прижалась к отцу, свинец потянул ее к земле — спасенную, пришитую.

А Устю взяло.

Без гирь, в одном ватнике с подковами, она весила как раз столько, сколько Тяга любит. Карабин на ее поясе лопнул — старый был, усталый. И поле отпустило землю из-под ее ног.

Последнее, что она запомнила внятно, — Нютин кулачок. Все так же сжатый. Держит.

Потом было небо, очень близко и очень холодно, и поле далеко внизу, рыжее, с тонкой ниткой повода поперек, с двумя точками на нитке. Двое. Не трое. Как и полагается.

Бросило ее в дальнюю лесополосу. Старые вязы приняли — обломали ей ноги, ребра, выбили дух, но приняли. Лес затем и сажали когда-то вдоль полей, от суховея; теперь он ловит людей.

Нашли ее утром. В ненастье — к ночи натянуло туч, пошел дождь, Тяга улеглась, и Прохор с хутора пришел по размокшему полю уже без повода, свободно, и нес ее на себе четыре версты.

Нога не срослась как надо. По поводу Устя больше не ходит — какая из нее теперь провожатая, на костыле. Сидит у соленого озера, вяжет карабины на поясах, плетет кожу на свинец. Учит.

А Нюту Сова вытянула. Отпоила. Девчонка выросла — тонкая, легкая, и Устя все боялась за нее: легких берет. Да только Нюта с десяти лет носит две гири в банках и мешок дроби за пазухой, и подковы в полах, и чужих водит через Черное поле в правильный час. Тяжелая стала. Самая тяжелая на хуторе.

Тяжелого не берет.

Вот и держись за землю, девочка. Крепко держись. А если уж придется выбирать, кого — себя или чужого, — выбирай так, чтоб потом не стыдно было глядеть в это чистое, вымытое, ненасытное небо.

Устя выбрала. И не жалеет.

Почти.

Приведи заказчика на IT-проект — получи 10%

10% от суммы контракта

Реферальная программа для разработки под задачу: приведи заказчика на IT-проект (сайт, CRM, Telegram-бот, AI-ассистент, мобильное приложение, интеграция, парсер, AI/ML) — и получи 10% от суммы контракта, когда сделка закроется. Команда с опытом коммерческой разработки более 20 лет.

Пока вертушка крутится

Пока вертушка крутится

Вертушка на шесте крутилась — значит, живем.

Ефим шел первым и глядел не под ноги, а вверх. На жестяной пропеллер, приколоченный к ошкуренной орешине над передком телеги. Крутится — ветер есть. Ветер есть — Истомы нет. Нехитрая наука.

Он нес этот шест восемнадцать лет. Сперва мальчишкой — за отцом, потом за артелью, теперь впереди всех. Будильщик. Так их зовут на Валдае — тех, кто ведет караван через открытое и не дает никому сесть.

Старая трасса — та, что до Истомы звалась «эмдесятой» и тащила машины от Москвы к Питеру, — лежала под холмом мертвой серой лентой, разъятой березовым молодняком. Асфальт вспучило корнями; в трещинах стояла ряска, цвела неживой зеленью; и там, где когда-то ревели фуры, теперь шуршал ветер в иван-чае, пахло мокрым подорожником и нагретой пылью, звенела какая-то одинокая глупая пичуга. Красиво. Ефим это признавал честно — красиво и смертельно, потому что ровно, открыто, долго: по такому идешь час, а то и два, и все это время просишь не Бога даже — просишь ветер.

Ветер ведь не ровный. Где холм прикроет, где лес сомкнется стеной, где ляжет низинка — там он и падает. Умирает. Стоит.

Заводь.

Так и говорят на озерах: попал в заводь. Воздух будто загустеет, встанет, как вода в омуте под корягой, и в этой стоячей тиши оно и копится — Истома. Что это такое — не знает никто. Ученых не осталось, остались приметы. В заводи сперва делается тепло и до того хорошо, что хоть пой. Потом тянет зевнуть. Потом — присесть. На минутку. Только дух перевести, ноги-то не казенные. Сел — почитай, уснул. Уснул в заводи — не встал. Стынешь медленно, без мук, с дурацкой улыбкой; находят потом сидящими у обочины, будто прилегли человек на солнышке и сморило.

Их шло четверо.

Прохор тянул телегу — мужик-кремень, шея как у быка, говорил в день слов десять и все по делу. Степанида, старуха из Едрова, несла на груди семенной короб — берестяной, перевязанный крест-накрест, в нем черенки черной смородины и клубни на развод, завернутые во влажный мох. Короб этот был дороже всех их жизней, вместе взятых, и все четверо это знали, и Степанида — лучше всех. Мальчишка Семка плелся сбоку, нес колотушку и отцовский колокольчик. А в телеге, в соломе, ехал кот — рыжий, драный, по имени Деготь, потому что черной была у него одна левая лапа. Кота держали не для баловства. Кот первым чует, когда воздух встает: прижимает уши, перестает умываться, лезет под рядно. Живая вертушка, только пушистая.

Шли в Боровно. Там, на высоком берегу, артель ставила теплицы — большие, под рамами, с печкой, — и под них-то и везли смородину да картошку. На новом месте, на ветру, на горе. Где Истома не живет.

У Ефима на поясе висела баклага с горчавкой. Полынь, зверобой, кора какая-то — травники каждый свою мешали, но горше не придумаешь. Хлебнешь — рот сводит, в глазах резь, зато не зевается. Будильщик пьет сам и поит других; у кого слипаются глаза — тому первому.

— Семка. Звони на счет сто.

Мальчонка тряхнул колокольчиком. Чистый, холодный звук пошел по трассе, спугнул пичугу. Звон не от Истомы спасает — от нее ничего не спасает, кроме ветра да движения. Звон, чтоб не молчали. Молчишь — думаешь. Думаешь — замедляешься. Замедляешься — садишься.

До высоты у Боровна оставалось версты три открытого.

Полдень навалился разом, душный, белесый. И вот тут Ефим понял, что пичуга давно смолкла. Что иван-чай не кланяется. Что жесть над телегой — не шелестит.

Он поднял глаза.

Встала.

Вертушка стояла, выставив три лопасти косым крестом, и не вздрагивала даже. Кот в телеге уже вжался в солому, уши — топориком. По спине у Ефима прошло не холодом — наоборот, теплой, ласковой волной, и это было хуже всякого холода, потому что это она и есть. Пришла. Легла на дорогу, как ряска на пруд.

— Заводь! — гаркнул он, и голос в стоячем воздухе прозвучал глухо, будто в вату. — Не стоять! Шагу прибавить! Прохор — тяни, Семка — звони без счета, Степанида — за мной держись, слышишь, за мной!

И они пошли. Побежали почти. Телега подпрыгивала на корнях, короб с семенами мотался у старухи на груди, колокольчик захлебывался. Ефим совал всем баклагу, каждому по глотку, горечь текла по подбородкам. Шаг, шаг, еще шаг. Три версты. Это немного. Это целая жизнь, когда воздух держит тебя за ноги, как болото, и теплыми пальцами гладит по затылку: сядь, милый, что ты бегаешь, вон какое солнышко.

Первой начала отставать Степанида.

Семьдесят ей было, может, больше — кто на Валдае теперь считает года. Она держалась, она честно держалась, перебирала ногами в разбитых чунях, но воздух к старым тяжелей липнет, Ефим это сто раз видел. Он подхватил ее под локоть. Толкал, тянул, орал в самое ухо всякую чушь — про печку в Боровне, про то, как смородина примется, про Семкиных будущих детей. Она кивала. Улыбалась. Глаза закрывались сами.

— Не смей, — хрипел Ефим. — Не смей, слышишь. Я тебя на горбу поволоку.

— На горбу, — она вдруг засмеялась тихо, и смех был ясный, не сонный даже. — На горбу ты меня поволочешь, а короб кто? А Семку кто? Заснете все четверо рядочком. Умный ты, Ефимушка, а дурак.

Она остановилась. Сняла через голову короб — осторожно, двумя руками, как дитя, — и сунула ему в грудь. Семена. Смородину. Картошку на развод. Всю будущую весну Боровна.

— Донеси.

— Степанида...

— Семке руку дай. — Она уже садилась, прямо на теплый, нагретый солнцем асфальт, у обочины, спиной к старому дорожному столбу, с которого давным-давно облезли все буквы. Устраивалась, как у печки. — И иди. Не оглядывайся, вот этого не надо. Я посижу. Хорошо тут. Тепло.

Он стоял над ней секунду. Или три. Или десять — кто там считал. В груди у него что-то дернулось и оборвалось, как леска, когда рыба уходит с крючка. А потом будильщик в нем, восемнадцать лет вбиваемый, пересилил все остальное: взял Семку за руку, прижал короб к себе и пошел. Не оглядываясь.

Позади еще раз, слабо, звякнул колокольчик — это у мальчишки дрогнула рука. И смолк.

Потянуло с озера за полверсты до подъема.

Сперва еле-еле — тронуло мокрые от пота виски, качнуло иван-чай. Потом сильнее, по-настоящему, свежо, с рыбой и тиной, с той живой озерной сыростью, от которой Истома бежит, как темнота от лампы. Вертушка на шесте дернулась, провернулась неохотно — и завертелась, затрещала, замолотила жестью. Живем. Деготь высунул из соломы рыжую морду, зевнул во всю пасть — теперь уже можно, теперь это просто зевок.

Ефим обернулся.

Далеко, у серого столба без букв, сидела у дороги маленькая темная фигурка, и ветер трепал на ней платок. Ветер. Пришел. На четверть часа опоздал — всего-то.

В Боровне короб приняли молча. Смородину к весне ссадили в теплую землю под рамами, картошку разложили на проращивание, и на второй год давали уже свой, боровновский, лист — кислый, ядреный, живой. Ефим к той поре учил Семку ремеслу. Как читать дым. Как слушать кота. Как в заводи не думать, а шагать.

И одному еще — самому важному, чего отец ему в свое время не сказал, а он теперь говорил:

— Донесешь — не оглядывайся сразу. Погоди. Дай ветру прийти. А уж потом оглядывайся — сколько душе надо.

Глухой час

Глухой час

«В створ не становись». Это первое, что говорят ребенку — раньше имени, раньше «горячо».

Створ — это смерть. Прямая улица. Пролет набережной. Тоннель метро, арка под домом, любой длинный коридор, где воздух однажды вспомнит, что он был рекой, и пойдет. Устя выросла с этим в костях. Держись глухого — двора-колодца, тупика, комнаты без второй двери. Там воздух стоячий, сонный, живой. Там мох на стенах и папоротник в лестничных пролетах, там березы проросли сквозь паркет и тянут вверх, в щель между крышами. В глухом месте все зеленое.

А в створе — пыль.

Протяжка пришла, когда Усте было два. Она ее не помнит — помнит только, как рассказывали. Что сначала просто дул ветер, сухой, с железным привкусом, и люди радовались: душно было, лето. А потом ветер стал ходить по расписанию, по прямым, как по рельсам, и все, что он трогал, высыхало. За один вдох. Трава ложилась серой трухой. Собака на проспекте обращалась в легкий, звонкий кокон — тронь, рассыплется. Человек… про человека не договаривали.

Теперь Ярославль живет поперек своих улиц.

Широкие советские проспекты — пустые. По ним гуляет Протяжка, дважды в день, когда солнце нагревает один конец створа и воздух течет к холодному. Волжская набережная — худшее место в городе; там створ в три версты, и ветер в нем разгоняется до того, что свистит. По набережной не ходит никто. Живут во дворах — сшивают их проломами в стенах, лазами, подкопами, чтобы из глухого в глухое, минуя прямое. Город стал сотами. Город стал кротовьим ходом.

Устя — створник. Такое ремесло.

Она знает часы. Не по часам — часов ни у кого нет, да и к чему, — а по телу, по свету, по запаху. Перед Протяжкой воздух пахнет сухой жестью и начинает звенеть в зубах, едва слышно. А между двумя ветрами есть щель — глухой час. Не час, минут десять. Или семь. Или пятнадцать — кто их считал. Воздух в створе проваливается, замирает, становится теплым и пустым, как дыхание спящего. Вот тогда и бегут. Створник ведет: чует, когда щель открылась, и гонит через мертвую улицу в соседний двор, пока не захлопнулось.

Сегодня у нее мальчишка.

Семке лет восемь, может девять, тощий, с коростой на коленях. Мать его в дальнем дворе за Которослью умирает — не от Протяжки, от простого, от нутра. А у Усти в заплечном мешке, обернутая в мокрую тряпку, запечатанная воском банка. В банке — живой мох, тот самый, что держит воду в стене и пьет из воздуха сырость; его разводят, как дрожжи, передают из двора во двор. Без него новый двор глухим не станет. Мать Семки свой мох упустила — высох, пока болела. Двор сохнет. Соседи уйдут. Женщина останется одна в сухом колодце и не доживет до тепла.

Три створа до нее. Три мертвых улицы.

— Ноги. — Устя присела перед мальчишкой, замотала ему ступни в мокрый войлок поверх обуви, потом руки, потом голову, оставив щель для глаз. Себя обмотала так же. Мокрое держит против Протяжки секунд пять. Не спасает — покупает. Пять секунд, чтоб добежать, если щель вдруг схлопнется раньше срока. — Идешь за мной. Встану — встал. Побегу — беги и не оглядывайся. Увидишь стоялого — не смотри.

Стоялые — это те, кого створ взял стоя. Они остаются. Серые, легкие, высохшие — не падают, потому что падать в них нечему. Город полон ими, как музей. Их не трогают. Иногда по стоялому и читают створ: если у него плащ не шевельнулся за год — значит, здесь воздух стоит, здесь можно. Мертвые сторожат живых. Смешно, если вдуматься. Устя не вдумывалась.

Первый створ — улица Свободы.

Они залегли в выломанном окне аптеки — Устя помнила, в ней когда-то продавали лекарства, теперь жили дикие голуби и рос лопух в человеческий рост. Она ждала. Сунула руку в проем, в сам створ — воздух тек, тянул, посвистывал. Рано. Семка сопел рядом, грел ей бок. Терпеливый мальчишка; не ныл.

Звон в зубах стих. Воздух в улице осел, будто кто-то выдохнул и забыл вдохнуть снова.

— Пошли.

Они перебежали Свободу в двадцать шагов, нырнули в арку, в зеленый, сырой, душный двор, где с балконов свисал плющ и капала вода с натянутых простыней. Устя выдохнула. Один.

Второй створ дался так же. Проходными, лазами, через чью-то кухню, где старуха варила крапиву и кивнула им, не спросив. Через двор с качелями, оплетенными хмелем. Через подвал. Наверх. И вот — Большая Федоровская, второй створ, пройден в глухой час тихо, как по маслу. Устя начала верить, что сегодня легкий день.

Зря.

Третий створ — набережная Которосли. Короткий, саженей сорок, но прямой и злой: река внизу гонит воздух, как мех. Они залегли за парапетом, в кустах одичавшей смородины. Устя сунула руку. Течет. Ждем.

И тут из-за стоялого — прямо из створа, из мертвой зоны, где никому быть нельзя, — поднялся человек.

Живой. Мужчина, немолодой, в сухой до черноты одежде, с пустыми руками. Как он там выжил, в самом створе, между ветрами — Устя не поняла и не хотела понимать. Перебежал, видно. Застрял на середине. Пересидел за стоялым, в его тени, в крохотном завихрении, где Протяжка чуть слабее. И теперь он смотрел на них через сорок саженей сухого воздуха, и губы его шевелились. Она не слышала слов. Но и так ясно.

Возьми. Переведи. Я не знаю часов.

Устя замерла. В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Считать было нечего — она и так считала. Щель открывалась. Вот сейчас, через два дыхания, воздух осядет, и у нее будет минут семь. За семь минут она перебежит сама, с Семкой, в дальний двор — впритык, но успеет. А если вести чужого — он не знает бега, он будет путаться под ногами, он потерял свои пять секунд войлока, у него нет мокрого, он сухой весь. Он замедлит. И тогда не успеет никто. Ни он, ни она, ни мальчишка. Ни банка.

А банка — это двор. Двор — это десять человек, которые не высохнут.

Воздух осел. Звон стих. Глухой час открылся, теплый и пустой.

— Беги, — сказала Устя Семке. — Прямо на арку с синей дверью, не вставай, я за тобой.

Мальчишка рванул. Она — следом, спиной чувствуя створ, как чувствуют край обрыва. На середине поравнялась со стоялым, за которым сидел живой. Мужчина протянул руку. Сухая кожа, растрескавшаяся, глаза молодые на старом лице.

Она не взяла.

Пробежала мимо — в полушаге, так, что могла бы. Нырнула за Семкой в синюю дверь, в сырой двор, в зелень, в воду, в жизнь. И только там, привалившись к мокрой стене, услышала, как в створе снова засвистело. Рано. Протяжка пришла раньше срока — минуты на три раньше. Щель была короче, чем она думала.

Значит, вдвоем бы они не успели. Значит, права.

Она повторяла это, пока разматывала с головы войлок. Пока отдавала банку заплаканной соседке. Пока смотрела, как в темной комнате женщина тянет к сыну сухую, но еще живую руку — живую, живую, вода в ней еще была. Пока во дворе разводили мох по стенам, бережно, как опару, и шептали над ним, чтоб принялся.

Права была. Конечно, права.

К вечеру Устя вышла к парапету — одна. Глухой час, воздух стоял. Через сорок саженей, за стоялым, никто не поднялся. Пусто. Может, он и правда пересидел бы. Может, нашел свою щель и ушел в другую сторону, к своим, и сейчас сидит в чьем-то зеленом дворе и пьет крапиву. Может.

А может, стоит теперь там новым стоялым и смотрит на реку.

Она не пошла проверять. Створник не ходит в створ из любопытства — это второе, чему учат после имени. Устя постояла, пока звон не тронул зубы, и ушла в глухое, в теплое, в живое.

В дальнем дворе принялся мох. К утру стена стала влажной, и на ней, в самой сырой ложбинке, проклюнулся первый зеленый волосок. Женщина дожила до тепла. Десять человек остались.

Устя спала в комнате без второй двери, в сонном стоячем воздухе, и ей снилась протянутая рука. Каждую ночь теперь снилась. Ну и пусть снится. За десять живых — можно и руку во сне. Дешево отделалась, если так-то считать.

Кто их считал.

Ваши клиенты не зомби. Зомби — это ваши непрочитанные

0 ₽ — посмотреть, о чём вообще спрашивают ваши зомби

Восьмой день обороны. Дверь подпёрта шкафом, на стене палочки — по одной за каждый день, когда вы «ответите чуть позже». Они лезут в окна. Они хотят знать, сколько стоит, есть ли на четверг и работаете ли вы в субботу. Они пишут «Здравствуйте» и уходят к тем, кто ответил. А потом приходит кот. Барсик не уходит на обед, не берёт отпуск и не говорит «уточню и наберу вас». Отвечает сразу — на сайте, в Telegram, MAX и WhatsApp, и помнит, о чём вы с человеком говорили в прошлый вторник. Типовые вопросы и заявки забирает себе. Сложное честно отдаёт вам: диагнозов не ставит, цену вслепую не называет, за мастера не расписывается. Выбрать на витрине, скормить знания о своём деле, поставить код. Пять минут — и в осаде уже не вы.

До Пулковской тверди

До Пулковской тверди

«На ровном не стой.»

Этому учат раньше имени, раньше ложки. Ровное — это смерть. Ровное — это луг, площадь, широкий проспект, где земля лежит гладко и сладко и зовет прилечь. Ляжешь — и ушел, без крика, тихо, как ложка в кашу. Держись косого. Держись камня. Держись того, что торчит из гладкого, — потому что торчит оно на твердом корне, а все остальное под тобой дышит.

Матвей держался косого всю жизнь.

Он был щуп. Так называли тех, кто читает землю длинной палкой с кованым носком и ведет людей через мягкое в тот короткий час, пока низ еще спит. Работа честная, хоть и дрянная: платили хлебом, сушеной корюшкой, иногда — гвоздем, а гвоздь нынче дороже человека, потому что на зыбкой земле кузню не поставишь, огонь не удержишь, и все железо, какое есть, — это железо из прежнего мира, с того берега времени.

Зыбь пришла, когда Матвею было девять. Он помнил плохо — помнил только, что сначала гудело где-то внизу, долго, неделями, как будто город поставили на огромный, еле слышный барабан. А потом земля перестала держать. Не везде и не сразу. Сперва ушел трамвай — весь, с рельсами, с проводами, — просто сел набок посреди проспекта и начал тонуть, медленно, будто его кто-то тянул за днище. Люди думали — провал, яма. Побежали смотреть. Многие так и остались смотреть. Навсегда.

Теперь это знают все: в иные часы грунт в низине превращается в тяжелую серую кашу, что ходит под ногой и глотает все, что тяжелее птицы. Потом застывает обратно. И так каждый день — по кругу, по луне, по какому-то своему расписанию, которое щупы вызубрили наизусть, как попы когда-то вызубривали праздники.

Твердый час. Мягкий час. Весь уклад — на этих двух словах.

Жили на том, что торчало. На гранитных набережных — гранит держит, гранит лежит на сваях, на бута, на старой честной работе. На пригорках. На крышах высоких домов, если дом еще стоял. Петербург — город, выстроенный на болоте дедами, которые вбили в хлябь миллион дубовых свай, — город этот теперь медленно возвращался туда, откуда его вытащили. Нева расползлась и заплела тростником проспекты. По Невскому ходила щука. На Исаакии гнездились чайки и, кажется, жили люди — но туда Матвей не совался, туда своя дорога.

А он водил на юг. К Пулкову.

Пулковские высоты — настоящая твердь, холм, камень под тонкой кожей дерна, самое сытое место на сто верст. Там сады. Там держат огонь без страха. Там меняют корюшку на картошку, а гвоздь — на целую зиму тепла. Все хотели на Пулково. Не все доходили.

— Пойдешь сегодня, — сказала Устинья, старшая на их острове, и это был не вопрос. — Баба с дитем и Фома со своим железом. Твердый час с полудня. Успеешь — к сумеркам на холме.

Матвей поглядел на небо. Небо было никакое — серое, плоское, будто тоже легло отдохнуть. Гула он не слышал. И это ему не понравилось; гул был всегда, тихий, как кровь в ушах, и когда он пропадал — жди беды. Но Устинье это говорить не стал. Устинья в землю не лазила уже лет пять, у нее болели кости. Что она понимала.

Собрались у гранитного спуска, у воды.

Баба оказалась молодая, зовут Леля, на руках — девчонка годика три, горячая, в жару, дышит часто и худо. Болотоступы ей велики, идет враскоряку. Матвей посмотрел на дитя и ничего не сказал. Дитя легкое. Дитя — это хорошо, дитя земля не почует.

А вот Фома.

Фома тянул санки. Низкие, широкие, на полозьях из лыж, — и на санках, под рогожей, лежало железо. Много железа. Напильники, топорные проушины, пила, скобы, целый моток гвоздей, свернутый, как змея. Полжизни человек собирал по затонувшим домам, нырял, доставал. Богатство. На Пулкове за это дадут дом и место у огня.

— Тяжело, — сказал Матвей.

— По твердому-то? — Фома ощерился. — По твердому хоть избу волоки.

Щуп промолчал. По твердому — да. Если твердое продержится весь час. Если.

Пошли.

Первую версту шли хорошо — набережной, по граниту, потом коротким перешейком, где Матвей знал каждый камень под водой. Он шел первым, тыкал палкой. Кто не щуп, тот думает, что палкой проверяют, провалишься или нет. Нет. Палкой слушают. Матвей тыкал и ловил отдачу: твердое отдает сухо, коротко, как в доску. Мягкое — глухо, вязко, будто стучишь в тесто. А есть еще третье, самое паскудное: когда отдает сухо, а потом — чуть позже, на полвздоха — отдает еще раз, снизу, мягко. Это значит: кора твердая, но тонкая, а под ней уже пошло. Это значит — беги.

На старом Московском, посреди бывшего проспекта, где меж плит пер молодой ольшаник, Матвей услышал третье.

Он встал.

Постучал еще. Сухо — и снизу мягко, с запозданием. И еще правее. И еще.

— Чего встал? — Фома сзади пыхтел, утирался. — Твердый же час.

— Низ пошел, — сказал Матвей ровно. — Рано пошел. Часа себе на руку не кладу, а по земле — пошел уже.

Тишина.

Не та красивая тишина, про которую в книжках. Просто пропали все звуки разом: ни птицы, ни ветра в тростнике, ничего. И вот тогда Матвей наконец услышал его — гул. Он вернулся. Низкий, нутряной, и шел он на подъем, набирал, как закипающий чайник набирает перед свистом.

— Быстро, — сказал он. — До того вон бугра. Видите березу кривую? Под ней камень. Туда. Не стоять. Шаг за мной, след в след.

Леля пошла сразу, прижав дитя. Умница баба, не спорила.

Фома рванул санки — и санки пошли тяжело, полозья резали подтаявшую кору, и там, где они резали, уже выступала вода. Серая. Как молоко с золой.

До березы было метров двести. Немного. На твердом — плюнуть и растереть. Но твердого под ними больше не было, было то третье, тонкая корка над кашей, и корка эта держала человека, держала дитя — а санки с железом не держала.

Фома прошел шагов десять и сел. Полозья ушли в серое по край. Он дернул — санки чмокнули, присосались, и стало хуже.

— Помоги! — заорал он. — Матвей, зараза, помоги тянуть!

Матвей обернулся.

Вот оно. То самое место, где кончается ремесло и начинается человек, — и каждый щуп знает, что рано или поздно сюда придет, и все равно приходит неготовым.

Он мог вернуться к Фоме. Вдвоем, может, и выдернули бы санки — на пять шагов, на десять. А потом корка не выдержала бы двоих у груза, и ушли бы оба, и Леля с дитем осталась бы одна посреди мягкого, без щупа, без поводыря. Это Матвей просчитал за один вдох. Не умом. Ремеслом. Ремесло считает быстрее ума и без жалости.

— Брось железо, — сказал он. — Брось, Фома. Налегке дойдешь.

— Да ты… — у того затряслись губы. — Это ж вся жизнь. Вся жизнь тут.

— Жизнь у тебя одна, и она не в санках.

Гул поднялся на тон. Под березой, куда уже добралась Леля, дернулся и осел кусок дерна — значит, и твердое-то их ненадолго. Время текло сквозь пальцы, как та серая вода.

Фома схватился за моток гвоздей. Прижал к груди, как Леля — дитя. И Матвей понял: не бросит. Человек решил тонуть при своем богатстве, и уговаривать его — только самому остаться рядом, в каше.

Тогда щуп сделал самое паскудное, что умел.

Он шагнул назад — к Фоме, — выдернул из-за пояса нож и в два взмаха распустил ремни, что держали рогожу. Железо он трогать не стал. Он взял Фому. За шиворот, за ватник, рванул на себя, с корки на корку, туда, где палка говорила «сухо». Фома был мужик грузный, но страх делает людей легкими, а Матвей был злой, а злость — она тоже против веса.

— Мое! — хрипел Фома, цепляясь за санки. — Мое, пусти!

— Твое, твое. — Матвей тащил. — На том свете раздашь.

Моток гвоздей Фома все-таки не выпустил. Так и дошел до березы, прижав к груди свернутую железную змею, — а все остальное, всю жизнь, санки, пилу, скобы и напильники, город забрал себе. Беззвучно. Серое просто сомкнулось сверху, ровно, гладко. Будто и не было.

Ровное.

На камне под березой они просидели, пока гул не стих и низ не улегся обратно в твердый сон. Леля качала дитя. Дитя дышало — часто, но дышало. Фома сидел, глядя на то место, где ушли санки, и беззвучно шевелил губами, и Матвей не стал смотреть, что он там шепчет. Не его дело.

К Пулкову вышли в сумерках.

Холм встретил их настоящей твердой тропой — такой, по которой можно идти, не слушая землю, просто идти, как ходили деды. Внизу, по правую руку, лежал заросший город, и в редких окнах на набережных уже зажигали лучины — бледные, дрожащие, живые. Пахло дымом и мокрой картофельной ботвой. Кто-то жег огонь. Не боясь.

— На, — сказал вдруг Фома.

Он размотал свою железную змею, отсчитал три гвоздя, подумал — и добавил четвертый. Протянул Матвею.

— За работу.

Матвей взял. Три взял бы молча. На четвертый поглядел и понял, что это — за то, что живой. Благодарность у таких, как Фома, всегда весит ровно на один гвоздь больше, чем положено, — и ни словом больше.

Дитя на Пулкове отходили. Отварами, теплом, козьим молоком — там держали двух коз, невидаль. Леля осталась при садах. Фома со своими гвоздями тоже где-то пристроился, кажется, даже дом себе сторговал — маленький, но свой, на камне, и в том доме, говорят, он до сих пор не любит ровных полов и спит на наклонной лежанке, головой выше.

А Матвей переночевал — и пошел обратно.

Вниз. К воде. На свой гранитный остров, где его ждали корюшка, холодная лежанка и завтрашний твердый час. Четыре гвоздя он нес в кулаке, грел их, и было в этом что-то дурацкое и хорошее сразу: идешь по гиблой земле, несешь четыре железки, и земля под тобой спит, и ты знаешь, когда она проснется.

Пока знаешь — живешь.

А знать он умел.

Сухая вода

Сухая вода

Низом не ходи.

Это первое, что говорят ребенку — раньше имени, раньше «не тронь огонь», раньше, чем научат отличать живой ветер от предсмертного. Низом не ходи в тихий час. Когда колесо на крыше встает и флюгер замирает, как прибитый гвоздем, — сиди на верху и жди. Внизу теперь живет сухая вода. Ее не видно. Ее не слышно. Она поднимается из оврагов, из подвалов, из широкого сухого русла, где раньше несло себя полноводное, дурашливое, никому не страшное Поволжье, — и кто замешкался, тот тихо ложится в нее и больше не встает.

Десять лет уже, как пришел Замор.

Старики говорят — земля задохнулась. Задохнулась, как рыба подо льдом в глухую зиму: это и называлось раньше замором, слово рыбачье, никто и не думал, что оно вылезет на сушу. Теперь из земли сочится тяжелое дыхание, без цвета, без запаха, чуть сладковатое на корень языка — и пока дует ветер, оно рвется в клочья, уносится, не беда. А как ветер ляжет — собирается в низах, будто кто-то наливает в чашу прозрачную, невидимую смерть.

Живут теперь высоко. На Молодецком, на горбах Жигулей, на старых водокачках и телевышках. Кто повыше — тот подольше.

Савелий проснулся от тишины и сразу понял: плохо.

Не было привычного скрипа. Колесо над избой — здоровенный вертяк, собранный из двух грузовых ободьев, велосипедных спиц и лопастей, нарезанных из бочек, — должно было ворочаться и гнать воздух по дыхалам, по жестяным трубам, что паутиной расходились под полом и выдыхали свежину в каждый угол. Оно не ворочалось. Стояло. И тянуло холодком из-под половиц — не сквозняк, а наоборот: отсутствие сквозняка, пустота, в которой начинает подниматься снизу то самое.

Он скатился с лежанки, рванул рычаг ручного махала у стены. Закрутил. Колесо внутри дома пошло, трубы засипели, воздух сдвинулся. Живем. Пока.

А наружное стояло.

— Подшипник, — сказал дед Корней, не вставая. Он давно уже не вставал по-настоящему, только сидел в углу и слушал мир ушами, которые помнили еще троллейбусы. — Я вчера слыхал — хрустело. Доходит. Встанет колесо совсем — и в глухую неделю нам всем крышка. Руками-то неделю не накрутишь.

Глухая неделя. Раз в год, по осени, ветер уходит насовсем. Дней на пять, на семь. Небо делается стеклянным, высоким, красивым до тошноты, и ни одна былинка не шелохнется. В такие дни низы наливаются под самую бровку холмов, подбираются к порогам. В такие дни и держатся только те, у кого колеса крутятся сами, днем и ночью, гонят верховой воздух вниз, в жилье, не давая сухой воде просочиться.

Стой колесо — и глухая неделя войдет в дом как хозяйка.

Новый подшипник был один на всю округу. В машинном доме. Внизу.

В Ширяеве.

*

Собирался он молча. Сборы у сипа короткие и злые.

Сначала — камеры. Старые автомобильные камеры, латаные-перелатаные, сшитые по две, по три; их накачивали наверху, на ветру, чистым верховым, затыкали деревянными чопами. Воздух. Твой единственный воздух, который ты понесешь в себе вниз, в сухое море. Савелий навьючил три связки — минут на двадцать, если дышать жадно, на полчаса, если по-умному. На пояс — моток пенькового линя, другим концом к железной скобе на тропе. Линь — это жизнь. По линю наверх выбираются вслепую, когда сухая вода уже в глазах стоит и ничего не соображаешь.

И лампа.

Маленькая, на жиру, в стеклянном наморднике. Ее вешают на грудь и глядят, глядят не отрываясь. Пока горит ровно — иди. Как присядет огонек, сожмется в синюю точку — стоп. Поворачивай. Сухая вода гасит пламя раньше, чем валит человека; в этом вся хитрость, в этом вся надежда сипа. Лампа умирает первой — за тебя.

— Фрол тоже пошел с лампой, — сказал дед в спину. — Три месяца тому. Назад не выбрался.

— Фрол жадный был, — ответил Савелий. — Полез за медью. За медью не ныряют.

Дед смолчал. За подшипником-то — тоже вроде как за железом. Только без этого железа семеро наверху лягут. Разница.

Он вышел. Поглядел на флюгер — петух из кровельного железа, ржавый, нахохленный — стоял мертво, клювом на закат. Ни ветерка. По-хорошему, в такую тишь из дома и носа не кажут.

По-хорошему.

*

В Ширяево спускаются по старой каменоломной тропе. Штольни там, в горе, — люди еще до всего грызли известняк, оставили в теле горы длинные сухие кишки. Ниже штолен — село. Ниже села — то, что было волжским берегом. А теперь все это под сухой водой, ровной, невидимой, теплой даже на вид.

Савелий шел вниз и чувствовал, как она подступает.

Сначала по щиколотку. Лампа горела ровно — значит, вздор, значит, по колено еще можно и без камер, на своем. Потом трава перестала пахнуть травой. Потом в ушах встал тихий звон — такой бывает, когда зеваешь высоко в горах. Он зубами вытащил чоп из первой камеры, вставил в рот загубник, задышал верховым — прохладным, пахнущим железом и чужой избой.

Лампа на груди присела. Поголубела. Сжалась.

Пошла сухая вода.

Дальше он двигался, как и положено сипу: быстро, низко, не делая лишнего. Село лежало в ней с головой. Заборы, колодец с воротом, чей-то велосипед, приваленный к плетню десять лет назад да так и стоящий, — все это он проходил сквозь невидимую толщу, и ему казалось, что он правда плывет, что под ногами не улица, а дно.

Машинный дом он знал.

Внутри было темно и сухо, как в бочке. Он нашел стеллаж на ощупь, пальцами — коробки, промасленная бумага, тяжелые катыши. Вот. Подшипник, большой, в горсть, в заводской смазке, целехонький. Савелий сунул его за пазуху. Глянул на лампу — та едва теплилась, значит, минут пять ему тут, не больше.

И тогда он услышал стук.

Методичный. Железом по железу. Из дальнего угла, из-за перегородки, где когда-то, видать, была каморка мастера. Тук. Тук-тук. Тук.

Живой так не стучит в сухой воде. Живой тут вообще не дышит.

Он пошел на стук — против всякого разума, против первого правила, которое вдалбливали раньше имени. За перегородкой, в закутке, под щелью в своде, откуда тянуло сверху тонкой-тонкой струйкой верхового, сидел человек.

Фрол.

Живой. Высохший до жил, с лампой, давно погасшей, с пустыми связками камер. Он нашел этот закуток — карман, куда сверху, через трещину в горе, сочился чистый воздух, еле-еле, на одного, на вдох-другой. Три месяца он тут просидел, как рыба в проруби. Стучал. Каждый день стучал — а вдруг.

— Сип, — прохрипел он, и это слово вышло синим, как огонек у смерти. — Савка. Я знал, что кто-нибудь...

Савелий сунул ему свой загубник. Фрол задышал, закашлялся, в глазах его пошла жизнь — и тут же ушла обратно. Оба все поняли разом.

Камер — на одного. На обратный путь — впритык. Тащить Фрола, высохшего, но взрослого, тяжелого, через все село, вверх, по линю, деля с ним один глоток на двоих, — это значит лечь обоим. Третьим в этом углу. И подшипник — вот он, за пазухой, холодит ребра, — тоже ляжет. А наверху семеро. И глухая неделя на пороге.

Математика сухой воды. Она простая. Она гадкая.

Фрол сам отнял загубник от губ.

— Неси железо, — сказал он тихо. — Неси, дурак. Мне наверх уже не надо. Я тут... я привык.

В груди у Савелия что-то дернулось — коротко, как рыба на остроге. Он стоял на коленях в сухом море, в полной темноте, и держал в руках чужую жизнь и чужую смерть, и обе весили одинаково.

— Стучи, — сказал он наконец. — Слышишь? Стучи дальше. Я камер накачаю и вернусь. С запасом. Сегодня же.

Фрол усмехнулся — было слышно, как трескаются губы.

— Ветра нет, Савка. Чем качать-то будешь.

Правда. Колесо наверху стоит. Руками неделю не накрутишь. А пока накрутишь — тут уже никто не постучит.

Савелий вынул чоп из последней камеры, отдал ее Фролу — всю, целиком, свой обратный воздух, половину своего шанса. Сунул в руку. Поднялся.

— Жди, — сказал. — Я верну подшипник на место. Колесо пойдет. Я нагоню ветра в камеры и приду.

И пошел наверх, вслепую, по линю, перехватывая руками, с одним неполным глотком в груди и чужим железом у сердца.

*

Наверх он выполз на четвереньках, уже не видя лампы, уже глотая стеклянное высокое небо ртом, как выброшенная рыба. Долго лежал. Дед Корней смотрел с порога и ничего не спрашивал — сип вернулся, остальное потом.

Подшипник встал как влитой. К вечеру колесо пошло — сперва нехотя, потом ходко, загнало воздух по дыхалам, и дом задышал.

А ветра все не было.

Савелий сидел на коньке крыши, рядом с ржавым петухом, и глядел вниз — на ровное, теплое, невидимое море, под которым, в известняковом кармане горы, кто-то еще, может быть, стучал железом по железу. Тук. Тук-тук.

Он накачает камер. Как только дунет. Первый же ветер — весь в камеры, до одной. И нырнет. Сегодня, завтра, через глухую неделю — нырнет.

Если дунет вовремя.

Петух на коньке стоял клювом на закат. Мертвый.

Савелий послюнил палец, поднял над головой. Подержал.

И ему показалось — показалось, не наверняка, кто его знает, — что с запада, со стороны стеклянного красивого неба, едва-едва, самым краешком, потянуло.

Сладкая земля

Сладкая земля

Соль идет с юга.

Касьян знал это раньше глаз — по губам. Трескались первыми, тонко, как лед под сапогом; потом начинал зудеть затылок, и только после, с опозданием, небо над дальним ильменем наливалось белесой мутью — будто кто развел в воздухе мел и забыл размешать. Тогда счет шел уже не на версты. На вздохи.

Сегодня губы молчали. Пока.

Он затянул сыромятину на полозьях, проверил груз. Сани — не сани, а короб на двух ясеневых жердях, и в коробе — земля. Сладкая. Четыре пуда черной, жирной, непролганной земли, какой до Рассола был завален весь низ, от Астрахани до самого моря, а теперь — поди сыщи. Он ходил за ней на Бэровский бугор, где соль пока не достала до макушки: там, под белой коркой, если копнуть на локоть, земля еще помнила, что была живой. Два дня копал. Один — назад.

Двадцать два года после Рассола. Касьяну тогда было пять, и он почти ничего не помнил из прежнего — только что вода была сладкой и ее не считали. А потом она переменилась. Не сразу, не громом; просто однажды колодцы пошли горечью, и старики говорили — море вздохнуло, перевернуло низ верхом. Рассол поднялся из-под земли, как квашня из кадки. За одно лето трава полегла бурой щеткой. За три — соль начала цвести.

Цвести.

Вот это слово он ненавидел больше прочих. Потому что красиво же, сволочь. После южного ветра и жары, под утро, на всем, что соприкасалось с голой землей, выступал соляной цвет — игольчатый, белый, с голубинкой, как иней, только злее. Тронешь рукой без тряпицы — и кожа пойдет трещинами, будет саднить неделю. Надышишься в полную грудь — спечешь нутро, станешь кашлять белым, а там и до крови рукой подать. Соль не спешила. Соль брала свое.

Жили на буграх да на крышах. Старая Трехизбинка — три десятка дворов — стояла на сваях посреди зарастающего ерика, и дворы эти были, считай, настилами из старого дерева (дерево соль не берет, если его просолить разом и насквозь — тогда оно каменеет и живет дольше хозяина). Петли на дверях вязали из кожи и кости: железо рыжело и крошилось за сезон, гвоздь был дороже уговора. А на настилах, в коробах, в выдолбленных лодках, в рассохшейся чьей-то ванне, притащенной невесть откуда, — росла жизнь. Лук. Горстка ячменя. Чахлая капуста. И все это — в сладкой земле, которую носили с бугров на горбу, по щепоти, по пуду, годами.

Потому короб и был дороже Касьяна. Он это знал без обиды. Четыре пуда — это новый огород на северном настиле, где прошлой осенью сгнила старая почва, засоленная снизу. Это хлеб. Это зима.

Он шел с рассвета.

Путь лежал через Сухой банк — бывшую протоку, теперь белую, звонкую, как битая тарелка. Под коркой кое-где еще хлюпало, и надо было знать тропу: ступишь мимо — провалишься в рассольную няшу по колено, и прощай сапог, прощай нога. Касьян знал. Он тыкал перед собой шестом с костяным набалдашником, читал корку по звуку — где глухо, там держит; где поет — обходи. Полозья шуршали. Солнце лезло в зенит и давило в темя, и он все поглядывал на юг, в ту сторону, где над морем копилась жара.

Муть еще не поднялась. Хорошо.

Лотосы попались ему у поворота к ильменю. Раньше, говорят, тут цвело розовое поле в полверсты — люди за тыщу верст ездили смотреть, представить только: ехали, чтоб глядеть на цветы. Теперь лотосы стояли мертвые, схваченные солью по самую чашечку, и каждый был как стеклянная игрушка — белый, хрупкий, с голубым отливом внутри. Красиво. Он отвернулся.

И тогда услышал.

Не звук даже — так, царапанье. Будто кошка скребется в дверь. Касьян встал, и шест в руке дрогнул.

На краю банка, там, где корка переходила в бурый сухой тростник, сидел человек. Маленький. Пацаненок лет восьми, в драной рубахе, без тряпицы на лице — а это у них первое, чему учат, лицо закрой, лицо, — и он ковырял щепкой соль, ковырял и совал в рот. Губы у него были уже не губы. Белая каша.

— Стой! — Касьян сам не понял, что крикнул. Голос ушел в белое, и эхо не вернулось. — Не ешь, дурак, не ешь!

Пацан поднял голову. Глаза были мутные, пьяные. Соляная одурь — Касьян видал такое; когда долго без сладкой воды, тянет на соль, как хмельного на чарку, и человек жрет свою смерть и радуется. Мальчишка качнулся. Он был откуда-то с низу, с раскатов, где этим летом, слышал Касьян, ильмени совсем сдохли и народ снялся с места. Видать, отбился. Или бросили. Или сам ушел, за кем-то, кого уже нет.

Касьян присел рядом. Отер ему рот рукавом, сунул свою баклагу — дождевую, сладкую, последние две кружки до дома. Пацан пил жадно, захлебывался, кашлял. Ожил немного. Задышал.

А на юге поднималась муть.

Вот теперь — зачесался затылок. И губы. Касьян лизнул их и ощутил трещину. Соль шла. Час, может полтора — и накроет здесь белым цветом, и голой кожи не станет ни у кого.

До дому — версты четыре по Сухому банку. С коробом — не донести мальца: короб тяжел, руки заняты, а пацан идти не мог, ноги не держали, одурь не отпускала. Нести его — значит бросить землю. Или часть. Он прикинул на глаз, по-мужицки, холодно: короб да ребенок разом — не вытянуть, провалишься на няше с двойным весом, и тогда конец обоим.

Одно или другое.

Он сидел на корточках посреди белого поля и считал. Четыре пуда — это зима для тридцати дворов. Это земля, за которой он гробил спину два дня. Это не его прихоть — это уговор, это общее, это дети Трехизбинки, которые тоже чьи-то. А этот — ничей. Чужой. С мертвых раскатов.

Кофе бы сейчас. Глупая мысль — откуда, какой кофе, он его и вкуса-то не помнил, слово одно осталось от деда. Но вот поди ж ты, лезет в голову всякая дрянь, когда надо решать.

— Как звать-то? — спросил он.

Пацан пошевелил белой кашей вместо рта. Выдавил что-то. То ли «Санька», то ли просто стон.

— Санька так Санька.

Касьян встал. Опрокинул короб.

Не весь — руки не поднялись на весь. Отгреб ладонями половину, два пуда, высыпал прямо на соляную корку, черное на белом, и земля легла, задымилась от соприкосновения — он знал, через час ее сожрет, растащит, обратит в прах. Два пуда труда. Два пуда зимы. В никуда.

Остаток увязал. Взвалил Саньку на короб сверху, как куль, притянул сыромятиной, впрягся. И пошел.

Банк пел под полозьями на разные голоса. Касьян читал его шестом, задыхаясь, и соль уже садилась на плечи первой невидимой пылью, и затылок горел, и он натянул на лицо последнюю чистую тряпицу, а Саньке отдал свою, с головы. Шел и говорил вслух — не пацану, себе, — всякую чепуху: про лук, про то, что капуста в этом году дрянь, про деда, который знал слово «кофе». Санька молчал. Раз дернулся — живой, значит.

Муть догнала их у самой околицы.

Небо схлопнулось белым, и воздух стал колючим, и начало цвести — тонко, с голубинкой, по тростнику, по вешкам, по коже. Касьян ввалился на настил, когда соль уже шла стеной, и мужики втащили его с коробом и пацаном, и захлопнули дверь на костяной петле, и законопатили щель мокрой тряпкой.

Остаток ночи соль цвела снаружи. Скреблась в стены. Пела.

Утром разбирали короб.

Два пуда. Половина. Степан, староста, молчал долго, глядя то в землю, то на Касьяна, то на чужого мальчишку, что спал в углу, отпоенный, с намазанными салом губами. Остальные тоже молчали. Все понимали счет. Два пуда вместо четырех — это не новый огород. Это грядка. Одна.

— Четыре брал, — сказал наконец Степан. Не в укор. Так, вслух.

— Четыре, — согласился Касьян.

— А принес два.

— А принес два. — Он поглядел в угол, где спал Санька. — И его.

Степан пожевал губами. Старыми, тресканными, как у всех у них.

— Грядка, — сказал он.

— Грядка.

— Ну. — Степан нагнулся, зачерпнул горсть черной земли, размял в пальцах. Понюхал — глупая привычка, с прежних времен, когда землю нюхали, а не стерегли. — С грядки и начнем. Лук посадим. Лук скорый.

Он ссыпал землю обратно. Бережно, до крупинки.

Санька проснулся к полудню, когда соль снаружи осела и растаяла от росы, и мир стал прежним — заросшим, тихим, живым по краям и мертвым посередке. Пацан сел, оглядел чужих людей, чужой настил, чужую крышу над головой. Губы у него заживали. Он не плакал — отвык, видать. Просто смотрел.

— Есть будешь? — спросил Касьян.

Санька кивнул.

За окном, на единственной грядке новой сладкой земли, Степан уже тыкал пальцем лунки — одну к одной, тесно, чтоб ни крупинки впустую. Тридцать дворов остались без зимнего огорода. Тридцать дворов будут туже затягивать пояса до весны, и кто-то, может, не дотянет, и все это знали, и Касьян это знал тверже всех.

Но лук взойдет.

Взойдет зеленым, тонким, наглым — на двух пудах земли, за которые заплачено двумя, и еще одним, маленьким, что сидел теперь у окна и учился главному слову здешних мест, которое говорят раньше имени, раньше «не тронь»:

соль идет — лицо закрой.

Он закроет. Теперь будет кому напомнить.

Тепла не держи

Тепла не держи

«Тепла не держи.»

Это первое. Раньше имени, раньше «не суйся на весенний лед», раньше «щуку бей по темени, а то вывернется и уйдет». Тепла не держи — и, может, доживешь до белых ночей.

Ефрем выучил это губами матери. По этому же правилу мать и схоронил: вынесли на продув, на воду, в лодку без весел, и течение под Шексной увело ее в серую муть. Так провожают тех, кто зацвел. Не в землю — земля теплая, земля сырая, земля ее только кормит. На холод. На открытую воду, где ветер не дает споре сесть.

Опаре семнадцать лет.

По ней и считают возраст — не по людям, а по ней. Пришла она не громом и не заревом, а тихо, как плесень на забытом хлебе. Сначала решили — сырость, год дождливый, вот и пошло по углам. Топили жарче. Сушили. А оно того и ждало: тепла. На печи, на горячем, на груди спящего ребенка — везде, где влажно и за тридцать, за ночь поднимался седой пух, нежный, как первый иней на стекле. К утру темнел. А под кожей уже тянулась нить, тонкая, живая, искала легкие — самое теплое, самое мокрое место в человеке. Оттого и кашель. Оттого и жар, который зовет ее из воздуха, а воздуха без нее теперь нет. Она везде. В каждом вдохе. Ждет только, чтоб ты согрелся.

Вот в чем штука. Мир вывернулся наизнанку.

Раньше первым человеком на посаде был истопник. Тот, кто держит тепло, кто не даст замерзнуть. Его кормили, ему кланялись. А теперь первый человек — студник. Тот, кто держит холод. Ефрем держал.

Он жил при старом монастыре — белые стены над Сиверским, башни по углам, в них ветер и галки. Нижнюю церковь затопило еще при дедах, вода вошла, стала своей, и в алтаре теперь гуляла щука — Ефрем видел не раз ее спину в зеленой глубине между затопленных плит. Сквозь трапезную крышу проросли три березы, толстые уже, в обхват. Лес сошел с горы и встал на посаде, где были огороды. Природа забрала назад то, что ей задолжали, и не торопясь обживалась.

А под всем этим — погреба. Глубокие, монашьи, в белом камне, куда не достает летнее тепло. Там Ефрем и держал лед.

Зимой с Белозера пилили его длинными брусами, вывозили на санях, укладывали в погреба слоями, каждый слой — в опилки, в солому, в бересту. До белого камня. Это и был общий запас холода на теплые месяцы, пай на каждый двор. Потому что летом, в июле, когда ночь парит и человек во сне потеет под собственным дыханием, спасал только он — лед в изголовье, лед под лопатки, чтоб тело не грелось, чтоб ни единой теплой сырой складки, куда сядет спора.

Спали врозь. На голом камне. С настежь окнами, чтоб продувало. Никто никого не обнимал во сне — обнять значило согреть, согреть значило убить. Детей и тех клали отдельно, с ледышкой в тряпице у затылка. Мать могла только смотреть. Трогать — щекой, запястьем — лоб: не горяч ли. Горяч — беда.

Ели холодное. А если варили — то далеко, под ветром, на камне у воды. Котел после огня студили в озере, пока не возьмешь рукой, и только студеный несли в стены. Огонь убивали сразу, водой, дотла; дым и тот боялись пускать в жилье, потому что дым теплый. Жар в человеке читали как приговор. Кашлянул серым, запылала кожа — все. «Пошел опарой.» И тебя выносили. На лед, на воду, на продув — ломать жар холодом. Иногда холод ломал жар, и человек возвращался, синий, трясущийся, живой. Чаще — не возвращался. Но лучше так, чем оставить теплого среди спящих и к утру схоронить весь дом.

В то утро Ефрем вез лед.

Летом его возят на заре — по холодку, пока солнце не встало и воздух не загустел. Сани по росной траве, три бруса в опилках, с них капает, тает дорогой. Белозерский пай для дальнего двора. Ефрем шел налегке, в холщовом, остывший за ночь, довольный тем, как остыл: кожа дышит, спине зябко — значит, чист.

Из-за поворота, от старой трассы, где асфальт давно взломан корнями, вышла женщина.

Она несла ребенка. На руках, у груди. Прижатого.

Ефрем встал. В груди дернулось — не от жалости еще, от правила: так не носят. Так не носят уже семнадцать лет. Ребенка держат на отлете, в проветренном, в холодном. А она несла его к себе, теплым к теплому, как носили до Опары, как носили всегда, пока мир был человеческим.

— Не подходи, — сказал он. И отступил к саням.

Она не послушала. Подошла. Лицо серое — не от споры, от усталости; шла, видно, не первый день. Мальчик у нее на руках был мал, года три, и дышал быстро, с присвистом, и на верхней губе, у ноздри, Ефрем увидел то, чего боялся. Седину. Тонкий пушок, нежный, как плесень на забытом хлебе.

— Зацвел, — тихо сказал Ефрем.

— Жар у него, — сказала она. — Второй день жар. Я несу к студнику. Говорят, в Кириллове студник. Лед. — Она смотрела на сани, на мокрые брусы. На капли. — У тебя лед.

Вот оно.

Пай дальнего двора. Три бруса — считанные ночи холода для чужих мне людей, которые тоже потеют во сне и тоже боятся. А если я сниму лед сюда — им нечем будет студиться в июльскую духоту, и кто-то из них, может, зацветет раньше, чем станет Белозеро. Холод — не доброта. Холод — счет. Ефрем это знал лучше всех на посаде.

И еще он знал: нести зацветшего в стены нельзя. Один теплый мальчик — и к белым ночам седым пухом подернется весь Кириллов, и щука будет гулять уже по пустым погребам.

— В стены не понесем, — сказал он. — Там люди.

Женщина качнулась. Сейчас заплачет, подумал Ефрем. Не заплакала. Только сильнее прижала мальчика — теплым к теплому, глупо, обреченно, и этим движением все решила за него. Потому что он смотрел и видел не правило, а мать, которая делает ровно то, за что ее положено вынести на воду: греет свое дитя. И будь оно все.

— Клади на сани, — сказал Ефрем. — На лед. Прямо спиной. Раздень.

— Застудишь!

— А то. — Он уже разбивал топориком опилки, ломал край бруса. — Застужу так, что жар сломается. Или не сломается. Холод — он либо вытолкнет ее, спору, либо тебя заберет. Другого нет. Грела ты — она росла. Теперь студить. Выбирай живо, заря кончается.

Она выбрала. Руки у нее тряслись, когда раздевала мальчонку, когда клала его голой спиной на мокрый лед, и он закричал — тонко, зло, живым криком, не предсмертным, — и Ефрем впервые за утро выдохнул. Кричит. Значит, сила есть.

Он повез их не в стены. В дальний погреб, в нижний, где белый камень дышит стужей и куда не ходит никто. Там он и студил мальчика двое суток. Обкладывал брусами. Менял тряпицы. Поил талой водой. Женщину не пустил на лед рядом — велел сидеть у входа, на сквозняке, остывать, чтоб и от нее мальчику не грелось; и все косился на ее губы — не село ли. Она кашляла. Сухо пока. Пока.

Жар сломался на вторую ночь.

Мальчик вдруг перестал гореть, стал синь и дробен, затрясся весь, зубами — дробь, и это было хорошо, это значило, что холод взял верх, что тело наконец остыло ниже той черты, за которой спора не держится. К утру седина на губе почернела, съежилась и отпала сухой крошкой. Ефрем снял ее ножом, осторожно, вынес на ветер, развеял. Мальчик спал. Дышал ровно. Жив.

Пола запаса как не бывало. Талая вода стояла в погребе лужами, брусы сошли на треть. Ефрем смотрел на это и считал — не умел не считать. Дальнему двору холода теперь не хватит до Белозера. И своим — впритык. Значит, будут июльские ночи, когда кто-то из его собственных проснется в поту, в теплой складке, и к утру кашлянет серым. Может, никто. Может, кто-то. Счет теперь такой.

Женщина стояла у входа, у света.

— Пойду, — сказала она. И кашлянула. И отняла руку ото рта, и на запястье, с внутренней стороны, где кожа тонкая и теплая, Ефрем увидел пушок. Седой. Нежный.

Она тоже увидела. И не удивилась — знала, видно, давно. Несла его на руках, грела собой, двое суток дышала над ним — чем было не сесть.

— Мальчонку не трогай, — сказала она спокойно, очень спокойно. — Он чистый теперь. Пусть у тебя поживет. Студник. — Усмехнулась даже. — А я на воду. Сама. Лодку дай без весел.

Ефрем дал лодку.

Он стоял на берегу и смотрел, как ее сносит течением на середину озера, туда, где ветер и рябь и некуда сесть споре, где холодно по-настоящему и честно. Она не оглядывалась. Правильно делала. Мальчик спал в погребе, на остатках чужого льда, синегубый, живой, и когда проснется — не вспомнит ни трассы, ни ее рук, ничего. И славно.

Зима будет не скоро. Белозеро еще долго не встанет, не даст нового льда, и до тех пор надо как-то дотянуть на том, что осталось, и чей-то двор будет потеть без холода, и это на его, Ефрема, совести, и он это понесет.

Но в погребе спал мальчик. И дышал ровно, без свиста.

Тепла не держи, думал Ефрем, глядя на пустую уже воду. Правило верное. Семнадцать лет верное. Только вот эта, что ушла на лодке, держала тепло двое суток — и мальчик жив. А кабы не держала, кабы бросила, как велено, остудила, как положено, — лежать бы ему давно на дне, под щукой, чистеньким.

Выходит, правило-то — для всех. А человек — для одного.

Он пошел к погребу. Надо было ломать лед дальше и думать, чем кормить лишний рот до снега.

Волос не стриги

Волос не стриги

Волос не стриги. Это первое, что говорят ребенку — раньше, чем «не тронь горячее», раньше, чем имя реки. Пусть висит свободно, в косу туго не прячь. Он тебя предупредит.

Тихон стриженых не любил. Стриженый в степи — уже наполовину покойник, только сам еще не знает.

Он вел малую ватагу семнадцатый год кряду — с той самой весны, когда небо однажды загустело и осталось таким навсегда. Поводырь. Так это теперь называлось: человек, который умеет читать сухой день. По волоску конскому на запястье (сплетен вдвое, лежит смирно, а перед бедой встает дыбом, как усы у кота, учуявшего мышь). По деснам, которые начинали ныть и деревенеть. По птицам. Птицы все знали раньше людей и, когда воздух наливался, разом снимались с ковыля и уходили низом, над самой землей, будто их пригибало ладонью.

Сегодня птицы сидели. Значит, пока можно.

Шли впятером. Марфа с мешком проса — менять на соль в Медведицком, за рекой. Двое стариков Кулаковых, брат и сестра, тихие, как их же тени. И мальчонка. Семка.

Мальчонку Тихон брать не хотел.

— Мать померла зимой, — сказала Марфа за него, будто оправдываясь. — Один остался. В Медведицком тетка. Доведи, Тиша. Христом-богом.

Бога Тихон не поминал давно; не помогал ни разу, чего звать. Но кивнул. За горсть соли и кивнул бы дважды.

Они шли балкой — оврагом, поросшим лохматой полынью, — потому что низом всегда ходят, низом сполох реже берет. Наверху, по гриве, стояла старая линия. Опоры. Железные великаны в три обхвата, ноги врозь, руки раскинуты — раньше держали провода, теперь держат небо. Провода давно опали, свернулись в траве рыжими змеями, и на них никто не наступал даже спьяну. «Поле игл» — так звали эту гриву. Сполох любил ее больше матери. Придет сухой день — и лупит, лупит в железо, час за часом, и трава под опорами выжжена начисто, черная, будто там жарили быка.

Мимо поля игл шли молча. Быстро. Не глядя вверх.

В полдень остановились у ручья. Марфа развязала узел, разложила хлеб — темный, с лебедой, на дровяном духу печенный, потому что печи топят только деревом да кизяком; уголь копать в старых ямах никто не рвется, там железо, там смерть. Тихон отломил кусок, жевал долго, глядя на свое запястье. Волосок лежал. Десны молчали.

И тут он увидел.

У Семки на поясе, под рубахой, топорщилось что-то. Твердое, длинное. Не хлеб.

— Покажи, — сказал Тихон.

Мальчонка вжался в берег, как суслик.

— Покажи, кому говорю.

Семка достал. Медленно, будто из груди вынимал. Нож. Настоящий, кованый, с почернелым лезвием и рукоятью, обмотанной кожаным ремешком. Из тех, что делали до. Хорошая сталь. Мертвая сталь.

Старики отшатнулись разом, будто мальчонка вынул гадюку. Марфа охнула в ладонь.

— Отцовский, — сказал Семка. Тихо, но твердо, и подбородок задрал. — Он с ним ходил. Мне оставил. Больше ничего не оставил, только его.

Тихон закрыл глаза. Открыл.

— Брось, — сказал.

— Не брошу.

— Брось в ручей. Вода железо примет, вода не боится.

— Не брошу! — крикнул мальчонка, и голос дал петуха, сорвался. — Это все, что от него! Ты понимаешь? Все!

Понимал. Еще как понимал.

У Тихона у самого была ложка. Одна ложка, оловянная, гнутая, — материна. Он таскал ее семнадцать лет, зашитую в подкладку тулупа, у самой поясницы. Ни разу не доставал есть. Просто носил. Металл маленький, думал, много ли беды от ложки. Врал себе, как всякий, кто носит запретное близко к телу.

Врал. Пока не увидел на чужом мальчишке свое же упрямство — и не понял, до чего оно уродливо со стороны.

— Идем, — сказал он вместо ответа. — До темна надо реку перейти.

Семка сунул нож обратно. Тихон промолчал. Зря промолчал.

За полем игл балка кончалась. Дальше — открытое: пологий подъем к переправе, версты полторы голой степи, ни оврага, ни куста. Тихон это место ненавидел. Тут прятаться некуда. Тут ты сам себе опора.

Они поднялись до середины склона, когда заныли десны.

Сначала легко — будто песку в рот набрал. Потом сильнее. Тихон вскинул руку.

Волосок стоял.

Стоял торчком, дрожал, и волосы на голове у всех поплыли вверх, потянулись к небу, будто их снизу вверх причесывала невидимая рука. У Марфы коса выбилась и распушилась венцом. У стариков седые пряди встали дыбом. Небо над гривой загустело, посерело, налилось — и в этой серости, далеко еще, но идя к ним, поплыл сухой запах. Как паленый волос. Как гроза, у которой вынули дождь.

— Лечь! — заорал Тихон. — Всем лечь! Ниже травы!

Попадали. Вжались. Тихон рвал с себя тулуп — доставать ложку, кинуть подальше, — руки не слушались, десны ломило до слез.

— Семка! Нож! Кинь нож! Кинь, слышишь!

— Нет!

— Кинь, он тебя убьет! Убьет и нас всех! Мы рядом!

Мальчонка лежал, зажав нож обеими руками у груди, и мотал головой, и плакал — беззвучно, страшно, как плачут дети, у которых отнимают последнее.

В воздухе запело. Тонко, на одной ноте, будто кто-то провел мокрым пальцем по краю стакана — по всему небу разом. На опорах, там, наверху, зажегся лисий огонь: бледные синие языки поползли по железу, облизали руки великанов, закапали с пальцев.

Времени не было. Совсем.

Тихон дополз до мальчишки, навалился, вырвал нож — Семка вцепился, кусался, но семилетние пальцы против взрослых слабы — и, привстав на колено на голом склоне, размахнулся и швырнул. Далеко. К опорам. К полю игл. Туда, где железо звало железо.

И упал лицом в ковыль.

Сполох ударил.

Не туда, куда летел нож, — нож еще был в воздухе. Ударил в ближнюю опору, в того великана, что стоял к ним лицом. Свет был белый и без звука — звук пришел после, догнал, ударил в грудь, вышиб дух. Земля дернулась. Запахло гарью и чем-то сладким, тошным.

Потом — тихо.

Тихон поднял голову. Опора чадила. Трава под ней занялась и тут же гасла на сырой земле. Нож лежал где-то там, в черном, — не найти, да и не надо.

Все были живы. Марфа хватала воздух ртом. Старики держались друг за друга. Семка лежал, уткнувшись в землю, и плечи у него ходили ходуном.

Десны отпускали. Волосок на запястье опадал, ложился смирно.

Прошло.

Тихон подполз к мальчишке. Хотел сказать — что? Что жив? Что отец бы простил? Что железо не память, память вот тут, внутри, ее сполоху не достать? Все слова были плоские, как та жестянка, что он таскал у поясницы.

Вместо слов он расстегнул тулуп. Вспорол подкладку ногтем. Достал ложку — гнутую, тусклую, материну. Семнадцать лет.

И вложил Семке в ладонь.

— На, — сказал. — Тоже отнесем воде. Вместе. Чтоб не одному тебе.

Мальчонка глянул — зареванный, злой, не понимающий. Потом на ложку. Потом снова на Тихона.

До реки дошли уже в сумерках, когда воздух отсырел и стал безопасен, мягок, добр. Медведица текла черная и спокойная. За ней, на том берегу, теплились окошки Медведицкого — желтые, живые, дровяным светом.

Тихон подвел мальчишку к воде. Они присели рядом на корточки.

— Кидай, — сказал Тихон.

Семка размахнулся и бросил ложку. Плюхнуло тихо. Круги пошли и разошлись.

Тихон ждал, что станет легче. Не стало. Стало пусто — там, у поясницы, где семнадцать лет лежало теплое от тела железо. Но пустоту, оказывается, тоже можно нести. Даже удобнее, чем то, что убивает.

— Тетка твоя, — сказал он, кивая на огоньки, — небось стол накрыла. Пойдем. Там соль. Там хлеб. Там крыша дерновая, добрая, без гвоздя единого.

Семка встал. Волосы у него уже отросли до плеч — мать не успела остричь, а теперь и слава богу. Пусть висят. Пусть предупреждают.

Они пошли к переправе, двое, налегке. Без железа. Без прошлого в кармане. С одним только — что впереди огоньки, и они не гаснут.

А горчинка... что горчинка. К ней в степи привыкают раньше, чем к соли.

Кто не слышит

Кто не слышит

Воск топят с вечера. Женщины скатывают его в тугие катышки, по паре на брата, и кладут в берестяной короб у двери — чтобы утром не шарить спросонок. Кто уходил в город без затычек, тот не возвращался. Или возвращался — но уже без разницы кем.

Федот воск не любил. От него в голове делалось ватно, мир глох и раздувался, как под водой. Но город без воска — это гроб, только ты в нем еще ходишь.

Он вышел из Эммауса затемно, по холодку. Холод — это хорошо. Пятнадцать лет назад, когда земля впервые загудела — когда пошла Струна, — умные люди думали, что это война, что это бомбы. А оказалось: бетон. Все, что стоит большое и тяжелое — дома, мосты, заводские коробки, — на жаре начинает петь. Тихо-тихо, ниже, чем ухо ловит. Ты этого гула не слышишь. Ты его пьешь. Он копится в тебе, как вода в подполе, и в один день из носа течет красным, а мысли делаются чужими.

В мороз Струна дремлет. В пасмурь — приседает. Вот тогда и лезут. Глухие часы.

Федот был слухач. Не потому, что слышал лучше других — наоборот. Он умел молчать так, чтобы почувствовать спиной, лопатками, зубами, когда бетон начинает раскачиваться. Ремесло глупое и незавидное. Кормит, правда.

Тверь лежала за Волгой, серая, проглоченная лесом. С моста — того, что еще держался, — было видно, как березы вымахали прямо из окон девятиэтажек, как проспект стал оврагом, заросшим бузиной, а по крышам гаражей ходили козы. Одичавшие. Ничьи. Он их не трогал — коза в городе умнее человека, коза чувствует Струну кожей и уходит первой.

Ему нужно было немного. Стекло — для теплицы, к зиме, а то старое все в трещинах, а без теплицы весной хоть ложись. И соль. Соль всегда.

Аптека была на Советской. Он ее знал.

По дну проспекта тек ручей — раньше тут был асфальт, теперь родник пробился, и вода шла чистая, ледяная, вкусная до ломоты в деснах. Природа, когда ей не мешать, прибирается быстро. За пятнадцать лет — как будто и не было тут никого. Только иногда попадется: качели во дворе, ржавый остов «Жигулей», из которого лезет молодая рябина; ванна, кем-то вытащенная во двор и приспособленная под дождевую воду — в ней теперь квакали лягушки и цвела ряска.

Федот шел и считал. Не шаги — дыхание. Так надежнее.

В аптеке пахло сыростью и старой химией. Стекло он набрал быстро — витрины целые, режь да складывай в мешок, переложив мхом. Соль нашлась в подсобке, пачками, слежавшаяся в камень, но соль камнем не портится. Он уже завязывал мешок, когда спиной поймал.

Стоп.

Бетон под ногами дрогнул — не толчком, а как струна, тронутая пальцем. Рано. Слишком рано для полудня, солнце еще низко. Значит, распогодилось быстрее, чем он думал; значит, идти надо было еще вчера. Он сунул в рот вторую пробку, до звона в челюсти, и в этот момент — сквозь воск, сквозь гул, сквозь собственную кровь в ушах — услышал.

Пение.

Тонкое, кривое, без слов. Ребенок.

Первая мысль была: беги. Мертвецы в городе иногда поют — те, кого Струна догнала, но не добила, сидят по квартирам и тянут. Их не спасти. Их лучше не видеть.

Вторая мысль пришла холодком под ребра: живой ребенок в поющем городе не может петь. Он бы уже валялся с кровью из ушей. А этот — поет. Спокойно. Будто ничего.

Федот выругался — беззвучно, одними губами, — и пошел на голос.

Подвал под соседним домом. Дверь железная, но приоткрыта — кто-то подпер ее кирпичом, чтоб не захлопнулась. Внутри — свеча (настоящая, восковая, город ими богат), лежанка, банки, тряпье. Женщина. Старая — хотя черт их разберет, сколько ей на самом деле; тут в тридцать выглядишь на шестьдесят. Она не обернулась на скрип. Не вздрогнула от его шагов. И тогда он понял.

Глухая.

Они живут в городах — те, кто не слышит. Единственные, кому Струна не наливается в голову, потому что нечем ее пить. Их у нас боятся. Их считают родней гулу — раз город их не трогает, значит, город их признал. Мать пугала: не ходи к реке в жару, глухие уведут. Глупость, конечно. Но люди глупость любят больше правды — она теплее.

Женщина увидела его в отсвете свечи и не испугалась. Она уже никого не боялась — это видно было по лицу, по тому, как оно провалилось само в себя. Она умирала. Не от Струны — от обычного, от человеческого. От времени.

А рядом, на лежанке, сидела девочка. Года четыре, может пять. Чумазая, стриженая под мальчика, в мужской майке до колен. Она пела. Смотрела на огонек и выводила свою кривую песню — ту, которой ее, наверное, научили губами, потому что услышать ее девочка не могла. Никогда не слышала. И Струну — не услышит.

Женщина протянула руку. В руке — обмылок бумаги, огрызок карандаша. Писала долго, дрожа. Повернула к нему.

«Забери. Она чистая. Она не слышит.»

Федот стоял. Пол под ним ходил уже ровно, натужно, — Струна набирала. Минут десять у него. Или пять. Или три — кто их считал.

Вот она, цена. Всегда одна и та же, только в разных обертках. Взять девочку — значит привести в село то, чего в селе боятся до колик. Значит, будут шептать за спиной, будут держать ее отдельно, как порченую, и его заодно. А не взять — оставить в подвале с остывающей старухой и свечой на два часа.

Он думал про это, наверное, все то время, что у него было. А потом перестал думать, потому что думать тут не о чем.

Он присел, влил в уши девочке ничего — ей не надо воска, — просто взял на руки. Она не испугалась. Обняла за шею, доверчиво, как обнимают того, кто пришел вовремя, и продолжила петь ему в ухо свое, беззвучное для нее, оглушающее для него. Старуха закрыла глаза. То ли кивнула, то ли просто уронила голову.

Обратно он шел быстро. Мешок со стеклом бросил у аптеки — стекло переживет, стекло подождет до мороза. Соль сунул за пазуху. Девочку — на спину, привязал ремнем, как носят младенцев.

Струна пела в полный голос. Бетон под подошвами гудел, зубы ныли, из левой ноздри потянуло теплым и соленым. Он считал дыхание и не давал себе слушать. Мост. Только бы мост. За рекой — трава, за рекой Струны почти нет, за рекой воздух.

А девочка на спине не боялась ничего. Она вцепилась в его ворот, глядела на плывущие мимо мертвые окна, на березы в квартирах, на козу, застывшую на крыше гаража, — и пела. Единственная во всем поющем городе, кому этот город был не страшен. Единственная, кто здесь дома.

Он вынес ее на тот берег, когда солнце встало окончательно и Тверь загудела так, что даже отсюда, через реку, чувствовалось спиной. Опустился в траву, вытер нос рукавом. Красным. Ничего. До свадьбы заживет.

Девочка сползла с его спины, села рядом. Сорвала одуванчик. Дунула — пух разлетелся, и она засмеялась, беззвучно, широко, показав щербину вместо зуба.

Федот смотрел на нее и думал, как объяснит бабам. Что скажет старосте. Как будет спать первую ночь, зная, что за стеной шепчутся.

Потом перестал думать и об этом.

Потому что она снова запела — ту же кривую, ничейную песенку, — и, кажется, впервые за пятнадцать лет ему захотелось не молчать. А подпеть. Пусть даже фальшиво. Пусть даже она не услышит.

Она и не услышала.

Зато перестала бояться петь громко.

Пока держит камень

Пока держит камень

На земле не спят. Это первое, что вдалбливают ребенку — раньше, чем научат отличать смирный овес от бешеного, раньше, чем читать по мху, куда наползла прорость за ночь. Хочешь дожить до седых — держись камня.

Матвей держался камня семнадцать лет.

Семнадцать — с того самого Зеленого года, когда все поехало. Он был тогда пацаном и помнил больше по запаху, чем по картинке: как из земли поперло, как трава за ночь вымахала выше забора, как отец рубил и рубил, а оно росло быстрее топора. Люди думали — благодать, лето вечное. Через месяц перестали думать. Зеленое лезло в дома, в колодцы, в спящих. Оно и сейчас лезет. Просто теперь все знают правила.

Правило первое он уже назвал.

Сейчас он шел по стежке — по старой трассе, что кто-то до него, и до того, и до самого начала выскабливал добела: снимал дерн, жег, солил, скреб битым стеклом и кремнем, лишь бы держать нитку голого камня от Боголюбова до владимирских стен. Десять верст мертвого, честного асфальта посреди зеленого моря. По бокам — стена в человеческий рост, живая, дышащая, шуршащая тихо-тихо, как будто ей тоже интересно, кто идет.

Под тулупом, у самого сердца, был свернут кожаный чехол. В нем — смирные семена. Овес, что растет смирно. Репа, что не бесится. Горсть старой, довоенной... нет, не военной — довременной моркови, которую в Боголюбове берегли, как святое, в глиняных горшках, пересыпая золой. Матвей нес их во Владимир, в обмен на соль и на мертвую землю. Потому что зеленого добра у всех навалом, а вот того, что растет как надо, — по щепотке на деревню.

Вот такая вышла жизнь. Дрова гниют за неделю, деревом не построишь; строят из белого камня, из того, что прежние оставили, — из соборов, из ворот, из церквей, что стоят островами, потому что известняк проросли не берет. А самое дорогое — не золото, не железо. Земля. Мертвая, выжженная, пересоленная, где ничего дикого не полезет и можно ткнуть смирное зерно.

Шел он ходко. Солнце еще высоко, до Золотых ворот засветло дойдет, там его знают, там пустят за стену, накормят, положат спать на каменный пол — блаженство.

И тут он услышал.

Не шум. Скорее — неправильную тишину, с ноткой. Слева, шагах в трех от чистого камня, в самой гуще, что-то шевелилось. Не по-звериному. Зверь ломится или крадется; тут — как будто кто-то тянул руку и не мог дотянуться.

Матвей остановился. По-хорошему — иди дальше. По правилам — иди и не оглядывайся, кто в зеленом, тот уже не твой.

Он оглянулся.

Женщина. Молодая еще, с серым лицом, лежала на боку, вцепившись пальцами в трещину асфальта — доползла почти. Почти. А ноги ее, от колен, уже держала прорость: тонкие, зеленые, будто из бисера, нити оплели голени, вошли под кожу, и там, под кожей, под тонкой ее кожей, что-то светилось изнутри болотным, живым. Она не кричала. Тот, кого прорость взяла глубоко, не кричит — она сначала усыпляет, потом уж пьет.

Рядом, на камне — уже на чистом, умница, — сидел мальчонка. Годов пяти. Держал мать за руку и молчал, и глядел на Матвея так, как глядят дети, которые все поняли, но еще надеются, что взрослый скажет: неправда.

— Не подходи, — сказала женщина. Губы у нее были в трещинах. — Иди мимо. Слышишь. Иди.

Правильные слова. Он сам такие бы сказал.

Матвей стоял. В груди у него что-то дернулось и заныло — не жалость даже, а злость на то, что вот именно ему, вот именно сегодня. Он посчитал в голове быстро, как считают все ходоки: до нее лезть в зеленое — значит, самому нахватать нитей, а он с семенами, а семена — это зима для целой деревни. Одна баба против деревни. Тут и считать нечего.

Он снял со спины скатку. Достал горшок с углями. Достал скребок — стеклянное лезвие в костяной оправе, дерева ни щепки, дерево прорость чует за версту.

— Мальца звать как? — спросил.

— Сеня, — сказала она. И заплакала — не голосом, глазами, тихо. — Его не трогало. Он на камне сидел, я его на камень, а сама... я оступилась, дядь. Один раз оступилась.

Один раз. Тут всегда один раз.

Матвей опустился на колени на чистый край. Дотянулся до мальца, взял за запястье, повернул к свету, оглядел шею, за ушами, под коленками — везде, где тепло, где прорость любит входить. Чисто. Ни ниточки. Повезло пацану, что на камне сидел смирно, что мать успела его посадить смирно.

— Сеня. Смотри на меня. На мамку не смотри.

А дальше было то, о чем он потом никому не рассказывал.

Женщину он вытащить не мог. Глубоко вошло, до бедра, а где прорость дошла до крови — там уже не человек, там уже грядка. Он это знал, и она знала, и потому она и говорила «иди мимо». Он мог сделать одно.

Он подгреб к ее ногам угли. Обложил соломой из скатки, той, что нес на растопку. Поднял горшок.

— Не при нем, — прошептала она. — Уведи. Христом-богом. Уведи, а после жги.

Матвей взял мальчишку на руки, лицом к своему плечу, и пошел по стежке, быстро, не оборачиваясь, зажимая ему ладонью ухо — второе он и так к себе прижал. За спиной занялось. Он слышал, как ойкнуло пламя, как зашипело мокрое зеленое, как оно, горя, коротко и жутко засвистело — прорость, когда ее жгут, поет. Всегда поет. К этому не привыкнуть.

Сеня не плакал. Только вцепился в тулуп так, что после Матвей неделю чуял на плече эти маленькие пальцы.

До Золотых ворот они дошли, когда солнце легло на белый камень и весь Владимир — тот, что уцелел, соборы да стены среди зеленого разлива, — сделался розовым и теплым, будто ничего и не было. Стражи наверху узнали, скинули веревочную лестницу. Матвей передал мальца, полез сам.

На воротах его встретил старый Гурьев, здешний семенник, свой человек.

— С прибытком? — спросил про семена.

— С прибытком. — Матвей отвернулся, отдышался. — И вот еще. Мальца привел. Сеня. Матери нет.

Гурьев поглядел на пацана — на чистые запястья, на молчащие глаза.

— Зазеленел?

— Чист. На камне сидел. Смирно сидел, — сказал Матвей и почему-то повторил: — Смирно.

Вечером ему постелили на каменном полу трапезной. Он лежал, слушал, как за метровыми стенами шуршит, дышит, тянется зеленое — ему до утра, до седых, до конца света шуршать. А внутри, у очага, спал Сеня, свернувшись, и во сне держал в кулаке что-то. Матвей пригляделся.

Семя. Одно морковное семечко. Смирное. Вытянул, видать, из чехла, пока нес его Матвей на плече, — сжал и не отдал.

Матвей не стал забирать.

Пусть держит. Все равно ведь весной сажать. Все равно ведь земля найдется — мертвая, честная, пересоленная так, что дикое не полезет. Все равно ведь оно прорастет — смирно, как надо, не выше пояса, не в кровь, не в песню.

За то и держимся. За камень да за смирное зерно.

Пока держит.

Прогал до Тумы

Прогал до Тумы

Молоко приходит с вечерней тенью. Не раньше, не позже.

Ефим знал это так же твердо, как знал собственные ладони — по мозолям, по трещинам, по тому, где что заноет к сырости. Шестнадцать лет он водил людей через низину, и все шестнадцать молоко его ни разу не подвело: солнце валится за гриву — и снизу, из мочажин, из-под ольхи, из каждой ямины лезет белое. По щиколотку. По пояс. По горло. А там уже не Мещера, не Пра, не старая дорога на Спас-Клепики — одно сплошное молоко, и в нем нет ничего. Ни верха. Ни низа. Ни своей руки перед носом.

Тума стояла на той стороне. Восемь верст сухой нити.

— Успеем, — сказал он Даше.

Соврал. Но что толку пугать бабу, у которой на руках горит мальчонка.

Младенца звали Семой. Год с небольшим, а весу — как в мокрой варежке. Жар у него держался третьи сутки, и в Курше, на последней сухой гриве, лечить было нечем: там жгли последний хворост да сушили корку. Печница жила в Туме. Старуха, что умела вытянуть жар из ребенка ладонями и травой, — одна на всю низину. Вот к ней и шли.

Ефим проверил снасть. Нить — крученый бечевочный жгут, пропитанный дегтем, чтоб не гнил, — тянулась от куршинского столба в белесую даль, узел за узлом. Он читал ее пальцами, не глазами. Один узел — держи прямо. Два подряд — впереди поворот. Три и провис — окно. Окном звали черную воду, что не мерзла даже в стужу; шагни в такое — и молоко сомкнется над тобой без единого всплеска.

К поясу он подвесил голосник — эмалированную табличку, что когда-то показывала машинам «Тума 6». Теперь по ней били костяшкой. Не чтобы слышать дорогу — дорогу в молоке слухом не найдешь, оно жрет звук и швыряет обратно куда попало. Голосник был для другого: пока звенит — значит, идут. Замолчал — значит, кто-то сел.

— Черногорь жуй, — велел он Даше. — Не глотай, за щеку. Горько — вот и хорошо, что горько. От горького не спится.

Она взяла корень. Скривилась. Правильно скривилась.

Черногорь рос на одних гривах, копали его втридорога, меняли на дрова и на соль. В молоке у человека немеет горло, ложится на него склизкая пленка — наволока, — и от нее тянет присесть. Отдохнуть минутку. Всего минутку. Кто присаживался, тот больше не вставал: холод забирал спящего тихо, по-родственному. Черногорь эту пленку жег. Держал на ногах. У Ефима его оставалось на два дня жевки. На двоих.

А их было двое с половиной.

Пошли, покуда небо еще серело.

Первые версты дались легко. Молоко лежало пока по колено, парное, недоброе, и в нем торчали черные головы кочек, будто кто утопил стадо и оставил одни макушки. Ефим шел первым, Даша держалась за его пояс, Сема спал у нее на груди — жар да усталость сморили. Хорошо. Спящему в молоке лучше, чем плачущему: плач будит охоту тоже прилечь.

На третьем столбе их догнал дед Игнат.

Ефим услышал его прежде, чем увидел: старик пер напролом, стуча палкой, дыша с присвистом.

— Возьми, Ефимка. Христом-богом. К дочке иду, в Туму. Помирать буду — хоть внуков погляжу.

— Поздно вышел, дед. Молоко на подходе.

— А я тихо. Я за ниткой. Я вам не в тягость.

В тягость. Еще как в тягость. Черногорь на двоих, а ртов теперь три. Ефим стоял, жевал горькое и считал. Отправить старика назад — до Курши он один не дойдет, ляжет на полпути. Взять — растянуть жевку на троих, и тогда до Тумы горького хватит впритык, если никто не встанет и не оступится.

Люди — они всегда так. Приходят, когда все уже посчитано.

— За мной иди, — сказал Ефим. — Сядешь — не подниму. Слышишь? Не подниму. Не хватит рук.

— Слышу, — обрадовался дед, будто ему пряник дали.

К пятому столбу молоко встало стеной.

Вот теперь — по-настоящему. Ефим перестал видеть даже нить в руках; вел ее на ощупь, узел за узлом, и мир сжался до бечевки, до горького комка за щекой да до звяканья голосника за спиной. Звяк. Звяк. Идут. Даша дышала ему в лопатку. Дед сипел где-то сзади, все дальше и тише, и Ефим то и дело окликал:

— Дед. Живой?

— Топаю…

Потом — два узла. Поворот. Ефим повел влево, обходя окно, и в этот самый миг из молока, справа, оттуда, где черная вода, кто-то позвал.

Тонко. Жалобно. По имени будто.

Ефим замер. Он знал этот голос — молоко умело подражать. Оно ловило чужие слова, катало их в белом брюхе и выплевывало сладко, ласково, зазывая к окну. Не человек звал. Вода звала.

— Не туда, — сказал он громко, больше себе. — Держись нити. Что бы ни звало — держись нити.

Даша вцепилась крепче. Умница.

А дед — не удержался.

Звон голосника оборвался. Тишина. Ефим стоял и слушал эту глухую, ватную, обложенную со всех сторон тишину, в которой не было даже эха.

— Игнат!

Молчание.

— Игна-ат!

— Тут я… — донеслось наконец. Далеко. Сбоку. Не там, где нить. — Присел я, Ефимка. На минутку. Ноги…

Вот оно. Ефим закрыл глаза, хоть в молоке что открытые, что закрытые. В груди дернулось — коротко, зло, как рыба на крючке. Он знал, что будет дальше. Знал наизусть, каждую букву. Сойдешь с нити на голос — и потеряешь свою. Найдешь деда, а обратно к бечевке уже не выйдешь; и тогда ляжете все трое, и баба, и мальчонка, и он сам.

Арифметика. Проклятая, честная арифметика молока.

— Дед. Ползи на мой голос. По земле ползи, воду щупай перед собой.

— Не встать мне, сынок. Хорошо тут. Тепло…

Тепло. Наволока легла ему на горло, и старику стало хорошо. Всем перед концом становится хорошо — так молоко милосердно, оно не мучает.

Ефим выплюнул свой черногорь. Последний свой кусок. Швырнул на голос, во тьму:

— Жуй, дед! Слышишь? Жуй, я корень кинул, ищи рукой!

Шорох. Возня. Тишина.

Он стоял, сколько мог себе позволить. Минуту. Две. Больше нельзя — Сема горячий, время течет, прогал до Тумы узок. Стоять — значит хоронить не одного, а всех.

Ефим намотал нить на кулак. И пошел.

Вперед.

Остальные две версты он вел Дашу молча, только считал узлы да жевал теперь пустоту — горького больше не было ни крохи. Держался на злости. Злость горше черногоря и жжет не хуже.

Тума встретила их лаем, огнем в окошке и запахом дыма — живого, домашнего, с примесью печеной репы. Печница забрала Сему, глянула, зацокала, полезла в свои узелки. Даша осела на порог и заплакала — наконец-то можно.

Ефим сел на лавку и долго смотрел в огонь.

Жар с мальчонки старуха вытянула к утру. Живой Сема. Будет жить. Ефим слушал, как тот сипло, обиженно попискивает у материнской груди, и это было хорошо. За это и ходят.

В следующий прогал, через день, когда молоко отступило в мочажины и над низиной встало жидкое солнце, Ефим пошел назад — перебрать нить, подтянуть узлы. У пятого столба, там, где два узла и поворот, он свернул к окну.

Деда не было.

Ни у воды, ни в воде — Ефим щупал шестом, долго. Может, дошел-таки. Может, черногорь поднял его на ноги и вывел к какой-нибудь гриве. Может, и нет. Молоко чужих следов не хранит; спрашивать у него бесполезно.

Ефим постоял, снял шапку. Потом надел обратно, потому что стоять без дела в низине — дурная привычка.

Он подтянул провисший узел. Проверил голосник. И побрел дальше вдоль нити, тронутой утренним инеем, поблескивавшей на солнце от гривы до гривы, — тонкая темная жила через белый край, по которой еще можно пройти. Если знать, как держаться. Если не садиться. Если кому-то на той стороне ты еще нужен живым.

К вечеру снова придет молоко. Оно всегда приходит.

Но до вечера — целый прогал. И этого, если по-честному, вполне достаточно.

Нечего почитать? Создай свою книгу и почитай её! Как делаю я.

Создать книгу
1x

"Пишите с закрытой дверью, переписывайте с открытой." — Стивен Кинг