Назад в СССР

Дверь на чердак поддавалась туго.

Старый фрунзенский дом, наш, дедов, — я приехал разбирать после него вещи. Полез за какими-то лыжами, которые дед хранил зачем-то в этой жаре у подножия гор. Толкнул чердачную дверь плечом — заскрипела, будто ее с войны не трогали.

За дверью — лестница. Деревянная, вниз. Хотя чердак, по всякой логике, должен быть вверх.

Я спустился.

И вышел не в подъезд. Вышел на улицу — теплую, вечернюю, с запахом, от которого закружилась голова. Цвел урюк. Весь двор, вся улица — в бело-розовом дыму, лепестки сыпались под ноги, и горы на горизонте, Ала-Тоо, стояли еще в снегу, розовые от заката. Ранняя весна. И год — по всему видать — не мой. Машины не те, вывески не те, люди одеты не так.

Я шел наугад и вышел к трехэтажному зданию за забором. Окна светились. А под окнами, на утоптанной площадке, стояли мужчины.

Много. Десятка два. Задирали головы и кричали наверх.

— Гуля-а-а! Как ты?!

— Три двести! Три двести, слышишь?! Сын!

— Скажи ей, пусть ест! Я урюк принес, передал через нянечку!

Роддом. Ну конечно. Мужиков внутрь не пускали — вот они и толклись под окнами, задрав головы, перекрикиваясь с женами через форточки третьего этажа. Кто-то писал записки, заворачивал в них что-то тяжелое — гайку, камешек, — и метал наверх, в открытую форточку. Не долетало. Падало обратно. Смеялись, поднимали, метали снова.

Я стоял в сторонке. Смотреть на это можно было бесконечно — столько на этой площадке было надежды, страха и дурацкого мужского счастья, что и словами не взять.

Рядом переминался парень — совсем молодой, лет двадцати, в кепке, в стоптанных туфлях. Держал записку и не знал, как забросить.

— Не долетает, — сказал он мне жалобно. — Третий этаж же. Рука не та.

— Давай сюда, — говорю.

Я, вообще-то, работаю на «скорой». Фельдшер. Руки набиты не камешки метать, но глазомер есть. Взял его гайку, обмотал запиской, прикинул форточку, ветер, дугу — и бросил. Влетело. С первого раза, в самую щель. Парень аж подпрыгнул:

— Попал! Брат, попал!

В форточке показалось лицо — молодая, бледная, счастливая. Что-то крикнула вниз. Парень заорал в ответ, я не разобрал что, — но и не надо. Все было понятно и так.

Мы разговорились. Его звали Аскар. Жена рожала первого, уже сутки, он тут третьи сутки, домой не ходил, спал на лавке. Урюк вон нарвал во дворе — витамины. Он совал мне этот урюк, зеленый еще, кислющий, и я ел, чтобы не обижать.

Стемнело. Народ поредел. Кто-то ушел спать, кто-то дежурил дальше. Ворота в роддом заперли на ночь — тяжелые, железные, на цепь.

И вот тогда к ним подъехало такси.

«Волга» с шашечками, из нее — водитель, а с заднего сиденья пытается вылезти женщина. Пытается — и не может. Держится за живот, стонет. Немолодая уже, лет под сорок, и по тому, как она дышит, я сразу понял: не «скоро». А уже.

Водитель заметался, забарабанил в ворота:

— Открывайте! Рожает! Открывайте, слышь!

Ворота заперты. За ними — темный двор, окна далеко. Ни души. Пока добудятся, пока найдут ключ, пока разберутся.

А времени нет. Я это по ее дыханию слышал — счет пошел на минуты.

Вот тут во мне все и включилось. Двадцать лет на «скорой», роды в лифте, роды в машине, роды в поле — принимал всякие. Тело само знает, что делать, раньше головы.

— Женщину на заднее сиденье, лежа, — командую водителю. — Быстро. Куртку под таз. Аскар — беги вдоль забора, ищи сторожа, стучи в любое окно, зови акушерку, кричи «роды у ворот». Бегом!

Аскар рванул так, что кепка слетела.

Женщину я уложил в машину. Свет — от плафона да от фар встречной, что притормозила. Я мыл руки тем, что было, — водой из фляги таксиста, поливал спиртом из его же аптечки. Говорил с ней спокойно, ровно, как всегда говорю: дышите, не тужьтесь пока, я рядом, все хорошо, все правильно. Она смотрела на меня дикими глазами и вцепилась в мою руку так, что синяки потом.

Потуга. Еще. Я принимал головку, придерживал, поворачивал плечики — все, как тысячу раз, только сердце колотилось, будто первый.

И он закричал.

Мокрый, красный, злой — закричал на всю улицу, на весь спящий Фрунзе, на цветущий урюк и на снежные горы. Живой.

Я обтер его пеленкой из чьей-то сумки, положил матери на грудь. Она плакала и смеялась, и водитель плакал, здоровенный дядька, и вытирал лицо кепкой.

Тут и ворота загремели. Аскар добудился — прибежали сторож, потом акушерка в накинутом халате, потом еще кто-то с фонарем. Забрали мать с ребенком, засуетились, закудахтали. Акушерка на меня глянула — цепко, профессионально:

— Кто пуповину? Вы?

— Я.

— Правильно все. Медик?

— Фельдшер.

— Оно и видно, — сказала она. — Спасибо. Успел ты, парень. Еще бы чуть — и в машине бы одни остались.

Их увели. Двор опустел. Аскар прибежал обратно, запыхавшийся, с выпученными глазами:

— Родила?! Кто?! Не моя?!

— Не твоя, — засмеялся я. — Твоя еще старается. Иди под окно, жди.

Он пошел. А я сел на лавку — ту самую, где он ночевал, — и меня наконец затрясло. Отходняк. Всегда так после тяжелого: пока делаешь — камень, а сделал — трясет.

Сидел, смотрел на светящиеся окна роддома. Где-то там уже спал новый человек, которого я вытащил на свет у запертых ворот, под цветущим урюком, в году, в котором меня еще не было. И думал глупую мысль: а ведь дома, в моем веке, я бы вызвал бригаду, и приборы, и все было бы правильно и быстро. Но не было бы вот этого — форточек, записок, гаек в бумажке, мужиков, что орут наверх и метят камешком в щель, потому что иначе до самого главного человека не докричаться.

Лепесток урюка сел мне на рукав. Я его не стал стряхивать.

Потом встал. Пошел искать ту улицу, где цвел урюк гуще всего, — оттуда я вышел. Нашел дом, лестницу, дверь. Толкнул — поддалась туго, будто ее с войны не трогали.

За ней был чердак. Мой. Лыжи деда. И жара у подножия гор в моем собственном веке.

Я спустился в квартиру. На рукаве рубашки лежал лепесток урюка.

А в моем городе урюк отцвел еще месяц назад.

Я уснул под пластинку.

Отцовская, еще дедова — тяжелый черный диск, тягучий фокстрот, шипение иглы, будто где-то жарят сало. Надел наушники, откинулся в кресле. Последнее, что помню, — эта мелодия и мысль: хорошо-то как, ничего делать не надо.

А проснулся оттого, что замерз нос.

Открыл глаза — небо. Белое, низкое, зимнее. Под спиной — не кресло, а какие-то доски, розвальни, что ли, застеленные соломой. Мороз щиплет щеки. И тот же фокстрот — только не в наушниках. Наяву. Хрипит откуда-то сбоку.

Патефон. На табурете, прямо в снегу, стоит патефон, и мужик в треухе крутит ручку, а из трубы ползет моя мелодия. Та самая. Только здесь ее, кажется, слушают впервые — вон как девки жмутся ближе, как головами качают.

Двор. Костромская окраина, судя по всему — низкие бревенчатые дома, поленницы под окна, дым столбами. Снегу навалено по пояс. Народу — полный двор: бабы в платках, мужики в тулупах, ребятня носится и визжит. Пахнет дымом, конским навозом и — блинами. Крепко пахнет блинами.

Проводы зимы. Масленица.

Кто-то сунул мне в руку блин — горячий, в масле, свернутый вчетверо. Я ел и озирался, и год выходил такой, в котором меня не то что не было — деда моего в школу еще не отдали.

А посреди двора стоял столб.

Высоченный, гладкий, ошкуренный до блеска и облитый водой — на морозе она встала коркой, и столб сверкал, как леденец. Наверху, на перекладине, висели призы: сапоги яловые, отрез материи и — гвоздь программы — гармонь-двухрядка в красных мехах. Под столбом топтались мужики, скидывали тулупы, плевали на ладони. И лезли.

И срывались.

Один добрался до трети — соскользнул, обнял столб, съехал, ободрав рукава. Другой прыгнул с разбегу, повис — и сполз, как мокрое белье по веревке. Толпа гоготала, свистела, подначивала. Гармонь наверху покачивалась и дразнила.

Я смотрел на этот столб — и видел работу.

Потому что в той жизни, из которой я сюда провалился, я — промышленный альпинист. Мою на высоте окна, крашу мачты, вешу баннеры на торцах девятиэтажек. Про трение, про сцепление, про то, как тело держится на гладком, я знаю больше, чем эти мужики за всю их жизнь узнают. И знаю главное: мокрый лед голыми руками не взять. Хоть ты трижды богатырь.

Лед надо победить не силой. Хитростью.

Подошел к тому, кто распоряжался, — дядьке с рыжей бородой, при красной повязке, вроде за старшего.

— Дай, — говорю, — попробую.

Он оглядел меня — не богатырь, прямо скажем. Хмыкнул:

— Пробуй, чего. Гармонь-то заждалась.

Я снял пиджак — оказался я, к слову, в своем же, из дома, только теперь он выглядел тут чужеродно. Отдал бабе подержать. Разулся — по снегу, босиком, толпа ахнула. Босая нога на дереве держит лучше валенка, это первое.

Второе я углядел у поленницы — зола. Возле нее стоял чугунок с золой, печь, видать, чистили. Я зачерпнул пригоршню, растер по ладоням, по ступням, по внутренней стороне рук и колен. Зола сушит, зола дает сцепление. Лед под ней перестает скользить — сама влага впитывается, и рука не едет.

Мужики притихли. Смотрели, как я вожусь в золе, — думали, спятил.

А я обхватил столб. Не руками тянуться — а всем телом. Колени, ступни, локти, живот — прижаться, обнять, распределить. Лезут не руками. Лезут ногами, руки только держат.

Пошел.

Первый метр — тяжело, скользко, зола схватывала не сразу. Сорвался бы обычный — а я знал, где надавить, где замереть, где перехватить. Обхват — толчок ногами — подтяжка — фиксация. Еще раз. Как по мачте, только мачта эта скользкая, зараза, и снизу орут так, что уши закладывает.

На середине зола на ладонях кончилась. Лед под руками — как стекло. Я замер, обняв столб коленями, и — была не была — тер руки о шершавую кору повыше, там, где облив не достал, обдирал ладони до тепла, до крови почти, лишь бы вернуть сцепление.

Вышло.

Последние метры — на злости и на технике. Толпа внизу уже не гоготала — гудела, единым таким гулом, каким гудят, когда болеют по-настоящему.

Перекладина. Я закинул руку, ухватил ремень гармони, сдернул с гвоздя. И вниз — уже спокойно, контролируя спуск, обнимая столб, тормозя всем телом.

Спрыгнул в снег. Ноги не чуяли — не то от мороза, не то от того, что колотились.

Меня подхватили, обнимали, совали в руки блины, кто-то накинул тулуп прямо поверх. Рыжий дядька хлопал по спине так, что дух вон:

— Откуда ж ты, черт городской?! Кто ж так лазает-то, а?!

— Верхолаз, — говорю. Правды-то не расскажешь.

— Верхола-а-аз, — уважительно протянул он. — То-то. Держи гармонь, честно взял.

А гармонь я тут же и отдал — тому первому мужику, что до трети долез да ободрался. У него, вон, глаза совсем как у мальчишки на нее горели. Себе я оставил только блин.

Потом жгли чучело. Огромное, соломенное, в бабьем платке — оно занялось разом, полыхнуло, и весь двор притих, глядя, как уходит зима. Искры летели в белое небо и гасли. Патефон снова завел мой фокстрот.

А после — самое, может, теплое. Когда прогорело чучело и разошлись гости, бабы вынесли метлы, лопаты, и весь двор — стар и млад — вышел убирать. Затоптанный снег, солому, головешки, черепки. Никто не гнал, не назначал. Просто взяли и вышли. Вместе намусорили — вместе и метем.

Я тоже взял лопату. Греб обугленную солому, а рядом баба, что держала мой пиджак, говорила соседке: «Ишь, и работать умеет, не только по столбам».

И мне хорошо было — до глупости. Ноги босые в чужих валенках, ладони содраны, спина гудит. А хорошо.

Стемнело. Я присел на розвальни — те самые, соломой застеленные, — перевести дух. Фокстрот все крутился, тягучий, шипящий. Веки отяжелели.

Хорошо-то как, подумал. Ничего делать не надо.

Проснулся в кресле. Наушники сползли, пластинка давно кончилась, игла шуршала по последней дорожке — тот же жар сала. За окном — мой век, мой город.

Ладони саднило. Я поглядел — содраны. Свежие ссадины, будто по коре тер.

И в валенках, которых у меня отродясь не было, стыли босые ноги.

Лифт в доме на канале Грибоедова дернулся между вторым и третьим и встал.

Свет мигнул раз, другой — и сдох. Я жал на кнопки в темноте, слушал, как где-то в шахте капает вода, и думал ровно одно: опоздаю. У меня на столе лежала «Победа» тридцать восьмого года, клиент ждал к обеду, а я тут, в железном гробу, между этажами.

Минут пять прошло. Или десять. Кто их считал.

Потом створки разъехались сами — со скрежетом, будто их развели руками. И за ними был не мой подъезд.

За ними была лестница с чугунными перилами, крашенными суриком, лампочка под жестяным колпаком и запах — мокрого камня, папирос и чего-то еще, домашнего, забытого. Я вышел. Сверху капало, снизу тянуло сквозняком. На стене от руки, синим карандашом: «Ремонт часов. Подвал». И стрелка.

Я реставрирую механику. Двадцать лет — карманные, наручные, каминные, все, что тикает и что давно перестали делать. Знаю про волосок и анкер то, чего половина заводских сборщиков и не нюхала. Так что стрелке я поверил раньше, чем поверил всему остальному.

В подвале горела настольная лампа. Старик в нарукавниках сидел, вставив в глаз лупу, и не оборачиваясь сказал:

— Закрыто. Приходите завтра.

На стене — отрывной календарь. Март. Год — тот самый, при котором меня еще и в проекте не было. Я сглотнул, но спорить с числами не стал. Спорить с волоском — вот это дело, а с числами что.

— Я по часам, — говорю. — Могу помочь.

Он наконец повернулся. Лицо серое, руки в мелких порезах, под глазами — как углем натерто. На верстаке, в разобранном виде, лежал морской хронометр. Латунный корпус, карданов подвес, тот самый двухтактный ход — я такие видел только в музее да на картинках. Красавец.

— Помощник, — усмехнулся. — Со всего города помощники. А деталей нет. Баланс сорван, спираль — вот, — он двумя пинцетами приподнял волосок, — гуляет. Новую спираль где взять? В Швейцарии? К пятнице? С судна пришли, хронометр списывать нельзя, а идет он через раз. Начальник партии рвет и мечет.

Я подсел. Попросил лупу. Он дал — нехотя, как отрывают от себя руку.

Волосок был не порван. Он был деформирован — кто-то до старика лез в механизм грубым инструментом и повел спираль, сплющил витки с одной стороны. Оттого баланс и хромал: дышал неровно, как человек с одним легким. Деталь целая. Просто ее загубили руками.

А руки — они и лечат.

— Спираль не менять, — говорю. — Ее править.

Старик хмыкнул:

— Молодой человек. Волосок толщиной с волос и есть. Его править — что слезу разгибать.

— А вы дайте.

Он смотрел на меня долго. Потом молча отодвинул табурет.

Я снял спираль. Тонюсенькая, синеватая от закалки — тронь дыханием, и повело. У меня в мастерской для такого есть цанговые пинцеты с полированными губками, лупа на десять крат, стол без вибрации. Здесь — ничего. Лампа гудит, за окошком под потолком дребезжит трамвай, стол ходит от каждого шага.

Поэтому первое, что я сделал, — подложил под ножку верстака сложенную вчетверо газету. Трясти перестало. Старик глянул, но смолчал.

Потом попросил у него самый тонкий пинцет и медную проволочку. Спираль правят не силой — терпением. Виток за витком, на просвет, чтобы зазоры между кольцами стали одинаковыми, чтобы спираль дышала концентрично, а центр тяжести ее сидел на оси. Меня этому учил один дед — там, в моем времени, — а его, наверное, учили здесь, в таких вот подвалах.

Дышать нельзя. Я дышал в сторону, поверх плеча.

Виток. Еще. Проверка на плоское стекло — легла ровно, без волны. Еще виток. Час, наверное. Спина одеревенела.

Старик за спиной не проронил ни слова. Только раз встал, поставил чайник на плитку, и по подвалу пополз запах морковного чая — того, суррогатного, что и чаем-то звать стыдно. Впрочем, грел.

Когда я собрал баланс обратно и поставил спираль на место, старик придвинулся вплотную. Мы оба смотрели, как я даю первый импульс.

Баланс качнулся. Замер. Качнулся снова — и пошел. Ровно. Туда-сюда, туда-сюда, амплитуда полная, дыхание глубокое.

Хронометр затикал.

Не через раз. Не хромая. А так, как тикают приборы, которым доверяют штурманскую прокладку в открытом море.

Старик поднес к уху корпус, послушал — и вдруг сел. Прямо где стоял, на табурет, как будто ноги отняли.

— Без единой детали, — сказал он тихо. — Без единой детали, а?

— Деталь была цела, — говорю. — Ее просто зажали.

— Оно все так, — он вытер лицо ладонью. — Все так. Зажали, а потом менять. Проще выкинуть да новое поставить, чем сесть и выправить, что есть. — Он смотрел на меня. — Ты откуда такой?

Я хотел сказать — из лифта. Из другого года, из времени, где спираль эту действительно проще выкинуть, потому что там все проще выкинуть. Часы, вещи, людей.

— Издалека, — говорю.

Он налил мне морковного своего чаю в стакан с подстаканником — тяжелым, вокзальным. Мы сидели, слушали, как тикает хронометр, и трамвай за окошком дребезжал в такт.

— Оставайся, — сказал старик. — Мне ученик нужен. Руки у тебя. Такие руки на дороге не валяются.

И я, честное слово, задумался.

Там, откуда я, — стол без вибрации, лупа на десять крат, цанговые пинцеты. И заказы, за которые платят так, что на морковный чай можно не размениваться. Все есть. А сесть на час над одним волоском, чтобы не выкинуть, а выправить, — на это времени как раз и нет.

Я допил чай. Встал.

— Мне наверх надо, — говорю. — Лифт там.

Старик кивнул, будто понял больше, чем я сказал.

Лестница с суриковыми перилами. Лампочка под жестью. Створки лифта стояли раскрытыми, темнота внутри — как вход в шахту.

Я шагнул. Двери сошлись. Дернуло.

Свет вспыхнул — резкий, белый, светодиодный, и панель с зеркалом, и мой телефон в кармане завибрировал: пропущенные, «где вы», «клиент ждет». Третий этаж. Мойка. Мой год.

На столе меня ждала «Победа» тридцать восьмого. Я сел, взял лупу.

Волосок был не порван. Просто зажат.

И я, прежде чем взяться за пинцет, зачем-то подложил под ножку стола сложенную вчетверо газету. Хотя стол у меня и без того не трясется.

Я тренер. Кандидат в мастера по силовому, пятнадцать лет в зале — сначала под чужой штангой, потом над чужими. Знаю про железо почти все, что придумало человечество за полвека: периодизацию, технику тяги, как не сорвать поясницу, как за три месяца из дохляка сделать человека. Работа хорошая. Только скучная стала — у меня в зале все блестит, все по программе в телефоне, клиенты платят и жалуются.

В комиссионку я зашел случайно, от нечего делать. Старье, нафталин, вешалки с чужими жизнями. И телогрейка — ватная, темно-синяя, заношенная до блеска на локтях. Продавщица сказала: «шестидесятые, с завода списали». Я, дурак, накинул ее примерить перед мутным зеркалом.

Холод.

Настоящий, кусачий, не гостиничный сквозняк — а мороз, который щиплет ноздри и скрипит под ногами. Я стоял не в примерочной. Я стоял в тамбурке перед железной дверью, и над дверью горела тусклая лампочка в проволочной сетке. Снизу тянуло теплом и запахом — тем самым, зальным: пот, канифоль, ржавчина, мокрый цемент. Этот запах я узнаю хоть где.

За дверью был подвал под котельной. Низкий потолок, трубы в грязной изоляции, лампочка на шнуре. И там занимались.

Четверо парней в майках, несмотря на декабрь за стеной. На цементном полу — штанги, каких я живьем не видел: гриф из тракторной оси, блины отлиты из чего попало, где-то маховик от станка приварен вместо диска. Скамья сколочена из досок и обита дерматином. На стене — вырезанные из журнала фотографии силачей, пожелтевшие, с загнутыми углами.

Все четверо разом посмотрели на меня. В телогрейке с чужого плеча.

— Тебе кого? — спросил самый старший, коренастый, с руками как кувалды. Витек, как выяснилось потом. Он тут был за главного, хотя никакого «главного» тут официально не значилось.

— Позаниматься, — сказал я. И это было правдой.

Меня пустили не сразу. У подвала были правила — негласные, нигде не написанные, но железные, как та ось. Первое: свое железо приноси или помогай общему. Второе: за собой прибери, магнезию не разбрасывай. Третье, и главное: не выпендривайся. Пришел — работай, а не рассказывай, как ты силен.

Я нарушил третье в первый же вечер.

Парень по имени Слава жал лежа и жал криво — локти в стороны, штанга гуляет, спина плоская как доска. Я не выдержал. Тренер во мне сработал раньше, чем мозг.

— Лопатки сведи. Ноги в пол упри. И трать не грудью толкай, а всем корпусом, мост держи.

В подвале стало тихо. Только котел за стеной гудел.

— Ты кто такой умный? — Витек подошел вплотную. От него пахло железом и махоркой.

Вот тут бы мне и промолчать. Но я показал. Лег под их косой самопал, свел лопатки, поставил мост — и выжал их рабочий вес чисто, легко, как учили меня в веке, до которого им еще жить и жить. Поставил штангу и сел.

— Просто техника, — сказал я. — Не сила даже. Техника.

Они молчали долго. А потом Витек хмыкнул и сказал слово, которое дорогого стоило:

— Покажи еще.

Следующие недели — не знаю, сколько их было, время в подвале текло странно — стали лучшими за долгие годы. Я не тренировал их за деньги. Я тренировал их за интерес, за огонь в глазах, за то, как Слава через две недели выжал новый вес и заорал на весь подвал так, что с труб посыпалась ржавчина.

Я учил их разминаться — они привыкли сразу под железо, оттого и рвали спины. Учил дышать. Учил отдыхать между подходами, а не долбить до отказа каждый раз. Расписал Витьку простейшую периодизацию — на клочке бумаги, огрызком карандаша. Он смотрел на нее, как на карту клада.

— Откуда ты все это знаешь?

— Читал, — говорил я. Не объяснять же про интернет, про видеоразборы, про пятьдесят лет спортивной науки.

А они учили меня другому. Тому, чего в моем блестящем зале не было и быть не могло. Витек на заводе фрезеровщик, Слава — в депо, еще двое со стройки. После смены — сюда, в этот холод, тягать железо, отлитое своими руками из того, что удалось притащить с производства. Никаких абонементов. Никаких зеркал в полстены. Одна лампочка, четыре человека и общая штанга, которую берегли как живую.

Они занимались не для фотографий. Не для галочки. А потому что иначе не могли — тело просило работы, а работа просила смысла.

Перед самым Новым годом мы затащили в подвал елку — кривую, с базара. Витек припаял к ней гирлянду из лампочек от карманного фонарика. Слава притащил четвертинку и по кругу разлил в мензурки из аптеки — больше посуды не было. Выпили за железо. За то, чтоб гриф не гнулся.

Я сидел на дерматиновой скамье, грел руки о стакан и думал: у меня дома все есть. Тренажеры за миллионы, кондиционер, клиенты. А вот этого — четверых мужиков в подвале, которые тебе рады не за деньги, — нет и не будет.

Я вышел покурить в тот тамбурок под лампочкой. Мороз щипнул ноздри. Я поплотнее запахнул чужую телогрейку.

И зеркало.

Мутное, комиссионное. Я стоял в примерочной, телогрейка на плечах, продавщица за занавеской спрашивала: «Ну как, берете?»

Взял. Конечно, взял.

Теперь она висит у меня в зале, между дорогими тренажерами. Клиенты спрашивают — что за рухлядь. Я не объясняю. А по вечерам, когда все уйдут, я иногда снимаю с крюка косой гриф — сам заказал такой, кривой, из железа потяжелее — и жму без музыки, без телефона, при одной лампочке, которую специально повесил в углу на шнуре.

Свожу лопатки. Ставлю мост. И думаю: а хочу ли я обратно в тот подвал?

Хочу. Но там уже, наверное, все давно закатали в асфальт. А правила — правила я забрать успел. Приходи и работай. Не выпендривайся. За собой прибери.

Лучше устава для зала я так и не придумал.

Я двадцать лет считаю чужие остатки. Аудитор. Меня зовут, когда пахнет жареным: инвентаризация, ревизия, «посмотрите свежим глазом». Я и смотрю. У меня в голове что-то вроде сигнализации — увижу колонку цифр и сразу чувствую, где кто-то аккуратно нарисовал лишний ноль, а где, наоборот, спрятал минус.

В Липецк я приехал в командировку по нынешним делам. Гроза началась к вечеру — небо стало цвета старого чугуна, ливень встал стеной, свет замигал. Гостиница у вокзала, коридор с ковровой дорожкой, вентилятор гоняет теплый воздух. Я вышел на лестницу покурить у окна — курить в номере нельзя, датчик.

Молния ударила совсем близко. Погас свет. Я стоял в темноте на площадке между этажами и слушал, как по жестяному карнизу лупит дождь.

Свет дали.

Только дорожка на лестнице стала другой — потертой, с латкой. И плакат на стене: «Слава труду», буквы красные, шрифт из другой жизни. Я спустился в вестибюль. За стойкой сидела дежурная с высокой прической, перед ней — тяжелый черный телефон и журнал регистрации, разграфленный от руки.

— Товарищ Соколов? — она глянула в журнал. — С базы райпотребсоюза? Вас там с обеда ждут, ревизия же завтра начинается. Дождь-то какой, а. Хорошо, что доехали.

Я открыл рот. Закрыл. За окном стоял грузовик с деревянным бортом, мокрый, синий. На стекле газетного киоска — «начало июня, 1971». Я это прочитал три раза.

Соколов так Соколов.

База была на окраине, за путями. Длинные пакгаузы, рампа, запах мешковины, машинного масла и почему-то стирального порошка — его как раз завезли, целую партию. Кладовщик, дядя Гриша, встретил меня настороженно, как встречают всякого, кто приехал считать.

— Вы, товарищ ревизор, шибко-то не лютуйте. У нас тут все по-честному.

По-честному. Я это уже слышал раз сто в своей будущей жизни.

Мне выдали амбарную книгу — толстую, в коленкоровой обложке, страницы разлинованы вручную, записи химическим карандашом. Комиссия официально начинала завтра, а сегодня я, как «представитель», должен был просто ознакомиться.

Я и ознакомился. И через сорок минут у меня под ребрами шевельнулся тот самый холодок, который я ни с чем не спутаю.

Недостача. Не воровство даже — пересортица, которая копилась месяцами и вот-вот всплывет. Крупу гречневую отпускали, а списывали как перловку, дешевле. Разница по копейке на килограмме, а килограммов — тонны. Плюс тот самый порошок: по накладной пришло сто двадцать ящиков, по факту в углу стояло сто десять. Десять ящиков растворились где-то между рампой и полкой.

Я пролистал книгу назад. Почерк дяди Гриши — ровный, старательный. А в марте — чужая рука. Быстрая, с наклоном. Кто-то подписывал приемку за него. Вот тут и утекло.

Завтра приедет комиссия из района — трое строгих людей в костюмах. Они найдут эту недостачу к концу второго дня, составят акт, и дядю Гришу, который тут ни при чем кроме своей доверчивости, потащат под статью. Я знал, чем такое кончалось. Не для него — для его семьи.

И вот тут во мне подрался аудитор с человеком.

Аудитор говорил: не лезь. Ты вообще не отсюда, тебя тут нет, завтра гроза кончится — и все, растворишься, как те десять ящиков. Человек говорил другое.

Я остался на базе до ночи. Попросил у дяди Гриши все накладные за полгода — он таскал их пачками, курил в форточку и глядел на меня, как на диковину.

— Ты чего ищешь-то?

— Ищу, где у тебя дырка, дядя Гриша. Пока не приехали те, кто ищет виноватого.

К утру я разложил все по стопкам. Пересортицу можно было закрыть, если провести законный акт переоценки — механизм существовал, просто никто на базе им не пользовался, боялись бумажек. А десять ящиков порошка нашлись в накладной от смежной базы: их приняли, но записали не на тот склад. Не украли — заплутали в учете. Классика. Я в своем веке такое разгребаю каждую неделю.

К приезду комиссии у меня был готов черновик: где что перекинуть, какие цифры свести, чтобы все сошлось по-честному, без подлога — просто наведен порядок в бумагах, который давно надо было навести.

Старшая комиссии, женщина с жестким пробором, читала мои листки долго. Потом сняла очки.

— Аккуратно работаете, товарищ Соколов. Где так научились?

— Долгая история, — сказал я. Куда уж дольше — на пятьдесят лет вперед.

Дядю Гришу не тронули. Пересортицу закрыли переоценкой, порошок нашли по бумагам смежников. Кладовщик к вечеру все порывался налить мне в подсобке, я отнекивался, а он совал в карман кулек с теми самыми ирисками, которые тут отпускали на развес.

— Ты, Соколов, человек, — сказал он. — Другой бы галочку поставил да уехал.

Гроза давно прошла. Меня разморило в подсобке под тиканье ходиков, я привалился к мешкам с той самой злополучной гречкой — и провалился.

Лестница. Ковровая дорожка — новая, чистая. Датчик дыма мигает красным. В окне — мокрый ночной Липецк, фары на кольце, реклама на крыше.

В кармане пиджака хрустнул кулек. Ириски. На развес.

Я вернулся в номер, включил ноутбук с квартальным отчетом заказчика — цифры, сводные таблицы, где кто-то опять аккуратно спрятал минус. Работа знакомая. Я делаю ее быстро и хорошо, за это мне и платят.

Вот только теперь, разворачивая очередную ведомость, я все чаще ловлю себя на мысли: а хочу ли я обратно, в тот июнь, где за цифрой стоял живой дядя Гриша с ирисками в кармане? Где недостача — это не строчка в отчете, а чья-то судьба?

Ириски я не съел. Лежат в ящике стола. Иногда достаю, нюхаю. Пахнут дождем и мешковиной.

Двадцать лет я ставлю музыку на чужих праздниках. Свадьбы, юбилеи, слеты выпускников — знаю, когда убавить, когда врубить, в какую именно минуту тихую пару надо выманить в центр зала, чтобы она не сбежала к столу. Днем то же самое, только с пылью. Подрабатываю в городском архиве: оцифровываю старье, коробку за коробкой.

В тот вечер я разбирал картотеку санатория «Дубовая балка» — путевки, меню, ведомости на кастелянш за шестьдесят восьмой год. Скучнейшая работа. Свет под потолком мигнул два раза, пыль встала столбом, я чихнул так, что зазвенело в ушах.

И тишина.

Стеллажи те же. Ряды, номера, запах слежавшегося картона. Только на полках лежали уже не мои картонные папки со сканами, а живые бланки — теплые, с чернильными кляксами, с печатью «оплачено». В форточку тянуло сыростью и чем-то сладким до одури. Абрикосы. За Волгой, в балке, они как раз зацвели — я потом узнал, что это апрель шестьдесят восьмого.

За фанерной перегородкой кто-то мучил баян. Одну и ту же фразу, спотыкаясь на третьей ноте.

— Товарищ! — В дверь всунулась голова в косынке. — Вы новый культорг? Из области? Слава богу, а то Петренко с язвой слег, а вечер сегодня. Идемте, идемте, там радиола не строит, никто не разберется.

Я хотел сказать, что я не культорг, что я вообще из другого… из другого отдела. Но женщина уже тащила меня по коридору, застеленному половиками, мимо доски с распорядком дня и графина под марлей.

Радиола была немецкая, трофейная, с тугим тумблером. Пластинки — стопкой на подоконнике. Утесов, Шульженко, что-то румынское. Я взял иглу, продул ее, поставил проигрыватель на ровное — он стоял враскачку на колченогой тумбочке, оттого и хрипел. Подложил сложенную вчетверо газету под ножку. Все. Зазвучало чисто.

Кастелянша посмотрела на меня, как на фокусника.

Вечер был в столовой, сдвинули столы. Люди пришли разные: две учительницы из Камышина, дядька с грудью в орденских планках — он весь заезд молчал и вдруг оказался, что танцует лучше всех; парни с тракторного, приехавшие лечить спины; и она.

Ее звали Рита. Сборщица с завода, путевка на двадцать четыре дня, приехала одна и первые дни ходила по аллеям сама с собой — я запомнил, как она держала книжку, не читая. В зал вошла в самом конце, встала у стены, будто пришла посмотреть на других.

Я знаю этот тип. Такие уходят первыми, если их не зацепить в первые двадцать минут.

Поставил медленное. Потом — фокстрот повеселее, чтобы разогреть. Люди эпохи танцевали иначе, чем на моих корпоративах: серьезнее, ровнее, с уважением к партнеру. Никто не залипал в телефон, потому что телефонов не было. Смешно, до чего это меняет зал.

— А «на пять шагов» умеете объявить? — спросил меня баянист, паренек лет двадцати. — Чтоб дамы менялись.

Белый танец. Я объявил белый танец — и подтолкнул баяниста играть чуть медленнее, чем он привык. Рита стояла у стены. Я видел, как она собирается с духом; видел, как это тяжело дается человеку, который приехал один и завтра уедет один.

Она пересекла зал и позвала орденоносца. Умница. Начала с самого безопасного.

К себе я подпустил ее только на третий вечер. Не как танцора — как человека, который знает про музыку что-то, чего здесь еще нет. Напел ей вполголоса мелодию, которая станет шлягером только года через два. Она нахмурилась:

— Странная. Откуда?

— Сам придумал, — соврал я. Врать было стыдно, но не объяснять же.

Мы гуляли по балке, где абрикосы роняли лепестки в арык. Она рассказывала про цех, про норму, про мать в бараке на Спартановке. Я слушал и понимал простую вещь: у этой истории есть срок. Двадцать четыре дня. Путевка кончится, и мы разъедемся — она в свой цех, я… а куда я, собственно?

Вот это «куда я» и грызло меня по ночам сильнее всего.

Дома у меня была ипотека, две колонки за сорок тысяч и лента, в которую я залипал до трех ночи. Здесь у меня был баянист Коля, тумбочка с газетой под ножкой и женщина, которая смеялась, прикрывая рот ладонью, будто извинялась за то, что ей хорошо.

Последний вечер заезда я готовил как главную свадьбу в жизни. Выпросил у поварихи пирог. Уговорил орденоносца сплясать «барыню» — он ломался, а потом выдал такое, что зал ревел. Поставил все по нарастающей, как учили нас на семинарах, которых тут не будет еще лет пятьдесят. И под самый конец, в одиннадцать, когда по распорядку положено гасить свет, я дал ту, ненаписанную еще мелодию.

Рита танцевала со мной и молчала. А потом сказала в плечо:

— Ты ведь не приедешь.

— Не знаю, — честно ответил я. Это было единственное честное слово за весь заезд.

Утром автобус увозил отдыхающих на пристань. Я стоял у ворот, в руке — ее адрес, написанный на обороте меню. Спартановка, барак, комната восемь. Я знал, что не смогу прийти по этому адресу. Не потому, что не хочу. Потому, что меня здесь по-настоящему нет.

Автобус тронулся. Я пошел в кладовую — привести пластинки в порядок, задвинуть радиолу. Свет под потолком мигнул два раза.

Пыль. Стеллажи. Мои картонные папки со сканами.

На столе лежала раскрытая коробка — ведомости шестьдесят восьмого. Я перебрал их дрожащими руками и на одной, на списке отбывших с заезда, нашел строчку. Фамилия, инициалы, цех. И карандашом на полях, чужой рукой: «культорг — благодарность за вечера».

Я сижу теперь в архиве и думаю про адрес на обороте меню. Барак давно снесли. А мелодию я все-таки напел — в микрофон, на ближайшей свадьбе. Люди спрашивали, чья. Своя, говорю. Сам придумал.

И впервые за двадцать лет соврал без стыда.

Автобус ушел в туман на выезде из Красноярска, и туман этот был не туман, а молоко — фары тонули в нем по локоть, водитель матерился и полз на второй.

Я задремал.

Под дизельный гул, под тряску, привалившись виском к холодному стеклу. А очнулся оттого, что мотор заглох и стало тихо. За окном стоял город. Дома деревянные, тротуары дощатые, дым из труб — прямыми столбами в стылое небо, потому что ни ветерка. Ноябрь. Поздний, злой, с ледяной коркой на лужах.

Города этого больше нет. То есть — есть, но не такого. Я потом по табличкам да по разговорам понял: семьдесят первый год. Меня приняли за нового, из НИИ прислали «на овощи», как всех, и я не стал спорить. Спорить было не с кем и незачем.

В той жизни я занимаюсь логистикой складов. Двадцать лет высчитываю, где что сгниет, как уложить, как проветрить, куда денется тонна капусты, если ее свалить в кучу и забыть. Знание, прямо скажем, для семьдесят первого года бесполезное — тут не спрашивают, тут говорят: «Становись на перебор».

Овощебаза была огромной, промерзшей и вонючей — сладковатый гнилостный дух картошки, который въедается в куртку намертво.

Перебор — это вот что. Стоишь у транспортера или у бурта, и через твои руки идет картошка. Хорошую — в один ящик, гниль и мороженую — в другой. Восемь часов. Пальцы деревенеют, спина отваливается, под ногами хлюпает жижа из раздавленных клубней. Рядом — тетки в ватниках, студенты, «химики», работяги с заводов, всех согнали. Гомон, мат, чей-то транзистор хрипит про то, что «главное, ребята, сердцем не стареть».

Я, конечно, не удержался.

Смотрю — бурты сложены криво, вентиляции ноль, картошка внизу уже прела и текла, а сверху ее присыпали хорошей, для отчета. Половина сгниет до Нового года. Я и сказал бригадиру — так, мол, и так, если продухи прорезать да пересыпать нижние ряды, спасете вагон. Бригадир, дядька усталый, посмотрел на меня, как на дурачка:

— Ты кто такой умный?

— Товаровед, — соврал я почти честно.

И вот тут подошел он. Старик — не старик, лет пятидесяти, но выглядел на все семьдесят: лицо в морщинах, руки как корни, телогрейка с чужого плеча. Кладовщик. Звали Семен Игнатьич. Он стоял, слушал мой спор с бригадиром и вдруг сказал:

— А ведь парень дело говорит.

Мы с ним и разговорились. За перебором, потом в его каморке при базе — печурка, чайник, сахар вприкуску. И вот этот разговор, как я после понял, был всем, ради чего меня туда занесло.

Семен Игнатьич воевать не воевал — по возрасту да по брони, всю жизнь при складах, при овощах. И всю жизнь его точило, что он «не при деле», что жизнь прошла мимо, серая, при гнилой картошке. Дети выросли, разъехались, письма шлют редко. Жена умерла. Он и говорил-то со мной так, будто перед ним не пацан, а — не знаю. Будто выговориться надо, а некому.

— Вот ты грамотный, — сказал он, размешивая чай ложкой. — Скажи: зря я прожил? Всю жизнь — картошка да свекла. Ни ордена, ни славы. Кто меня вспомнит?

И я ему сказал.

Сказал, что без таких, как он, — без тех, кто сберег вагон картошки, чтоб зимой было чем детей кормить, — не бывает ни орденов, ни славы, ничего вообще не бывает. Что вся страна держится не на тех, кто на трибунах, а на кладовщиках, которые прорезают продухи в буртах. Что я, мол, издалека, много чего повидал, и точно знаю: работа руками, тихая, честная, — она не мимо. Она и есть жизнь. А остальное — пена.

Говорил я долго. Складно. Мне легко было — я ведь и правда знал, из своего далека, чем все кончится и что останется.

Семен Игнатьич слушал, отвернувшись к окну. Потом высморкался в большой платок, крякнул.

— Ишь ты. Товаровед.

Продухи в буртах мы прорезали. Вдвоем, после смены, при керосинке. Пересыпали нижние ряды. Бригадир махнул рукой — делайте, черти, раз неймется. Не знаю, спасли ли вагон. Наверное, спасли.

Обратно меня увез тот же автобус — сел в него у базы, туман, дизель, задремал. Очнулся на автовокзале Красноярска, наш век, телефон в кармане пиликает, три пропущенных.

Семена Игнатьича я потом искал по архивам. Нашел. Умер он в семьдесят девятом, тихо, при той же базе. В некрологе — три строчки: «ветеран труда, добросовестный работник». И все.

И все.

А я вот сижу теперь на своем складе, среди датчиков и мониторов, где все посчитано и ничего не сгниет, и думаю: хочу ли я туда, в промерзшую вонючую базу, к гнилой картошке и керосинке?

Странное дело — иногда хочу. Потому что там был разговор, ради которого стоило поехать. А здесь у меня таких что-то не случается.

Лифт в старом доме на Большой Санкт-Петербургской дернулся между вторым и третьим и встал.

Темнота. Пахло машинным маслом и пылью, я тыкал в кнопки — глухо, ни звонка, ни света. Постоял, подышал, ругнулся. Минут пять прошло. Или десять — кто там считал в темноте.

Потом створки разошлись сами.

За ними не было подъезда. Был берег.

Озеро Ильмень лежало под низким небом — серое, широкое, до самого края земли, и ветер гнал по нему рябь мелкими злыми морщинами. На песке — перевернутые лодки, сети на кольях, запах тины и рыбы. Осень. Та осень, которую я потом, разобравшись, назвал шестидесятым годом: по газете в сельпо, по ценам, по всему.

В той, оставленной жизни я снимаю обзоры на снаряжение. Палатки, спальники, горелки — тысячи подписчиков смотрят, как я мокну под дождем и рассказываю, какой тент держит воду. Рюкзак был со мной. Хороший рюкзак, легкий, из будущего.

Дикарем я и остался. Куда мне еще.

Поставил палатку на пригорке над берегом — двухслойную, с проклеенными швами, растяжки на колышки, юбку присыпал песком. Отдыхающих на Ильмене в эту пору не водилось: сезон кончился, вода стыла, ночами уже прихватывало лужи ледком. Рыбаки из деревни поглядывали на мой оранжевый купол, как на упавший метеорит.

— Это чего у тебя? Парашют?

— Палатка.

— А брезент где? Замерзнешь ведь, милок.

Не замерз. Спальник держал до минуса, коврик отсекал холод от земли, горелка кипятила котелок за три минуты. Мужики приходили смотреть на синий газовый цветок под котелком и цокали языками. Я объяснял — газ, баллон. Они не очень верили, но чай пили.

А потом пришла Антонина.

Вдова, лет тридцати пяти, платок, руки красные от студеной воды — она этой водой полоскала белье прямо в озере, у мостков. Дом у нее был крепкий, пятистенок, муж утонул на подледном три года как, детей не нажили. Она принесла мне вареной картошки в чугунке и снетков — мелкая ильменская рыбешка, вяленая, соленая, к пиву бы ее, да пива не было.

— Живешь тут, как бирюк, — сказала она, глядя на палатку. — У меня комната стоит пустая. Печь топлю все равно. Шел бы в дом, ночи уж холодные.

Вот тут и начался мой выбор.

Палатка или комната. Ветер или печь. Свобода дурака с рюкзаком — или теплый угол, чугунок картошки к ужину и женщина, которая смотрит на тебя так, будто ты вернулся, а не пришел впервые.

Я ходил к ней на чай. Помогал по хозяйству — поправил мостки, переложил печную вьюшку, показал, как заточить нож так, чтоб брал волос. Она смеялась редко, но хорошо — вся сразу, до морщинок у глаз. Вечерами мы сидели у печи, и она рассказывала про озеро, про снетка, про то, как муж уходил на лед и не вернулся, а она все ждала, дура, до весны.

— Оставайся, — сказала она однажды. Не жалобно — просто, как про погоду. — Хозяйство есть. Руки у тебя правильные. Чего тебе там, в твоих краях.

И я чуть не остался.

Чуть.

Потому что теплая комната — это ведь не про комнату. Это про то, что кто-то ждет тебя со студеной воды и греет картошку. А палатка — она про то, что ты никому ничего не должен и завтра можешь свернуть купол и уйти за горизонт, где серая вода сходится с серым небом.

Я выбрал не комнату и не палатку.

Я выбрал сказать ей правду — насколько мог. Что я не отсюда. Что уйду, как только меня отпустит, а меня отпустит, я чую. Что оставаться, обманывая, — хуже, чем уйти честно.

Она долго молчала. Потом кивнула.

— Иди. Только палатку свою оранжевую оставь. Красивая. Буду смотреть с мостков — вроде и не одна.

Палатку я оставил. Ей и снетков наловил напоследок — целый мешок, показал, как вялить правильно, на ветру, не на солнце. Она стояла на мостках, маленькая, в платке, и ветер трепал концы.

Лифт нашелся там же, где я вышел, — темный проем в склоне у старого сарая, куда я и залезать-то боялся. Створки сошлись, дернулось, машинное масло, темнота. Вышел я на третьем этаже дома на Большой Санкт-Петербургской, соседка сверху орала в шахту: «Опять застрял, окаянный!»

Палаток у меня дома штук двадцать. Все лучше той, оранжевой.

А я иногда думаю: стоит ли она еще на пригорке над Ильменем? И смотрит ли кто с мостков на серую воду — вроде и не один.

Обратно? Нет, пожалуй. Там я все сказал правильно.

Но снетков с тех пор нигде найти не могу. И картошка не та.

Дверь на чердак в нашем старом доме на окраине Улан-Удэ открывалась туго, будто ее не трогали с войны. Я полез за лыжами — тесть уверял, что старые «Быстрицы» где-то там, под стропилами.

Лестница вниз оказалась длиннее, чем я помнил.

Ступеней двадцать вместо восьми. Я считал их машинально, а на середине уже понял: что-то не так. Пахло не мышами и пылью, а свежей известью, углем и мороженым мясом из сеней. Внизу был тот же дом. Тот же, да не тот — стены без обоев, лампочка под жестяным абажуром, на подоконнике замерзшие в лед разводы.

За стеклом кто-то колол дрова. Звонко, как по рельсу.

Я вышел во двор в чем был — в свитере и тапочках — и мороз взял меня сразу, за горло, наотмашь. Календарь на кухне я потом разглядел: январь, шестьдесят девятый. Сосед через забор, коренастый бурят в собачьей дохе, разогнулся над колодой и посмотрел на меня без всякого удивления.

— Замерзнешь, паря. Заходи, чай стынет.

Его звали Дондок. И вот это — про чай — оказалось не фигурой речи, а всем укладом здешней жизни: тебя не спрашивают, кто ты и откуда, тебя сначала кормят.

Чай был с молоком, солью и куском бараньего жира, плавающим сверху. Буузы — сочные, тяжелые, дырочка наверху, чтобы бульон не пролить. Я ел и думал только об одном: как объяснить, что я не помню, откуда шел. Дондок не спрашивал. Его жена, тетка Ханда, подкладывала молча.

А я по профессии — тепличник. В той, другой жизни у меня под Иркутском восемь гектаров под пленкой, и я двадцать лет считаю градусы, солнечные углы и теплопотери, как другие считают деньги.

Здесь, у Дондока, я застрял. Не на день. Дом наверху не пускал обратно — лестница снова стала короткой, чердак снова стал чердаком, и с той стороны меня будто и не ждали. Ладно. Раз попал — живи.

Прижился я к весне. Помогал по хозяйству, тесал, копал выгребную под баню, наловчился топить печь так, чтобы к утру угли еще дышали. Дондок работал на мясокомбинате, тетка Ханда шила на дому. И была у них беда, простая и вечная: свежего в этих краях с октября по июнь не достать. Зелень — по большим праздникам. Огурец зимой — сказка, которую рассказывают детям.

— Тут не растет, паря, — махнул рукой Дондок. — Минус сорок. Какие огурцы.

Вот тут во мне что-то и дернулось. Как рыба на крючке.

Потому что я знал, как. Не «пленочная» знал, а по-настоящему — солнечный вегетарий, штука, которую здесь придумают лет через десять и то не всюду. Заглубить в землю на полтора метра, чтобы грунт грел снизу. Северную стену — глухую, толстую, из самана, засыпать землей, побелить изнутри, чтоб отражала. Остекление — под наклоном, градусов сорок, аккурат под зимнее низкое солнце. И два ряда стекла с воздушной прослойкой между ними: воздух — он лучший утеплитель, дешевле его нет ничего.

Я начертил все углем на обороте старого календаря.

Дондок долго смотрел. Курил папиросу, щурился.

— Стекла столько где взять.

Стекло взяли на комбинате — битый бой, который все равно списывали, я подобрал куски покрупнее и резал их по размеру старым роликом. Саман месили втроем с соседскими пацанами: глина, солома, конский навоз — воняло, зато держало тепло, как шуба. Яму долбили ломом по мерзлому, отогревали кострами, слой за слоем. К апрелю, когда снег еще лежал, а солнце уже жгло щеки, у нас в огороде стояла она.

Яма для солнца.

Наполовину в земле, стеклянным скатом на юг, глухой саманной спиной к северному ветру. Внутри — четыре двухсотлитровые бочки с водой, выкрашенные черным. Днем они копили жар, ночью отдавали. И еще один старый прием, который тут как раз знали: под грядки я заложил слой свежего навоза — он преет и греет снизу, живая печка.

— И что, — Дондок недоверчиво постучал по стеклу, — тут будет плюс? В апреле? Ночью?

— Утром померим.

Первую ночь я не спал. Ходил проверять термометр, как к больному ребенку. На улице минус двенадцать, ветер. А внутри, у самой земли, — плюс восемь. Потом плюс десять. Бочки дышали теплом, навоз преял, стекло держало.

Рассаду тетка Ханда высадила в мае — помидоры, огурцы, что-то из своих семян, что берегла в тряпочке. К июлю у Дондока в огороде висели огурцы, когда у всей улицы еще только всходила ботва. Соседи ходили смотреть, как в музей. Один старик долго стоял, трогал стекло, качал головой:

— Хитро. По-умному. Кто ж тебя научил, паря?

Я пожал плечами. Не расскажешь ведь.

В то лето я и ушел обратно. Полез на чердак за веревкой — Дондок затеял чинить крышу, — и лестница вдруг снова стала длинной. Двадцать ступеней вверх. Наверху — мой дом, моя зима, тесть орет снизу: «Нашел лыжи-то?»

Лыжи я не нашел.

Зато на месте, где у Дондока когда-то стоял огород, я потом, уже в своем времени, разглядел через забор соседский вегетарий. Заглубленный, стеклом на юг, саманной спиной к северу. Старый, латаный, но — стоит. И бабка-хозяйка, лет девяноста, снимала с грядки огурцы в декабре, и на вопрос, откуда у них тут такое чудо, отвечала:

— Дед один построил. Приблудный. Пожил у нас да ушел. А теплица осталась.

Я стоял у забора долго. Мороз тот же — тридцать восемь. И думал: а хочу ли я обратно, туда, где восемь гектаров под пленкой и все посчитано наперед? Там у меня все есть.

А здесь у меня осталась яма для солнца. И чужая бабка, которая ест зимой мои огурцы и зовет меня дедом.

Черт его знает. Может, и хочу.

Лифт дернулся и встал между этажами.

Дом был старый, ростовский, с чугунной решеткой шахты, витыми перилами и лампочкой под потолком кабины, которая мигнула раз, другой — и погасла. Темнота. Запах машинного масла, пыли и остывшего металла. Я нажал кнопку вызова — глухо. Постучал — тишина, будто дом вымер.

А потом двери разошлись сами.

За ними была не моя площадка. Пахло угольным дымом, мокрой листвой и папиросами. Лестница — та же, но перила покрашены свежей краской, а на стене — желтая эмалированная табличка со старой орфографией. Внизу, за окном подъезда, лил дождь, серый и обложной, и по стеклу текло так, что фонарь во дворе расплывался желтым пятном.

Поздняя осень. Ростов-на-Дону. Шестьдесят четвертый — это я понял позже, а сперва просто вышел на площадку, потому что стоять в мертвом лифте было глупо.

За ближайшей дверью играла музыка.

Не радио — я это сразу услышал ухом человека, который двадцать лет сводит звук в студии. Магнитофонная лента, характерное дыхание пленки, легкий воу-флаттер подсевшего пассика. Играл джаз, потом что-то с гитарным риффом, молодое, задорное, еще почти никому тут не известное. Дверь была приоткрыта. Оттуда тянуло портвейном и табаком.

— Ты к кому, друг? — в проеме возник парень в клетчатом пиджаке, узкие брюки, кок на голове. Смотрел настороженно.

— На музыку, — честно сказал я. — Услышал с лестницы.

Это был пароль лучше любого другого. Меня впустили.

Комната плавала в дыму. Катушечный «Днепр» крутил ленту, на подоконнике стопкой лежали пластинки — и обычные, и те самые, «на ребрах»: гибкие, полупрозрачные квадраты, нарезанные на списанных рентгеновских снимках, где сквозь музыкальные дорожки просвечивали чьи-то ребра и ключицы. Компания сидела кругом: студенты, один моряк загранплавания в тельняшке, девушка с начесом. Хозяина звали Гарик — худой, ироничный, с цепким взглядом оценщика.

Здесь не торговали. Здесь менялись. И, как я быстро понял, деньги тут стоили меньше всего.

— У нас, старик, простой закон, — объяснил Гарик, разливая портвейн по граненым стаканам. — Что за пластинку дают, не так важно. Важно — кто дает. Соврал раз про запись — и все, ты пустое место. Тебе никто ничего не поставит. Репутация тут дороже любой фарцы.

Моряк как раз хвастал новой лентой — сказал, что записал «фирму» прямо с заграничного диска, чистейший звук. Поставили. И я услышал то, чего они не слышали: запись была переписана с переписи, с проседающей скоростью, с завалом верхов и наложенным шипением, которое пытались выдать за «атмосферу». Копия третьего порядка. Моряк то ли врал, то ли сам не разбирался.

Все кивали уважительно. Загранка, «фирма» — авторитет.

Я мог промолчать. Чужой человек, из ниоткуда, в мертвом лифте застрявший. Но двадцать лет за пультом не пропьешь.

— Хорошая вещь, — сказал я тихо. — Только это не с диска. Это третья перезапись, и ее крутили на аппарате с подсаженным двигателем. Слышите, как гуляет тон на длинных нотах? Плывет. С винила так не бывает.

В комнате стало тихо. Моряк набычился.

— Ты кто такой, чтоб?..

— А поставь на паузу и раскрути ролик от руки, — предложил я. — Ровно пойдет — я извинюсь и стакан налью. Поплывет — сам все поймешь.

Гарик, не сводя с меня глаз, крутанул. Тон поплыл. Явно, некрасиво, как пьяный на льду.

Моряк побагровел, но крыть было нечем. А Гарик вдруг усмехнулся — уважительно, по-настоящему.

— Слушай сюда, — он придвинулся. — Ты по звуку — бог. Откуда такой?

— Издалека, — сказал я. — С другого берега.

Дальше был мой вечер. Я объяснил им, как чистить контакты головки спиртом, чтобы верхи не заваливались; как выставить прижим ленты; почему нельзя хранить «ребра» у батареи — коробятся. А потом, поколебавшись, сказал про гитарную вещь с риффом, которую крутили вначале:

— Вот эту группу берегите. Четверо, из портового города, за морем. Записывайте все, что достанете. Через год-другой о них будет знать вся планета. Помяните меня.

Они, конечно, не поверили до конца. Молодая ливерпульская четверка была тут еще диковинкой, шумом с той стороны. Но Гарик поверил в меня — а не в мои пророчества. И это было важнее.

— За звук не врешь — значит, и в остальном не соврешь, — сказал он. — Держи.

И протянул мне «ребро» — гибкий рентгеновский квадрат, где сквозь дорожки просвечивал чей-то позвоночник, а музыка была та самая, портовая, задорная.

— Не на деньги, — сказал он. — На память. От своих.

От своих. Я, чужак из мертвого лифта, за один вечер стал своим — не потому, что что-то купил, а потому, что не соврал про звук.

Дождь за окном не унимался. Где-то ниже по этажам стоял тот лифт, готовый, может быть, увезти меня обратно — на мою лестницу, в мой век, где музыка живет в телефоне, а репутацию покупают лайками.

Я сжал в кармане теплое, гнущееся «ребро» и подумал: а туда ли мне надо?

Здесь пахло портвейном и пленкой. Здесь слово стоило дороже денег. Здесь за правду про звук наливали стакан и звали своим.

Я сел ближе к «Днепру», попросил перемотать на начало гитарной вещи и остался слушать. Лифт подождет.

Туман на трассе под Саратовом стоял такой, что фары упирались в него, как в мокрую простыню.

Я сел в пригородный автобус ранней весной, в мерзкую, сопливую распутицу, когда снег уже сгнил, а трава еще не решилась. Салон дребезжал, пахло соляркой и мокрой овчиной. Автобус нырнул в белую стену — и ехал в ней долго, слишком долго, дольше, чем полагалось до конечной.

А вынырнул в жару.

Дверь-гармошка со скрипом сложилась, и в лицо ударило солнце, йод, разогретый камень и тот особый гул, который ни с чем не спутаешь, — прибой. Я стоял на пыльной площади крымского поселка, зажатого между рыжими горами и синей, до рези в глазах, водой. Никакого Саратова. Никакой весны. Разгар лета, июль, судя по тому, как плавился гудрон под ногами.

Городка, в который я ехал, не существовало. Вместо него был этот — с белеными хатами, черепицей, инжиром через заборы и репродуктором на столбе, из которого сипло пел духовой оркестр.

Семьдесят второй год, как выяснилось. И я — в самом сердце курортного сезона.

Первое, что бросилось в глаза, — очередь. Длинная, взвинченная, разноголосая, она вилась от синей будки с надписью «Молоко» и состояла сплошь из женщин с бидонами, банками и алюминиевыми флягами. Очередь гудела, как потревоженный улей.

— Опять цистерна опаздывает!
— Детям же!
— А вы куда без очереди, гражданочка?

Я двадцать лет управляю отелями. Я умею читать толпу так, как охотник читает след. И я сразу увидел то, чего не видели они: очередь стояла неправильно. Люди дублировались — одна семья присылала троих, каждый со своей тарой, «на всякий случай». Отсюда и давка, и злость, и ощущение, что молока не хватит на всех, хотя его-то как раз хватало.

Меня приютила Полина Марковна — грузная, громкая, с натруженными руками женщина, у которой я снял угол за трешку. «Угол» оказался раскладушкой на веранде, отделенной от соседей простыней на веревке. По всему двору, под виноградом, спали курортники: на топчанах, на надувных матрасах, на составленных стульях. «Дикари», как их тут называли. Дом трещал по швам.

— Совсем замотали, — жаловалась хозяйка вечером, разливая по стаканам ледяной компот из терна. — Двенадцать душ. Кто когда встал, кто когда лег, кто за молоком, кто на пляж — голова кругом. Одни ключи не пойми у кого. Как в тумане живу.

Туман. Знакомое слово.

— Полина Марковна, — сказал я. — А давайте я вам помогу. У меня, знаете, к этому способности.

Она усмехнулась недоверчиво — мол, отдыхающий, чего с тебя. Но я не отступил.

К утру у меня был план — простой, как гвоздь. На фанерке углем я расчертил таблицу: кто в какой день идет за молоком с большим бидоном на всех, а остальные не толкутся зря. Один человек, одна очередь, шесть литров — и весь двор с молоком, а фляга закрывается крышкой и стоит в тени, в ведре с колодезной водой, чтоб не скисло. Ключи развесил на гвоздиках, каждый пронумеровал жженой спичкой. Расписал очередность на кран во дворе — до этого за воду для умывания чуть не дрались.

Поначалу дикари ворчали. Особенно один, инженер из Тулы, в трениках с вытянутыми коленями:

— Мы отдыхать приехали, а тут распорядок, как в санатории!

— В санатории, — сказал я, — вы бы за молоком в шесть утра не бегали. Хотите — бегайте. А хотите — спите до восьми, а молоко вас дождется холодное.

Через три дня двор было не узнать. Молоко привозили в семь, наш человек с флягой возвращался к половине восьмого, и весь двор завтракал не толкаясь. Дикари скидывались, кто-то дежурил у крана, кто-то тер кабачки. Инженер из Тулы оказался рукастым — починил хозяйке рассохшуюся дверь. Тульская его жена варила такой борщ, что запах перебивал даже море.

Полина Марковна ходила гоголем.

— Соседки завидуют, — шептала она мне, довольная. — У Клавки во дворе бунт, а у меня — курорт! Ты, милок, часом не завотделом каким?

— Вроде того, — сказал я.

Вечерами я спускался к морю. Садился на теплую, еще дышащую дневным жаром гальку, смотрел, как гаснет над водой розовое, как загораются огоньки на баркасах, и думал: а туда ли я хочу обратно? В ту распутицу, в тот дребезжащий автобус, в тот город, которого больше нет — или который еще не построен, поди разбери.

Здесь был прибой. Здесь было молоко в семь. Здесь двенадцать чужих людей за неделю стали друг другу почти родней, потому что кто-то один взял и расчертил углем фанерку.

В последний вечер Полина Марковна сунула мне в карман узелок с инжиром и свернутую трешку — вернула плату.

— Не возьму, — сказала твердо. — Ты мне тут не постоялец. Ты мне сезон спас.

Я не стал спорить. Инжир взял. Трешку тоже — обидеть отказом было нельзя.

Автобус на материк уходил в семь утра. Я стоял на пыльной площади, у синей молочной будки, где уже занимала очередь смирная, разумная толпа с одним бидоном на семью, и почему-то совсем не торопился искать туман, который привез бы меня домой.

Наркоз входит не как сон. Как отлив.

Меня укрыли зеленой простыней, человек в марлевой маске сказал «сейчас поплывет», и круглый бестеневой фонарь над столом поехал вбок, растекся молочным пятном, погас. Я еще успел подумать про недописанное письмо дочери. И все.

А вынырнул я в жаре.

Пыль. Белая, горячая, южная — та, что набивается в ноздри и хрустит на зубах. Я стоял посреди растрескавшегося асфальтового плаца, размеченного полосатыми вешками, а за бетонным забором цвели акации, и дальше, в дрожащем мареве, плавилось приземистое здание с выгоревшей вывеской. Пахло разогретым бензином, полынью и почему-то компотом из черешни.

Краснодар. Автошкола. Начало лета — какого, я понял позже, увидев на стене отрывной календарь: тысяча девятьсот семьдесят восьмой.

Я не стал биться в стену, кричать, щипать себя. Я двадцать лет катаю людей по гоночному кольцу — учу тормозить не тормозом, а головой, реставрирую по вечерам старые «Победы» с их капризными коробками без синхронизаторов. Я устал удивляться железу. И когда сухой жилистый мужик в выцветшей голубой рубахе ткнул в мою сторону планшетом и рявкнул «Курсант, чего встал столбом, к машине!», — я просто пошел к машине.

Грузовик стоял бортовой, зеленый, с деревянной кабиной, обшитой изнутри потрескавшимся дерматином. ГАЗ-53. Руль — как штурвал баркаса, педали расставлены широко, рычаг длинный, ходит с люфтом в ладонь.

— Пал Егорыч, — представился инструктор, не подавая руки. Оглядел меня с ног до головы, задержался на мягких городских ладонях. Хмыкнул. — Ну-с. Еще один. Пальчики пианиста. Ты, друг ситный, баранку-то в руках держал?

— Держал, — сказал я.

— Оно и видно, — он даже не слушал. — Такие у меня по три раза пересдают. С третьего раза, если повезет, трогаешься без рывка. А ты, гляжу, из этих, из конторских. Вам бы бумажки перекладывать.

Мерзкий холодок прошел под ребрами — не от обиды, от другого. От мысли: а вдруг это надолго. Вдруг там, на столе, что-то пошло не так, и обратного отлива не будет. Тогда права мне тут нужны по-настоящему.

Я сел. Вдохнул этот дерматин, эту пыль, эту чужую эпоху.

— Заводи.

Завел. Мотор взял низко, утробно. Я нащупал сцепление — тугое, как ножной насос. Отпустил его так, как отпускают на старой технике: не ногой, а щиколоткой, ловя тот самый миллиметр, где диск только-только берется за корзину. Грузовик тронулся. Ровно. Без клевка, без рывка, без петушиного скока, за который Пал Егорыч уже приготовился меня клевать.

Он замолчал.

Метров сто мы ехали молча. Потом он буркнул:

— Вторую воткни.

Вот тут и была ловушка. Синхронизаторов в этой коробке — кот наплакал, вторая входит с хрустом, если валять дурака. Курсанты скрежетали так, что у Пал Егорыча, по его же словам, «зубы ныли к дождю». Я выжал сцепление, вывел рычаг в нейтраль, отпустил педаль, коротко газанул — обороты подпрыгнули и упали, — и на этом провале, ровно поймав его, вложил рычаг во вторую. Без единого звука.

Двойной выжим. Перегазовка. То, чему меня учил дед на своей полуторке, когда я под стол пешком ходил, и что я потом сотни раз повторял на реставрированных развалюхах.

Пал Егорыч медленно повернул ко мне голову. Лицо у него было такое, будто пес вдруг заговорил.

— Ты где так научился?

— Дед показал, — честно сказал я. И это была чистая правда, только дед этот еще не родился.

Дальше он меня уже не грыз. Не хвалил — не тот человек, — но и не грыз. Мы наматывали круги по плацу, разбирали «змейку», заезд в бокс задним ходом, разворот в три приема. Я старался ошибаться хоть иногда, чтобы не пугать его до конца.

Экзамен назначили через две недели, на площадке у молокозавода. Жара к тому дню устоялась плотная, звенящая; в акациях орали цикады, у ворот бабка торговала черешней из ведра — стакан пять копеек. Курсанты толпились, курили «Приму», вытирали ладони о штаны. Из группы боялись все, но громче всех боялись эстакады.

Эстакада — это горка. Заезжаешь, встаешь на подъеме, а потом трогаешься так, чтобы машина не сползла назад ни на ладонь. На ручнике, на балансе сцепления и газа. Тяжелый грузовик норовит покатиться и придавить того, кто сзади. Двое до меня сползли. Один заглох трижды, вылез весь мокрый, махнул рукой — приду осенью.

Моя очередь.

Я загнал ГАЗ на горку. Затянул ручник до упора. И сделал то, что делал тысячу раз: поднял обороты, поймал момент схватывания сцепления, почувствовал, как машина слегка присела, налегла на тормоз, будто конь перед прыжком, — и в это самое мгновение отпустил ручник. Грузовик пошел вверх. Ни на сантиметр назад.

Пал Егорыч стоял внизу с секундомером в руке. Он ничего не сказал. Только когда я скатился, заглушился и вылез на слабых от жары ногах, он подошел, вытащил из нагрудного кармана мятую пачку «Беломора», протянул мне одну папиросу — не всей группе, мне.

— Куряй.

Я не курю. Но взял. Такое не отвергают.

— Знаешь, — сказал он, глядя куда-то на дрожащий горизонт, где марево лизало тополя, — я тридцать лет за рулем. Войну прошел шофером. Я думал, руками уже никто не умеет. Все нахрапом, все на молодости. А ты — умеешь. Откуда ты такой взялся, конторский?

Я смотрел на белую пыль, на ведро с черешней, на бабку, на бетонный забор, за которым дрожала целая страна, которой для меня уже не существовало и которая сейчас была реальнее операционного стола.

И вдруг понял, что не хочу отлива. Не хочу обратно к фонарю, к простыне, к «сейчас поплывет». Здесь у меня были права, которых я еще не получил, дед, который еще не умер, и старый шофер, впервые протянувший мне папиросу как равному.

— Издалека, Пал Егорыч, — сказал я. — Очень издалека.

Черешня была теплая и сладкая до оскомины. Я стоял, жмурился на солнце и совсем не спешил просыпаться.