Назад в СССР

Дверь на чердак бабкиного дома заедала всегда.

Я приехал разгрести старье перед продажей — деревенька под Псковом, двадцать дворов, половина заколочена. Полез наверх с фонариком: пыль столбом, рассохшиеся оконные рамы, запах голубиного помета и сухой трухи, в которую за полвека оседает все ненужное. В дальнем углу обнаружилась еще одна дверка — низкая, крашенная синим, которой я прежде тут не видел ни разу.

За ней была лестница. Вниз.

Я спустился. Ступеньки скрипели правильно, по-живому. И вышел я не в сени две тысячи двадцать третьего, а в весну чужого года — прямо в гомон, в чад, в гармонь, в пар от вареной картошки и в чей-то радостный вопль:

— Серега приехал! Городско-ой! Ну теперь будет кому слово сказать!

Меня облапили. Трое мужиков в одинаковых костюмах с широкими лацканами, пахнущие одеколоном «Шипр» и самогоном. Баба в цветастом платке совала в руки стакан. Изба ходила ходуном от народу. На стене — календарь: апрель, семьдесят седьмой.

Свадьба.

Псковская деревенская свадьба — та, что на три дня, с заездом родни со всей округи, с дорогой, раскисшей в весеннюю распутицу так, что жениховскую «Волгу» утром вытаскивал из грязи колхозный трактор. Я это все увидел разом: во дворе — длинные столы на козлах, накрытые клеенкой; холодец дрожит в мисках, селедка под кольцами лука, самогон в бутылях из-под лимонада; гармонист уже красный, уже без пиджака; молодые — совсем молодые, он в костюме с чужого плеча, она в фате из тюля, которую тетки перешивали, видно, всю неделю.

А я, выходит, был Серега. Городской племянник, которого ждали из самого Пскова, и который — вот удача — работает в городе на «культурной работе».

Про культурную работу — чистая правда. Только не той эпохи. Я веду свадьбы. Тамада, ведущий, конферансье — называйте как хотите. Пятнадцать лет микрофон, сценарии, «а теперь слово предоставляется», «горько» по часам. Я эти застолья вижу насквозь, как монтажер — склейку.

И вот стою я посреди псковской избы семьдесят седьмого года, в чужом пиджаке, и понимаю: тоста у меня нет. Сценария нет. Колонок, микрофона, подводок — ничего нет. Есть гармонист, тридцать разгоряченных людей и ожидание на лицах: городской скажет красиво.

Первый день я больше слушал. Это, кстати, главное в моем ремесле, которому не учат: сначала слушай, потом говори. Я узнал, что жениха зовут Коля, что он из МТС, механизатор, золотые руки, но слова лишнего не вытянешь. Что невеста Нина — доярка с соседней фермы, засмеется — вся деревня светлеет. Что мать жениха овдовела рано и подняла троих одна. Что сватья с невестиной стороны дуется, потому что ее не посадили на почетное место, и это грозит обидой на всю оставшуюся родню.

Вот это я видел, да. Пороховую бочку рассадки — мое родное.

К вечеру второго дня дошло до меня.

— Сережа, ну давай, скажи! — мать Коли смотрела с такой надеждой, что отказать было нельзя.

Я встал. Тридцать лиц повернулись. Гармонь смолкла. И я понял, что все заготовки из двадцать первого века — про «две половинки», про «ячейку общества», про «совет да любовь на долгие годы» — здесь прозвучат фальшиво, как магнитофон на похоронах.

Поэтому я не стал про молодых.

— Я хочу выпить, — сказал я, — за руки.

Тишина. Непонятно пока.

— Коля наш — механизатор. Руки у него — вон, в мазуте, сколько ни мой, въелось. Нина — доярка, у нее руки с пяти утра в работе. Мать Колина одна троих подняла — поглядите на ее руки. У моей бабки, царствие ей, такие же были. Я вот в городе сижу, ручки у меня чистые, бумажки перекладываю. А дом, в котором мы сегодня гуляем, построили руки. И стол этот сколотили руки. И холодец — да вы попробуйте, это ж песня — сварили руки вон той тетки в углу, которую, между прочим, забыли посадить куда след, а зря, потому что без таких рук никакая свадьба не свадьба.

Сватья, та самая обиженная, вдруг покраснела и заулыбалась.

— Так вот. За руки. Чтоб у Коли с Ниной руки всю жизнь были в работе — но друг для друга в первую очередь. Чтоб держались. Чтоб, когда трудно, была рядом рука. Горько — не потому что положено. Горько — потому что сладкого впереди придется заработать своими руками. Вот за это.

Что тут началось.

Баба в углу плакала и смеялась разом. Сватья полезла целоваться с матерью жениха. Гармонист рванул так, что стакан подпрыгнул. «Горько!» кричали не по команде, а потому что хотелось. Коля впервые за два дня улыбнулся во весь рот, и стало видно, какой он, в сущности, еще мальчишка.

Меня хлопали по спине, подливали, требовали еще, и я вел это застолье так, как не вел ни одной свадьбы за пятнадцать лет — без сценария, без микрофона, от живого к живому.

Третий день догорал тихо. Разъезжались родичи, трактор снова выдергивал машины из весенней жижи, в избе прибирали, и мать Коли сунула мне в карман узелок с пирогами — на дорогу.

Я вышел на крыльцо. Пахло оттаявшей землей, березовым дымом и той особой весенней сыростью, от которой щемит в груди не хуже любви. Под навесом кто-то поставил банку, и в нее из надреза на березе капал сок — тук, тук, тук, медленно.

Я знал, что надо вернуться. Найти ту синюю дверку, лестницу вверх, чердак, двадцать первый век, где меня ждут три корпоратива и свадьба в ресторане с диджеем.

Я стоял и слушал, как капает сок.

А хочу ли я назад — к своим чистым рукам и готовым сценариям, — я в тот вечер решил не решать. Решил только досидеть до темноты. Пока капает.

Наушники я не снял, когда провалился в сон.

Крутилась старая оцифровка — шипящая, с потрескиванием, такие я чищу на работе каждый день: вытягиваю верха, глушу шумы, вытаскиваю из-под шороха чей-то давно умолкший голос. Запись пятьдесят восьмого, Якутская студия звукозаписи, кто-то когда-то напел под аккордеон песенку про белые ночи над Леной. Милая, наивная, с кривоватым припевом. Я уснул на второй минуте.

А проснулся — под ту же мелодию.

Только теперь она шла не из наушников. Она шла из-за стены — живая, с иглой, которая скребет по новенькой пластинке, и аккордеон был настоящий, теплый, с одышкой мехов, и голос не стерт еще временем в цифровую пыль.

Я лежал на полу. На голом крашеном полу, в пустой комнате, где пахло известкой, сырой штукатуркой и свежим деревом. За окном стоял белый свет — не утро, не вечер, а та якутская июньская белизна, когда солнце не заходит, а только подкатывается к горизонту и катится дальше. Комары звенели у стекла тонко, настырно.

Меня звали теперь Миша. Это я понял по тому, как окликнули снизу, со двора:

— Мишка! Долго спать будешь на новом месте? Тащи табуретки, Валентина радиолу несет!

Руки были чужие — шире моих, в ссадинах, с въевшейся краской под ногтями. Маляр, что ли. Или штукатур. Я, Костя, сведу́щий в фейдерах и эквалайзерах человек из студии, оказался в теле парня, который только что своими руками дом и построил.

Дом стоял на сваях.

Вот это меня и доконало сначала — не прошлое, не чужое тело, а сваи. Я вышел на крыльцо: двухэтажка, поднятая над землей на толстых бетонных ногах, и под ней гулял ветер, гулял свободно, как под мостом. Вечная мерзлота. Поставь дом прямо на грунт — оттает, поплывет, треснет. Я это знал из передач. А они — Миша, Валентина, весь этот галдящий двор — знали из жизни, потому что барак свой, из которого сегодня съезжали, поставили когда-то неправильно, и его повело.

Барак был рядом. Длинный, черный от времени, с общим коридором и запахом керосина, который уже не выветришь. Люди таскали оттуда узлы, корзины, швейную машинку, фикус в кадке. Переезжали всей гурьбой в одну новую двухэтажку — соседи по бараку становились соседями по лестничной клетке, и никто друг от друга избавляться не собирался.

Первый вечер в пустых комнатах.

Мебели еще не было ни у кого. Валентина — крупная, громкая, в ситцевом платье — внесла в мою пустую комнату радиолу, единственную на весь подъезд, предмет гордости и зависти. Поставила посреди голого пола.

— Обновим квартиру музыкой! Чтоб хорошо жилось.

И завела ту самую пластинку. Про белые ночи над Леной. Новенькую, только из магазина, пахнущую еще типографской краской конверта.

И радиола захрипела.

На низах — гул, ровный, как от трансформатора, а на громких местах голос разваливался в кашу, в дребезг. Народ приуныл. Кто-то сказал: везли неаккуратно, вот и растрясли. Валентина чуть не плакала — такие деньги, с премии копила.

— Дайте гляну, — сказал я. Вернее, сказал Миша моим ртом, но руки были уже мои — осторожные, студийные.

Гул я узнал сразу. Это не поломка. Это фон по земле — наводка. Радиола стояла посреди пустой комнаты, шнур тянулся к единственной розетке, и где-то контакт гулял. А дребезг на громком — это не растрясли: это пустая коробка комнаты. Голые стены, голый пол, ни занавески, ни ковра — звук бьется о штукатурку, возвращается сам в себя и месит кашу. Любая студия начинается с того, что комнату глушат.

— Валь, неси одеяла. И пальто какие есть. Мишины, твои — все.

На меня смотрели как на тронутого. Но принесли.

Я развесил одеяла по стене напротив радиолы, бросил пальто на пол перед ней, задернул окно чьей-то простыней. Радиолу отодвинул от голой стены в угол, под сорок пять градусов, и повернул чуть внутрь. А шнур — шнур я прижал к батарее отопления, нашел, где контакт гуляет, подогнул, подложил спичку. Гул осел, сник, умер.

— Заводи еще раз.

Валентина опустила иглу.

И комната зазвучала.

Голос встал ровно, тепло, без дребезга; аккордеон задышал полной грудью, низы перестали гудеть и легли мягко, как им и положено. Песенка про белые ночи — та самая, под которую я заснул в своем двадцать первом веке, которую полвека спустя буду чистить от шума, — здесь, сейчас, в пустой якутской квартире на сваях, звучала впервые. Чистая. Живая. Рождалась прямо у меня на глазах.

Люди замолчали. А потом Валентина охнула и пошла в пляс — одна, посреди комнаты, на пальто вместо паркета, — и за ней встал ее муж, и соседка с верхнего этажа, и мальчишки. Танцевали в пустых комнатах, без мебели, без ничего, и белая ночь лила в окно сквозь простыню ровный молочный свет.

Мне совали стакан, хлопали по плечу, кричали: «Мишка, да ты, оказывается, в технике кумекаешь!» А я стоял у радиолы, смотрел на иглу в бороздке и думал одну простую вещь.

Там, в моем времени, у меня студия с акустическими панелями за бешеные деньги, мониторы, которые слышат то, чего не слышит ухо. И тишина. Полная, стерильная, одинокая тишина.

А здесь — одна радиола на весь подъезд, голые стены и люди, которые пляшут на собственных пальто от счастья, что у них наконец есть вода из крана и дом, который не поплывет.

Пластинка кончилась. Игла зашипела в холостой бороздке — тот самый шорох, который я каждый день глушу. Валентина потянулась снять.

— Погоди, — сказал я. — Пусть шипит. Хороший звук.

И хочу ли я назад — в свою чистую тишину — я в тот белый вечер так и не понял.

Вода была не та.

Я нырнул в свои пятьдесят метров — разлинованные дорожки, запах хлорки, шапочка жмет висок. Оттолкнулся от бортика на выдохе, как сам же и учу мелюзгу: не спеши, дорожка длинная. А вынырнул — и в легкие будто кулаком изнутри.

Холод. Черный, тягучий, до самой кости.

Надо мной не было потолка с лампами. Было низкое небо цвета остывшей каши, и камыш, и где-то далеко — собачий лай. Я барахтался среди ломкой кромки, и руки уже деревенели. Вот это я знал лучше любого: в такой воде человек живет минут пятнадцать, а соображает — три.

— Э-эй! Руку давай, дурило!

Багор. Деревянное цевье, ржавый крюк — он зацепил меня за воротник куртки (чужой куртки, ватной, неподъемной) и тянул к берегу, кряхтя. Старик. Телогрейка, шапка-ушанка набок, лицо как печеное яблоко.

Вытащил. Катал меня по жухлой траве, лупил по спине, совал под мышки сухие ладони.

— Откуда ж тебя принесло, а? На Дейме лед еще дите, по нему и кошка провалится…

Дейма. Эту речку я помнил по рыбацким форумам из другой жизни — Полесск, Калининградская область. Только форумов пока не придумали. И меня, Антона Серегина, тренера по плаванию из две тысячи двадцать второго, — тоже пока не придумали. А вот он придумал: лежал я в чужом теле, зуб на зуб не попадал, и год стоял на дворе — я потом углядел на газетке в избе — семьдесят седьмой. Поздняя осень, та, что уже трется плечом о зиму.

В избушке пахло дегтем, мокрой шерстью и жареной корюшкой. Старика звали Казис — наполовину литовец, как половина здешних. Он содрал с меня все мокрое, завернул в одеяло, сунул кружку с чем-то обжигающим.

— Пей. Не спрашивай.

Я пил. Самогон на зверобое драл горло, но внутри затеплился маленький очаг, и от него пошло к пальцам.

Говорить я боялся. Скажешь лишнее — решат, свихнулся. А сам гонял одно и то же: как объяснить человеку из семьдесят седьмого, что я из будущего, если я и себе-то объяснить не могу, каким чудом вдохнул хлорку в бассейне, а выдохнул на реке за полвека назад.

Казис не допытывался. Налил еще — себе и мне, сел напротив.

— Молчишь — и молчи. Я тоже, бывало, молчал. Пришел домой после всего — год слова сказать не мог, веришь?

Я кивнул. Он тоже замолчал, и я не полез в эту тишину.

К ночи он засобирался.

— Первый лед — рыба дурная, жадная. Возьмем пару судачков, завтра на базаре продадим, тебе на дорогу наберем. Дом-то где?

— Далеко, — сказал я. Честнее не бывает.

Мы вышли. Небо расчистилось, высыпали звезды — крупные, наглые, каких у меня в городе не видно уже лет сорок. Мороз прихватил к ночи крепче. Казис шел по льду уверенно, постукивая пешней перед собой: тук-тук — держит; глухо ухнет — назад.

Лунку он прорубил быстро, по-хозяйски. Опустил снасть — кивок из кабаньей щетины, мормышка-капля литая. Сели на ящики. Фонарь «летучая мышь» бросал на лед круг желтого дрожащего света, и в этом круге мы были вдвоем, а дальше — ничего, край земли.

— Ты, парень, молодой, а глаза старые, — сказал Казис, не глядя на меня, глядя на кивок. — Чего так?

Что я ему скажу. Что в моем времени таких ночей не бывает ни одной? Что у нас рыбу ищут эхолотом, а звезды — сквозь лобовое стекло, если фонари не засветят все к чертям?

— Устал, — сказал я.

— От чего человек в тридцать лет устает? — он хмыкнул. — От работы не устают. От вранья устают. Себе врешь — вот глаза и стынут.

Кивок вздрогнул. Казис подсек коротко, одной кистью — и выволок судака, упругого, в звездной чешуе. Бросил на лед. Судак бил хвостом, и этот шлеп, шлеп был громче всего на свете.

Мы сидели долго. Он рассказывал, как мальчишкой удил здесь еще при немцах, как речка называлась иначе, как потом все поменяли — и название, и людей, а рыба осталась та же, ей на буквы плевать. Я слушал и думал: вот оно, живое. Не реконструкция, не кино. Человек, который помнит воду раньше меня на целую жизнь.

— Там яма, — вдруг сказал он, поднимаясь. — За той корягой. Судак на ночь в яму встает. Схожу гляну.

— Казис, не ходи. Лед молодой.

— Я по нему тридцать лет хожу, — буркнул он и пошел.

Три шага. Четыре. На пятом лед сказал не «тук» — он сказал тягучее, страшное «кр-р-рак», и Казис ушел вниз по грудь, нелепо взмахнув пешней.

Вот тут меня отпустило. Все лишнее слетело. Остался тренер, который двадцать раз в год сдает зачет по спасению на воде.

Бежать — нельзя: сам продавлю кромку и уйду рядом. Я лег на живот, раскинул руки и ноги морской звездой — вес по всей площади — и пополз. Медленно. Толкал перед собой его же ящик, край фонаря. Говорил ему, не замолкая: держись за кромку, не лезь руками на лед, он обломится, не барахтайся, береги тепло, слышишь меня, старый, слышишь.

Протянул пешню. Он схватился. Я тянул, выгребая локтями назад, и лед подо мной пел на одной ноте, и где-то между «сейчас» и «никогда» мы оба выползли на крепкое.

В избе я раздел его, растер, завернул, влил зверобоевку. Руки у меня тряслись уже после, когда все кончилось — так всегда бывает.

— Ты, выходит, меня с воды, — прохрипел Казис. — А я тебя — с воды. Квиты, рыбак.

— Квиты, — сказал я.

Под утро он уснул. Я сидел у остывающей печки, слушал, как трещит первый лед на реке — живой, дышащий звук, — и впервые за долгое время мне никуда не хотелось. Там, в моем чистом хлорированном завтра, меня ждали пятьдесят размеренных метров туда и обратно. Здесь ждала яма за корягой, где на ночь встает судак.

А хочу ли я назад — я так и не решил. Решил только одно: с первым светом снова сяду у лунки. Пока сидится.

Лифт дернулся между вторым и третьим и встал.

Темнота. Пахло пылью, нагретым металлом и чем-то кислым — то ли смазкой, то ли старой краской. Я потыкал кнопки. Ни одна не светилась. Нажал «вызов» — тишина, даже треска нет.

Постучал в двери. И где-то наверху — не сразу, а будто сквозь вату — отозвался женский голос:

— Валерик, ты? Ну сколько можно, все уже уксус развели!

Какой Валерик. Меня зовут не Валерик.

Двери разъехались сами. Я вывалился на площадку — и площадка была не та. Другие почтовые ящики, другая краска на стенах, пахнет не так. На подоконнике — алюминиевый бидон. А в распахнутую дверь квартиры валил пар и крепчайший дух укропа, чеснока и кипящего рассола.

— Явился, — сказала полная женщина в фартуке, и я почему-то сразу понял, что это моя мать. То есть Валерикова. — Руки мой и за стол, крышки закатывать.

Минск. Я понял, что Минск, по календарю на стене — с видом на проспект и красной обводкой вокруг числа. Двадцать девятое августа. Тысяча девятьсот восьмидесятого.

А еще я понял, что влип.

Потому что в своей, настоящей жизни я — технолог пищевой промышленности. Двадцать лет на консервном производстве. И я ЗНАЮ про домашние заготовки то, чего эта кухня знать не хочет.

Кухня бурлила. На газу — выварка с кипящей водой, в ней бренчали стеклянные банки. На столе — горы помидоров, огурцов, пучки укропа, головки чеснока, стручки горького перца. Отец — худой, в майке, с папиросой в углу рта — набивал банки огурцами. Бабка резала зелень. Сестренка, лет двенадцати, таскала воду.

Семейный конвейер. Заготовки на всю зиму. У меня дома такое кино показывали только по старым фоткам.

И вот тут я увидел, как бабка закатывает грибы.

Лесные. Серо-бурые, какие-то подозрительные, плотно набитые в банку, залитые рассолом — и крышка. Герметично. Без всякой стерилизации под давлением, просто горячей заливкой и под ключ.

У меня внутри все оборвалось. Профессиональная память заорала одним словом: ботулизм. Клостридия ботулинум обожает ровно вот это — плотно набитые грибы без доступа воздуха, без автоклава, закатанные наглухо. Самые страшные случаи у нас на экспертизе всегда были от домашних грибов.

— Стой! — я перехватил бабкину руку с машинкой. — Нельзя так грибы. Это... это опасно. Можно отравиться насмерть.

Кухня замерла. Выварка булькала.

— Чаво? — сказала бабка.

— Грибы нельзя закатывать герметично без стерилизации под давлением, — зачастил я, забыв, что я тут восемнадцатилетний Валерик, а не сорокалетний технолог с удостоверением. — Там развивается анаэробная бактерия, токсин, он не пахнет, не портит вид, а человек потом задыхается и...

— Валера, — медленно сказала мать. — Ты головой не ударился в лифте?

— Он книжек начитался, — хмыкнул отец. — Бабка эти грибы сорок лет катает. И мать ее катала. И вся деревня. Все живые.

Вот оно, подумал я. Самое трудное во всей этой истории. Я прав. Я ЗНАЮ, что прав. Но для них я — сопляк, который лезет учить человека, пересолившего больше бочек, чем я видел за всю карьеру.

— Баб Зина, — сказал я уже тише. — Я не спорю, что вы умеете. Я прошу: вот эти грибы — не закатывайте под ключ. Давайте просто под пластиковую крышку и в погреб, в холод. Или присолим крепко. Пожалуйста.

— Испортишь продукт, — отрезала бабка. — Под пластик — заплесневеет к ноябрю.

— Лучше пусть заплесневеет, чем...

— Валера! — рявкнул отец.

И я понял, что криком тут ничего не возьмешь. Этих людей не победишь ссылкой на СанПиН, которого еще нет. Их можно только переиграть — тихо, по-своему.

Я сдался. Поднял руки: ладно, ваша правда, катайте как знаете. Сел набивать огурцы. Бабка, довольная победой, вернулась к грибам.

А я стал ждать.

К вечеру перекатали все: помидоры, огурцы, перец, компоты. Банки стояли батареями, теплые, мутноватые, красивые. Грибов вышло три банки — те самые, роковые. Бабка унесла их в кладовку остывать.

Ночью я встал.

Осторожно, по памяти чужого тела, прошел на кухню. Нашел кладовку. Взял три банки грибов — теплые еще, липкие. И сделал то, что должен был сделать технолог: тихо вскрыл каждую, вывалил грибы в кастрюлю, залил крепчайшим соляным раствором, добавил уксуса от души — так, чтобы кислота убила всякую дрянь, — и переложил в стеклянную миску под простую пластиковую крышку. Миску спрятал в дальний угол балкона, где холоднее.

А пустые банки вымыл и поставил на место. Пусть думают, что кто-то съел.

Утром был скандал.

— Грибы пропали! — голосила бабка. — Три банки! Кто сожрал?!

— Может, мыши, — зевнул отец.

— Какие мыши крышку закатанную отвернут?!

Я молчал в тряпочку. А потом, за завтраком, как бы невзначай принес с балкона миску с пересоленными грибами под пластиком:

— Баб Зин, я тут вчера немножко отлил себе на пробу, присолил по-своему. Попробуешь? Боюсь, вдруг невкусно.

Бабка подозрительно взяла грибок. Пожевала.

— Солено, — сказала. — Но... а ничего. Хрусткий. — Пожевала еще. — Это ты так присолил?

— Нас на практике учили, — соврал я почти честно. — Чтоб наверняка хранились. Давайте я все так переделаю? А то вдруг правда зиму не достоят.

Отец переглянулся с матерью. Бабка подумала. И махнула рукой:

— Делай, грамотей. Раз хрусткие.

Так я переправил все грибы в холод и в соль — не доказав ничего, но спасши, может, кого-то из них от больницы. А может, и нет — может, грибы были хорошие, и я зря крался ночью по чужой кухне, как вор. Но спать стало спокойнее.

Вечером семья устало сидела среди батарей банок. Пар улегся. Пахло укропом и чесноком — тем запахом, который у меня дома давно заменили магазинные пакетики.

Сестренка привалилась ко мне и уснула. Мать считала банки, шевеля губами. Отец курил в форточку. Бабка вязала.

И я подумал: у меня дома никто не закатывает банки всей семьей. У меня дома вообще все по разным квартирам и разным городам. А тут — тесно, шумно, бабка упрямая, отец ворчливый, а все равно все вместе, над одной вываркой.

Знаю ли я, как вернуться в тот лифт? Понятия не имею.

Хочу ли?

Я посмотрел на сонную макушку сестренки, на батарею теплых банок, которые эта семья будет открывать всю долгую зиму, вспоминая конец лета.

И честно сказал себе: пока — пусть лифт постоит.

Я очнулся на лавке в парке и сразу понял — тело не мое.

Руки. Я уставился на свои руки: тонкие, белые, без единой мозоли, без той пятнистой старческой крапины, что завелась у меня к сорока трем. Ногти чистые. Кожа гладкая, как у мальчишки.

Мальчишка и был. В кармане хлопчатобумажных брюк — два рубля мелочью, зеркальце без оправы и бумажный прямоугольник: «Городской сад. Танцевальный вечер». Я повертел его так и сяк. Ниже — чернильным карандашом, детским почерком, который почему-то слушался моей руки: «Лида. 7 часов. У фонтана».

Лида. Хоть убей — не помню никакой Лиды.

Зато помню все остальное. Как меня зовут по-настоящему, как зовут мою бывшую жену, как пахнет кофе из автомата в моей конторе и как гудит принтер, которого здесь не изобретут еще лет сорок. Помню, что заснул у себя на кухне над чертежом, под бубнеж телевизора. А проснулся — вот тут. На лавке. В Красноярске, который я и не узнаю: деревянные тротуары, пыль, запах разогретой на солнце смолы и речной тины снизу, от Енисея.

Год я вычислил по газете, которую читал дядька на соседней лавке. Двадцать седьмое августа пятьдесят девятого. Я тогда еще не родился. И родители мои — дети.

Думать об этом было некогда. Часы на башне показывали половину седьмого, и внутри этого чужого мальчишки что-то ныло — не у меня, у него, у тела, которое помнило Лиду лучше, чем я. Ладони потели. Коленки подрагивали. Организм явно шел на первое свидание и боялся до икоты.

Ладно, подумал я. Лида так Лида. Схожу, посмотрю.

У фонтана она стояла уже. Я понял, что это она, по тому, как тело дернулось и чуть не развернулось обратно. Девушка в ситцевом платье в мелкий горошек, с косой, перекинутой через плечо, и с таким выражением лица, будто решает — уходить или подождать еще пять минут из вежливости.

— Ты... — сказала она. И замолчала.

Я опоздал. Мальчишка этот, видимо, никогда не опаздывал, и теперь она не знала, что думать.

— Заработался, — ляпнул я первое, что пришло в голову инженеру. — То есть... часы встали.

У меня не было часов. Она посмотрела на мои голые запястья. Я посмотрел тоже. Прекрасно.

Вечер катился под откос, толком не начавшись. Мы пошли по аллее, и я молчал как пень, потому что не знал про нее ничего: ни где учится, ни кто родители, ни о чем мы вообще говорили раньше. А она явно ждала продолжения какого-то разговора, который был у них ДО. До меня.

— Ты же обещал рассказать, чем кончилось с твоим поступлением, — сказала она наконец, и в голосе было что-то острое.

Поступление. Куда? В политех? В пед? Я не знал. Соврать — поймает. Промолчать — обидится.

И тут заиграл оркестр.

На танцплощадке — дощатый круг с перилами, электрические лампочки гирляндой, духовые. Трубач выдул что-то бравурное, пары потянулись в круг. Лида посмотрела туда, потом на меня — и я увидел, как у нее опускаются уголки губ. Сейчас скажет, что ей пора.

Танцы. Вот оно.

Я, сорокатрехлетний разведенный инженер, за свою жизнь протанцевал ровно две свадьбы и один новогодний корпоратив. Но у меня в голове сидело то, чего здесь еще ни у кого не было: я знал, что будет играть страна в ближайшие тридцать лет. Знал мелодии, которых не сочинили. Знал шаги, которых не придумали.

— Пойдем, — сказал я и взял ее за руку.

Оркестр заиграл вальс, потом фокстрот — чинный, с прямой спиной, как положено. Я вел ее так, как подсмотрел когда-то в старом кино про эту самую эпоху. Получалось неуклюже, но она чуть оттаяла.

А потом музыканты, умаявшись от официоза, выдали что-то быстрое, почти хулиганское. И вокруг началось то, что в здешних газетах ругали словом «стиляжничество»: ребята в узких брюках задергались, завертели девушек.

Я усмехнулся. Это я тоже помнил — не умом, а телом сорокалетнего, который в юности, в девяностые, крутил на дискотеках все подряд. Рок-н-ролл в этом теле еще не умели танцевать толком. А я — умел. Коряво, по-дилетантски, но знал главное: куда крутнуть, когда поймать, как не уронить.

— Держись крепче, — сказал я Лиде. — И не думай.

И закрутил.

Сначала она перепугалась. Потом рассмеялась — громко, по-настоящему, так, что две старушки на лавке поджали губы. Я вертел ее под этот бедный провинциальный оркестрик движениями, которых тут еще лет пять никто не увидит, и Лида хохотала, и коса у нее расплелась, и платье в горошек взлетало колоколом.

Мы отплясали так три танца подряд. Вокруг собрался народ — не осуждать, а смотреть. Кто-то даже попробовал повторить.

Когда оркестр ушел на перерыв, мы сбежали к перилам над откосом. Внизу темнел Енисей — широченный, холодный, с огоньками барж. Пахло водой и чьей-то папиросой.

— Ты другой сегодня, — сказала Лида, отдышавшись. — Весь вечер молчал, как чужой. А потом вдруг... Где ты так научился?

— Долго рассказывать, — честно ответил я.

— А ты попробуй.

И я вдруг подумал: а ведь это, может, и есть мой второй шанс. Не на Лиду даже — на жизнь. Там, в своей конторе, в своем разводе, в своем 2020-каком-то году я и танцевать-то разучился, и смеяться. А тут все заново. Чистые руки без мозолей. Город, который еще деревянный. Река, в которой вода пока что чище.

— Я, кажется, просто забыл, как это — радоваться, — сказал я. — А сегодня вспомнил.

Она помолчала. Потом сунула мне холодную ладонь в руку.

— Про поступление потом расскажешь. Проводишь?

Мы шли по деревянному тротуару, доски погромыхивали под ногами, где-то лаяла собака, и над откосом стыли звезды — яркие, какими я их в своем времени и не видел из-за городского зарева.

И вот тогда я поймал себя на мысли. Той самой.

А хочу ли я обратно? В принтер, в кофейный автомат, в пустую квартиру?

Я покосился на Лиду. На ее расплетенную косу. На горошек платья в свете редкого фонаря.

Потом, решил я. Потом разберусь — кто я, как сюда попал и можно ли назад. А пока — вот доски под ногами, вот теплая ладонь, вот живой город над великой рекой.

Пока — не хочу.

Удар был такой, какого я ждал всю жизнь.

Гололед на трассе, встречные фары не там, где должны, визг резины, и за долю секунды — ясное, спокойное понимание: вот оно. То, к чему я, кажется, шел всю дорогу. Я даже не испугался. Просто подумал: ну наконец-то.

А потом — не больница. Не белый свет в тоннеле.

Треск.

Ровный механический треск у самого уха, горячий запах разогретого металла, ацетона и еще чего-то химического, едкого. Темнота, прорезанная одним белым лучом. Луч бил из квадратного окошка в стене прямо в темноту и дрожал.

Проектор. Я стоял у работающего кинопроектора.

Старого, лампового, с огромными бобинами пленки сверху и снизу — такого, какие я видел только в музее да на картинках. Руки — чужие, смуглые, с мозолью на большом пальце — сами тянулись к рычажку, подкручивали резкость. Тело знало, что делает. Я — нет.

За стеной, в окошко, я видел зал. Большой, холодный, набитый людьми под завязку. На экране — пело и плясало что-то яркое, индийское: женщина в сари, слезы крупным планом, титры вязью и внизу русские субтитры. Зал смотрел, затаив дыхание.

На стене будки — бумажка с расписанием. Сверху от руки: «ДК железнодорожников». Ниже химическим карандашом: «15.II.58». Пятьдесят восьмой год. Февраль.

А за крошечным окошком наружу — не песок, не зной, какой я ждал бы от этих краев. Снег. Редкий, косой, непривычный тут снег летел на фонари. Ашхабад под снегом — я бы не поверил, если б не видел.

Зимний вечер, полный зал, индийская драма на последней катушке — и я, человек из другого века, в чужом теле, впервые в жизни у настоящего лампового проектора.

И вот тут пленка порвалась.

Не просто кончилась. Порвалась — с громким щелчком, экран погас, луч заметался белым бельмом, лампа зашипела. И это случилось на самом страшном для любого зала месте: героиня только что бросилась к поезду, музыка взвилась на пике, развязка вот-вот — и все оборвалось в черноту.

Секунда тишины.

Потом зал взвыл.

Двести человек — железнодорожники, их жены, пацаны на галерке — разом загудели, засвистели, затопали ногами по дощатому полу так, что будка затряслась. «Сапожник!» — заорал кто-то. Полетел свист. Застучали в такт, грозно, как перед бунтом.

Меня прошибло холодным потом. Чужое тело заметалось, руки задрожали — Ашот (имя всплыло само, вместе с паникой тела) не знал, что делать с оборванной лентой под крики озверевшего зала.

А я — знал.

Вот что странно. В своей настоящей жизни, в той, что кончилась под визг тормозов, я ведь был киномехаником. По первому образованию, по молодости. Клеил пленку руками в районном клубе, пока все не перевели на цифру и меня не выучили на другое. Эти руки — не этого мальчишки, а мои, настоящие, из будущего — помнили, как это делается, лучше, чем помнил сам Ашот.

— Тихо, — сказал я себе вслух. По-русски. Выдохнул.

И взялся за дело.

Остановил механизм. Нашел место обрыва — лента лопнула по перфорации, край растрепан. Сердце колотилось где-то в горле, но руки работали сами, отдельно от страха. Склеечный пресс — вот он, слева, я нащупал его вслепую. Ножницы. Обрезать ровно оба конца, наискось по кадру. Так, чтобы не потерять ни одного важного кадрика — а их тут всего ничего, на развязке каждый на счету.

Зал гремел. Кто-то уже ломился к будке: «Открывай, механик!»

Скребок. Снять эмульсию с края — тонко, ровно, не продрать насквозь. Ацетоновый клей — вот откуда этот едкий дух. Капля. Прижать концы внахлест, зажать в прессе. Держать. Считать про себя: раз, два, три... десять. Клей должен схватиться, иначе на лампе лента вспыхнет к чертям — нитропленка, она горит, как порох, я это помнил намертво.

Двадцать. Двадцать пять.

В дверь колотили. Я не открывал. Держал.

Тридцать.

Отпустил пресс. Потянул склейку — осторожно, на разрыв. Держит. Ровная, крепкая, почти незаметная.

Заправил ленту обратно в тракт, провернул, поймал первый кадр в рамку. Руки уже не дрожали — поймали старый, забытый ритм, тот самый, от которого меня когда-то оторвала жизнь.

Включил.

Луч ударил в экран. И ровно с того места, где оборвалось — героиня у поезда, музыка на пике, — все поехало дальше, как ни в чем не бывало. Склейка проскочила через кадровое окно одним мелким скачком, который заметил только я.

Зал на секунду замер. А потом грянул — но уже не свистом. Хлопками. Облегченным, радостным гулом. Развязка покатилась к финалу, героиня осталась жива, музыка звенела, и двести человек в холодном зале следили за ней, затаив дыхание, как дети.

Я сполз по стене будки на табурет. Мокрый насквозь. Руки наконец затряслись — теперь можно.

В дверь уже не колотили. Поскреблись, заглянул пожилой дядька в железнодорожной фуражке — видно, завклубом.

— Склеил? — спросил он, увидев идущий фильм.

— Склеил, — хрипло сказал я.

— Быстро, — уважительно сказал он. — Я уж думал, перерыв объявлять, народ бы разнес все. Молодец, Ашот. С премии не сниму.

Он ушел. А я сидел и слушал, как за стеной поет индийское кино, как шипит лампа, как за крошечным окном сыплется редкий снег на ашхабадские фонари.

И думал про удар на трассе.

Я ведь правда шел к нему всю жизнь. Жил наотмашь, не глядя по сторонам, будто торопился под те встречные фары. И дошел. А тут — вытолкнуло вот сюда: холодный клуб, чужое молодое тело, лопнувшая пленка и две сотни людей, которым позарез нужно было узнать, спаслась ли героиня.

И я их не подвел.

Смешно. Там, в своей гонке, я, кажется, никого ни разу вовремя не спас — ни себя, ни других. А тут, в первый же вечер, за тридцать секунд над склеечным прессом — спас целый зал от разбитого вечера. Малость. Ерунда. А тепло внутри — настоящее.

Фильм докрутился. Зажегся свет. Люди потянулись к выходу, надевая пальто, застегиваясь от холода, довольные. Пацаны на галерке спорили про финал.

Я перематывал бобину и думал: как вернуться туда — не знаю. На ту трассу, под те фары, в ту больницу, которой, может, уже и не будет.

А главное — впервые за очень долгое время я поймал себя на простой, ясной мысли.

Не очень-то и хочу.

«Считайте от десяти», — сказал голос.

Десять. Девять. Лампа над столом расплывалась, теплая маска пахла резиной, холод побежал от локтя вверх по вене. Восемь. Семь.

На восьмом — то есть я уже проскочил семь, но считал ли я или мне казалось — воздух сменился. Стал колючим, соленым, с йодистой горечью. Ветер. Настоящий, осязаемый, он лез под воротник и трепал что-то у меня на груди.

Я открыл глаза.

Море.

Серое, плоское, до самого края. Балтика не в сезон — та, которую отдыхающие не видят никогда: без зонтов, без крика, без загара. Длинный пустой пляж, песок прибит ночным дождем, темный у воды и светлый выше. Дощатый настил уходил от дюн к воде и обрывался, не дойдя. Сосны на дюнах гнулись все в одну сторону, как причесанные. Пахло водорослями, мокрым деревом и дымом из невидимой трубы.

Ни души.

Кроме человека на лавке.

Он сидел шагах в тридцати, спиной ко мне, в клетчатом демисезонном пальто, в шляпе. На коленях — сложенная газета, которую он не читал, а просто держал, глядя на воду. Плечи знакомые. До дрожи знакомые.

Я встал — тело молодое, легкое, лет тридцати, в плаще болонья, в ботинках, промокших по краю, — и пошел к нему по настилу. Доски отзывались глухо.

Отец обернулся на шаги.

Молодой. Лет сорока. Без седины, которую я помнил, без той сетки морщин у глаз, которая въелась к концу. Живой — вот что било под ребра холодком. Живой, с сигаретой в углу рта, с прищуром от ветра.

— А, — сказал он просто, будто ждал. — Явился. Садись, дует.

Я сел. Доски лавки были мокрые, холод прошел насквозь, но я не шелохнулся. Смотрел на него сбоку — на профиль, на руку с сигаретой, на обручальное кольцо, которое потом, в мои годы, он снимет и уберет в коробку.

Я не знал, настоящий ли он. Не знал, сон это, бред под наркозом, или я уже не вернусь никуда и это все, что мне осталось. Но я знал одно: больше такого случая не будет.

— Пап, — сказал я. И горло перехватило.

Мы ведь с ним не разговаривали. По-настоящему — ни разу. Так, по мелочи: как машина, как на работе, передай соль. А того, главного, что копилось годами, — не сказали никогда. Я откладывал. Все казалось — успею. Потом он слег, и было уже не до слов, а потом слов не стало совсем.

— Чего ты? — он не смотрел на меня, смотрел на воду. — Говори, раз пришел. Я ж вижу, тебя распирает.

И я сказал.

Сначала коряво, спотыкаясь. Про то, как в четырнадцать лет злился на него за то, что он не пришел на мои соревнования, — а он тогда брал смену за смену, чтоб купить мне велосипед, я узнал это позже и уже не успел извиниться. Про то, как обиделся на жесткое слово перед экзаменом — а слово было правильное, я просто был пацан и не понял. Про то, что всю жизнь мерил себя по нему и всю жизнь считал, что не дотягиваю.

Про то, что люблю. Вот это — самое простое и самое непроизносимое. Три слова, которые мужики в нашей семье не говорили друг другу, будто это стыдно.

Отец долго молчал. Докурил, затушил о каблук, аккуратно спрятал окурок в спичечный коробок — чтоб не сорить на пляже, вот такой он был. Потом сказал:

— Думаешь, я не знал?

— Что?

— Что любишь. — Он наконец повернулся. Глаза у него были светлые, выгоревшие, как эта вода. — Сынок. Это ж не словами меряется. Это вон — пришел. Через что ты там ко мне шел, я не спрашиваю, вижу, что через многое. А пришел. Значит, все сказал уже давно, без слов. А словами... — он усмехнулся, — словами мы с тобой оба не мастера. Порода такая.

Ветер гнал по песку сухую траву. Волна накатывала и отступала, накатывала и отступала — спокойно, без спешки, будто у нее впереди вечность и она это знает.

— Я боялся не успеть, — сказал я.

— А ты успел, — ответил он. — Вот же. Сидим.

Мы сидели. Молчали — но уже другим молчанием, не тем, глухим, что стояло между нами годами, а легким, вымытым, как этот пляж после дождя. Он рассказал, как мальчишкой удрал на этот самый берег без спросу и простудился, и как дед его выпорол, а потом сам же лечил горчичниками. Я смеялся. Он смеялся. Чайка орала над водой.

Потом он посмотрел куда-то мимо меня, вдоль пляжа, и лицо у него стало внимательным.

— За тобой, кажется, пришли, — сказал он тихо.

Я обернулся. По настилу от дюн шел свет — не человек, а именно свет, теплый, плотный, расплывающийся, и доносился сквозь шум волны далекий, искаженный голос: «...давление в норме... дышит сам...»

Холод по вене. Лампа над столом. Я узнал это и вцепился в мокрую лавку обеими руками.

— Пап, подожди. Я не хочу еще.

Он положил мне руку на плечо. Тяжелую, теплую, живую — я это запомнил на всю оставшуюся жизнь, вес его ладони.

— Надо, сынок. Тебя там ждут. У тебя ж свои есть, кому ты еще слов не сказал. Иди, скажи. Не откладывай, как ты умеешь. — Он легонько подтолкнул меня. — А я тут посижу. Я море люблю не в сезон. Тихо.

Я встал. Свет был уже совсем близко, теплый, засасывающий. Я сделал шаг. Обернулся.

Отец сидел на лавке, в клетчатом пальто, спиной к свету, лицом к серой воде, и ветер трепал поля его шляпы. Он не обернулся. Поднял только руку — не прощаясь, а так, будто говорил: иди-иди, все хорошо.

Наркоз отпускал. Потолок операционной. Чье-то лицо в маске надо мной, и голос, уже не считающий, а обрадованный: «Ну вот, с возвращением».

Щеки у меня были мокрые. Сестра решила — от капель, промокнула салфеткой. Я не стал объяснять.

В тот же вечер, едва мне разрешили телефон, я позвонил сыну. И сказал ему три слова, которые в нашей семье мужики друг другу не говорят.

Надо же было с чего-то начать. Пока не поздно.

Олимпийку я взял с вешалки просто от скуки.

Комиссионка на Чиланзаре пахла нафталином и чужими шкафами. Я зашел переждать — на улице сыпал тот редкий ташкентский снег, который тает, не долетев до асфальта, и прохожие втягивают головы в плечи, будто их обманули с погодой. А тут тепло, тряпье, продавщица вяжет.

Синяя. Шерстяная, колючая, с белой полосой по вороту и застиранной эмблемой на груди — не разобрать какой. Манжеты-резинки растянуты до бесполезности. Я таких в детстве застал на дедах во дворе. Примерил перед мутным зеркалом — рукава коротки, в плечах жмет. Поднял руки, как для подачи. Опустил.

И опустил их уже в другом воздухе.

Сухом. Холодном. С дымком жженой листвы откуда-то из-за домов.

Передо мной была площадка. Утоптанная до каменной твердости земля между четырьмя пятиэтажками — хрущевки, бледно-желтые, с застекленными внизу балконами. Через весь двор — волейбольная сетка, провисшая, латаная, натянутая между двумя врытыми трубами. Чахлые тополя в снегу. Зима. Снег лежал тонко, пятнами, по-южному стыдливо, и под ним угадывалась та самая земля.

На одной половине площадки топтались мальчишки — лет по пятнадцать-шестнадцать, в кедах, кто в олимпийке, кто просто в свитере, носы красные. На другой — мужики. Отцы, судя по лицам: у одного точно такой же нос, как у долговязого пацана напротив. Лет сорока, кто грузнее, кто жилистее, в трениках с вытянутыми коленями.

— О, Серега пришел! — заорал один из мужиков, кивая мне. — Че стоишь, замерз? Вставай к нашим, нам одного не хватает. Батя твой уже разминается.

Я оглядел себя. Тело было не мое — крепче, моложе, лет двадцати пяти. На ногах кеды. Руки — рабочие, с цыпками от холода. Серега так Серега.

Волейбол я знаю. Не похвальбы ради — играл до кандидата, тренировал потом детей лет десять. Подача, прием, пас, нападающий удар — это у меня в спинном мозге прошито. Вот только здесь, в семьдесят шестом, волейбол еще другой. Без той техники, что придет позже. Бьют с двух рук от груди, принимают кулаками сверху, о планировании подачи никто и не слыхал.

— Условие! — крикнул долговязый пацан через сетку. — Проиграют отцы — неделю мусор наш выносят! Проиграем мы — забываем про гитару после одиннадцати!

Мужики загудели, заспорили, но ударили по рукам. Матч поколений. Двор на двор внутри одного двора.

Первую партию отцы продули — девять-пятнадцать. Молодые были быстрее, прыгучее, а старики катали мяч по старинке, кряхтели, мазали. Мой «батя» — сухой, усатый дядька — после каждого провала виновато смотрел на меня, будто извинялся.

В перерыве я собрал наших за тополем.

— Так, мужики. Слушайте сюда. Бить от груди двумя руками — забыли. Я вам покажу, как подавать одной рукой сверху, чтоб мяч падал, как топор. Называется... неважно как называется. И прием: не кулаками, а вот так, предплечьями, сцепили ладони в замок, спина прямая, мяч сам отскочит куда надо.

— Сереж, ты где этого нахватался? — прищурился отец.

— В одном месте, — говорю. — Потом расскажу. Делай, как я.

Показал прием снизу — манжетой, как и положено. Показал верхнюю прямую подачу — подброс, выход, щелчок кистью, и мяч, планируя без вращения, нырнул прямо под ноги опешившему пацану. Показал, как выходить на блок вдвоем, закрывая зону.

Мужики смотрели, как на фокусника. Но мужики — народ рукастый, им показать раз, и все, руки сами запоминают. Слесари, водилы, один инженер с «Ташсельмаша» — координация у всех с детства, им только принцип дай.

Вторую партию мы взяли. С трудом, на зубах, пятнадцать-тринадцать, но взяли. Батя подал три навылет подряд — той самой планирующей, и каждый раз оглядывался на меня с таким счастьем на лице, какого я у взрослого мужика давно не видел.

Третья, решающая, шла ноздря в ноздрю. Снег к вечеру повалил гуще, ложился на сетку, на плечи, таял на разгоряченных лицах. Из окон уже высовывались бабы, кричали ужинать, но никто не уходил — ни игроки, ни пацаны, ни зрители, облепившие скамейки.

Счет четырнадцать-четырнадцать. Подавать мне.

Я встал на заднюю линию. Долговязый напротив приготовился, присел, собранный — хороший ведь пацан, из него выйдет толк, если тренер попадется. Я подкинул мяч. Выход, щелчок.

Мяч пошел низко, по-подлому, у самой сетки — и сорвался за нее в последний момент, туда, где никого. Чисто. Пятнадцать-четырнадцать.

Отцы взревели. Батя схватил меня, затискал, усы колючие, от него пахло табаком и морозом.

— Сынок! Серега! Да где ж ты так научился, а?!

И вот тут я чуть не заплакал. Потому что своего отца я не помнил играющим — он умер, когда я был мал. А этот, чужой, усатый, тискал меня во дворе под снегом так, будто я и правда его. И знание будущего тут было ни при чем — просто человек был счастлив, что сын рядом, что вместе выиграли, что вечер хороший.

Пацаны, надо отдать им должное, мусор выносить согласились без нытья. А долговязый подошел ко мне:

— Научишь так подавать?

— Научу, — сказал я. — Завтра приходи. И послезавтра.

«Завтра» — сказал я, не думая. А ведь не знал, будет ли оно у меня здесь, это завтра.

Домой — то есть в чью-то чужую квартиру, куда меня тянул за рукав счастливый батя, обещая плов, — я шел через темнеющий двор. Снег уже не таял, лег по-настоящему, и площадка под ним белела ровно, спокойно.

У подъезда я на секунду стянул с плеча колючую синюю олимпийку — поправить, промерз ворот. И в этот короткий миг, когда рукава соскользнули с рук, что-то дернулось, как рыба на крючке, и запахло вдруг нафталином.

Я быстро натянул ее обратно. Плотно. До самого горла.

Плов ждал.

Пыль.

Я чихнул в третий раз за минуту и тихо выматерился. Пятница, вечер, все нормальные люди по домам, а я разгребаю чужой архив — коробки с фотокарточками из дома культуры, их завтра везут мне на оцифровку. Такая у меня контора: сканируем, подклеиваем, раскладываем по папкам чужую память за деньги. А по вечерам я еще стригу — руки без ножниц ноют, вот и беру клиентов в арендованном кресле у знакомого. Две профессии, и ни в одной я, если честно, не бог.

Верхняя коробка пошла туго. Стеллаж — железный, из тех, что нас всех переживут, — качнулся, будто кто-то его толкнул изнутри. Карточки посыпались веером. Я нагнулся их ловить.

А выпрямился уже не там.

Стеллажи стояли те же — по расстановке, по изгибу прохода. Только деревянные. Пахли олифой, газетой и чем-то кислым, вроде клейстера. За окном — не паркинг и фонарь, а серая вода в белых заплатах. Амур. По нему шел лед, тер край о край с тем самым скрипучим стоном, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз его слышал. Ранняя весна. Небо низкое, дымное.

На крючке висел чужой пиджак, в котором я почему-то и стоял. В кармане — паспортина серая, профсоюзный билет и трешка. Фамилия моя. Год — шестьдесят пятый.

Я сел на табурет и минут пять просто дышал. Или десять. Кто там считал.

Потом захотелось к людям. Через дорогу, наискосок, светилась вывеска: синие буквы по белому, «Парикмахерская». Мужской зал — табличка на двери, стрелка влево. Я пошел туда, как утопающий к плоту, — на запах знакомого дела.

Знакомого, да не совсем.

Три кресла, тяжелые, чугунные, с рычагом сбоку — такие сейчас в музеях за веревочкой стоят. Зеркала в деревянных рамах, чуть желтоватые. На полках — флаконы: «Шипр», «Тройной», банка с бриолином, пульверизатор с грушей. Ремень для правки свисал со спинки, как сонная змея. Пахло одеколоном, горячим полотенцем и чуть-чуть паленым волосом. Дом. Чужой, но дом.

У окна орудовал мастер — лет пятидесяти, в белом халате, волосы седые ежиком, движения экономные, злые. Двое ждали на стульях вдоль стены, курили. Один — молодой, в кепке набекрень, нога на ногу, весь из себя.

— Петрович, — говорил молодой, — ну что ты мне опять полубокс лепишь. Я тебе не военкомат. Коси под канадку, как в кино.

— Я тебе такую канадку скошу, — не оборачиваясь, ответил Петрович, — мать родная завернет обратно. Садись, не умничай.

Я встал у двери. И тут — сам не знаю, что меня дернуло, может, запах, может, обида за парня — сказал:

— А давайте я его постригу.

Тишина. Машинка замерла в воздухе.

Петрович развернулся всем корпусом. Оглядел меня — приезжего, в мятом пиджаке, с лицом человека, который еще не понял, в каком он году.

— Ты кто такой?

— Стригу, — говорю. — С малолетства.

— Откуда?

— Издалека. — Чистая правда ведь.

Молодой в кепке аж подскочил:

— Петрович, а че! Пусть покажет! Спорим, — повернулся он ко мне, — на целковый, что Петрович лучше? Проиграешь — рупь мой, и больше сюда ни ногой.

— А выиграю? — спросил я.

— Выиграешь — рупь твой и мое почтение.

Петрович хмыкнул, вытер руки о полотенце и отступил от кресла — широким жестом, с ехидцей:

— Валяй, молодой. Инструмент вон. Опозоришься — сам доведу.

Я подошел к полке. Ножницы — тяжелые, стальные, не чета моим японским, но живые, с хорошим ходом. Расческа гребенка. Ручная машинка — та самая, которую крутишь пальцами, никакого мотора. Я взял ее в руку, щелкнул пару раз на весу. Пружина тугая. Ладно.

Парень сел. Волос густой, жесткий, восточного типа — черный, блестящий. Я накинул пеньюар, смочил из груши. И начал.

То, что я делал, в шестьдесят пятом еще не придумали. По бокам — короче короткого, машинкой почти в ноль, с мягким переходом вверх, который я тянул ножницами на расческе, снимая волосок за волоском, растушевывая границу так, чтобы ее не было вовсе. Градиент. Фейд, как потом назовут. А наверху оставил длину, зачесал на бок, подхватил челку. Канадка, да не та — с чистой, зализанной геометрией, которой здесь еще лет сорок ждать.

Работал молча. Машинка пела, ножницы цокали. За спиной я слышал, как подтянулись оба курильщика, как перестал скрипеть стул под Петровичем. Лед за окном все терся о лед.

Закончил. Снял пеньюар, стряхнул, повернул кресло к зеркалу.

Парень посмотрел на себя. Открыл рот. Закрыл. Потрогал висок, где кожа просвечивала сквозь короткий ворс, провел по переходу — гладко, ни ступеньки.

— Это... — сказал он. — Это что такое?

— Это тебе, — говорю, — на весну.

Петрович подошел вплотную. Склонился к виску, прищурился. Долго молчал. Потом выпрямился и сказал — тихо, без всякой обиды, как мастер мастеру:

— Машинкой так не выведешь. Это ты ножницами тянул. На расческе. Как?

И я понял, что влип. Потому что объяснить «как» — это объяснить откуда. А откуда — сам не знал.

— Терпением, — сказал я. — И не спешить.

Целковый мне парень вручил с поклоном. Но дело было не в целковом. К обеду у двери стояла очередь — сарафанное радио в маленьком городе быстрее телеграфа. Пришли комсомольцы с завода «Дальдизель», пришел какой-то щеголь из филармонии, пришел даже милиционер — правда, тот строго сказал, что ему «поаккуратнее, без этих выкрутасов», и ушел с полубоксом, но довольный.

Петрович меня не прогнал. Наоборот — к вечеру поставил рядом с собой, у окна, и смотрел через плечо, как я работаю, и к концу дня уже сам брал расческу под другим углом. Учился. Седой, за полтинник, с руками-клешнями — а учился, не стыдясь.

— Останешься? — спросил он, когда мы мели пол. — Мне ученик нужен. Вернее, уже и не ученик. Жилье выбью, есть у меня ход в домоуправление.

Я оперся на метлу. За окном совсем стемнело, лед на Амуре светился серым, и этот скрип — бесконечный, терпеливый, идущий из самой реки — заполнял все.

Остаться. Руки при деле, город у большой воды, человек рядом, который хочет учиться. И никакой тебе оцифровки чужой памяти по вечерам, никакого одиночества в арендованном кресле.

— Подумаю, Петрович, — сказал я. — До ледохода точно побуду.

Он кивнул, будто понял больше, чем я сказал.

А ночью, вернувшись в тот самый деревянный архив — переночевать больше негде было, — я опять потянулся за упавшей карточкой. И стеллаж опять качнулся, вздохнул.

Но в этот раз, падая в темноту, я впервые в жизни не был уверен, что хочу, чтобы меня вернуло обратно.

Лифт в старом фрунзенском доме дернулся между этажами и встал.

Темнота. Пахло машинным маслом и горячей пылью. Я тыкал в кнопки — все подряд, по-дурацки, как тычут все, — ни искры, ни звука. Только где-то наверху капала вода, редко, как метроном на самом медленном.

Потом кабина вздохнула и поехала. Вниз. Долго — дольше, чем было этажей в этом доме.

Двери разъехались, и в лицо дохнуло жарой.

Не той, подъездной. Живой — с запахом арычной воды, пыльного карагача, конского навоза и еще урюка, перезрелого, бродящего где-то под ногами. Я вышел и встал столбом.

Фрунзе. Только Фрунзе какой-то вымытый, низкий, без моих ориентиров. Вместо знакомой высотки — глинобитные дувалы и тополя в рост колокольни. По арыку несло мутную воду. Прошла тетка в ситцевом платье, таком, в каких ходят на старых снимках, и глянула на мои кроссовки с интересом натуралиста.

Год я вычислил позже, по афише в парке: лето, самый конец августа, пятьдесят девятый.

А шахматы я нашел сразу. На звук.

В городском саду, под старыми карагачами, стояли столики — бетонные, с расчерченной масляной краской доской, затертой локтями до костяного блеска. Вокруг — старики в тюбетейках, пацаны, мужик в майке с «Беломором» в зубах. Стучали часы: деревянные, двуциферблатные, с красным флажком, который падает, когда время вышло.

Я, вообще-то, кандидат в мастера. Из своего века. У меня в голове — дебютные базы, тысячи партий, движок, который я гонял ночами до рези в глазах. Я знаю теорию на двадцать ходов там, где эти люди играют «как рука ляжет».

Сел. Сыграл с парнем в майке — он гнал острую сицилианку, лез вперед нахрапом, я спокойно разменял, задушил и поставил мат в районе тридцатого хода. Парень крякнул, уступил место. Собралась кучка.

— Э, — сказал кто-то. — Зовите Усена-аву.

Привели старика.

Маленький, сухой, в выцветшем чапане несмотря на жару, с лицом как урючная косточка. Сел, не глядя на меня, расставил фигуры узловатыми пальцами. Кто-то шепнул: бухгалтер с сахарного, на пенсии, играет тут каждый день лет тридцать.

Я внутренне усмехнулся. Ну-ну.

Мне выпало белыми. Я пошел по книге — ферзевая пешка, аккуратное развитие, все как учили, все как в базе.

Усен-ава играл не по книге.

Он вывел слона туда, куда слона не выводят. Отдал пешку — просто так, как мне показалось, зевнул. Я взял. Он кивнул, будто так и надо, и двинул другую. Я взял и ее. Через десять ходов я был на две пешки впереди и уже мысленно сворачивал партию.

А потом фигуры перестали меня слушаться.

Его слоны смотрели на мой лагерь двумя длинными лучами. Его кони стояли коряво, не по теории, — и при этом в самых дырках, куда мне было не влезть. Я был богаче на две пешки и беднее на все остальное. Мои ладьи уперлись в собственные пешки. Ферзь болтался без дела, как гость, которого забыли посадить за стол.

Старик думал долго. Жал кнопку часов мягко, двумя пальцами. Пил чай из пиалы, причмокивал. И двигал — по одной фигуре, тихо, неотвратимо, как вода точит глину в арыке.

Я начал потеть. И не от жары.

Цугцванг я увидел ходов за пять. Увидел — и ничего не смог сделать. Куда ни ступи — хуже. Любой ход рушил что-то свое. Я сидел над доской, где был на две пешки впереди, и не имел ни одного человеческого хода.

Флажок на моих часах повис.

— Сдаюсь, — сказал я и сам удивился, как хрипло вышло.

Усен-ава впервые посмотрел мне в глаза. Долго. Потом собрал фигуры в коробку, каждую на свое место.

— Ты книгу знаешь, — сказал он с мягким акцентом. — Книга — хорошо. А доску — не слушаешь. Доска живая, сынок. Она тебе все время говорит. Ты ее перебиваешь.

И все. Встал, поклонился кучке, пошел к арыку мыть пиалу.

Я сидел еще долго. Кандидат в мастера, с движком в голове, разбитый в пух стариком-бухгалтером, который «не должен был выиграть» — ни по разряду, ни по теории, ни по чему. По всему, кроме самого главного, чему меня так и не научили базы.

К вечеру жара спала. Пацаны разбежались, мужик с «Беломором» ушел, доски опустели. Под карагачом остался один дед Усен — расставлял фигуры заново, сам с собой.

— Еще? — спросил, не оборачиваясь.

Я сел. На этот раз я не играл по книге. Я смотрел на доску и пытался услышать, что она говорит. Проиграл опять — но позже, тяжелее, и один раз старик кивнул: мол, вот, уже слышишь.

Вечером я нашел тот подъезд. Лифт стоял на первом, двери открыты, внутри — та же темнота, тот же запах масла.

Я занес ногу. И остановился.

Там, у себя, я снова включу движок. Буду зубрить линии до рассвета, гнать рейтинг, и доска опять станет для меня таблицей, картотекой, набором оценок в сотых долях пешки. Удобно. Точно. Мертво.

А здесь старик сказал: слушай доску.

Я вышел из лифта.

Завтра опять в сад — под карагачи, к бетонным столикам. Не выигрывать. Учиться слушать.

Дверь на чердак заедала всегда. Я дернул ее за медное кольцо — петли взвизгнули, в лицо дыхнуло пылью, сухим голубиным пером и чем-то еще, нагретым, забытым. Наверху, под стропилами, стоял дедов ящик с инструментом. За ним я и полез.

А спустился уже не туда.

Лестница была та же — семь ступеней, восьмая шатается. Но внизу, где положено быть прихожей с велосипедом и зимними банками, разливался белый, злой, полуденный свет. Пахло раздавленным виноградом. Где-то орало радио — бодрое, с придыханием, из тех, что я слышал только в кино про бабушкину молодость.

Я вышел на крыльцо мазаной хаты и зажмурился.

Виноградник. До горизонта — ряды, подвязанные к кольям, тяжелые от гроздей, и над ними дрожало марево. Вдалеке белела водонапорная башня, а ближе, под навесом, бабы в косынках ставили ящики. Одна разогнулась, глянула на меня из-под ладони:

— Агроном, что ль? Пал Семеныч тебя со вчера ждет. Иди в контору, покуда не осерчал.

Агроном. Ну пусть агроном.

Я вообще-то и есть виноградарь — только из две тысячи двадцать какого-то, с дипломом, с подпиской на французские журналы и десятью сезонами за плечами. Крымские хозяйства, кубанские, молдавские краем. Я знаю про лозу то, чего здесь еще лет сорок знать не будут. Знал бы еще, как отсюда домой.

Контора пахла чернилами и нагретым линолеумом... нет, не линолеумом — масляной краской, половой. Пал Семеныч оказался мужиком в возрасте, с лицом, вырубленным из той же глины, что и весь этот склон. Он пил чай из граненого стакана и смотрел на меня так, будто уже прикинул, сколько от меня будет убытку.

— Опаздываешь, молодой, — сказал без злости. — Ладно. Собрание вечером. Урожай горит.

«Горит» — это он не фигурально.

Стояла жара, какой я и в своем веке не всякий август видал. Термометр у конторы показывал за сорок на солнце. Ягода наливалась быстро, слишком быстро — сахар пер, кислота падала, а днем на винограднике воздух стоял как кисель. Снимали грозди — и те доезжали до приемного пункта уже теплыми, подвявшими, текли соком. Половину браковали.

Вечером клуб.

Низкий, беленый, с рядами откидных стульев и портретами, в которые я не вглядывался. Пахло известкой и пылью кулис. Народ набился — бригады, учетчики, шоферы с открытым воротом, бабы впереди, мужики жались к задним рядам, где можно курить в рукав.

Пал Семеныч говорил про план. Про то, что приемный пункт заворачивает некондицию, что машина простаивает, что сахар не ждет.

— Кто что скажет?

Молчали. Кто-то кашлянул.

И я встал.

— Снимать надо ночью, — сказал. — С двух часов и до рассвета. Пока ягода холодная.

Тишина.

Не та, вежливая, когда ждут продолжения. А тугая, глухая — будто я на чужом языке заговорил. Кто-то сзади хмыкнул. Баба в первом ряду медленно повернулась и оглядела меня всего, от запыленных ботинок до городской стрижки.

— Ночью, — повторил Пал Семеныч ровно. — Виноград. В темноте.

— При фарах, — сказал я. — Грузовики по краям рядов, фарами вдоль. Налобных фонарей нет — значит, керосиновые «летучие мыши», у вас их на складе навалом, я видел. Ягода, снятая ночью, идет на пункт прохладной. Не течет. Не бракуют. И людям не печет.

Тишина стала еще плотнее.

— Выдумал, — буркнул кто-то. — Ночью спать надо.

— Споткнешься, корзину рассыплешь.

— А комары?

Я хотел сказать про холодовую цепь, про то, что в Шампани так убирают, что через полвека это станет нормой от Напы до Тамани. Но посмотрел на эти лица — усталые, честные, не верящие заезжему городскому — и прикусил язык. Тут не журналы читают. Тут руками живут.

— Один ряд, — сказал я тихо. — Дайте мне один ряд и три человека на одну ночь. Если утром пункт развернет — весь ваш, с меня бутылка и извинения.

Пал Семеныч долго молчал, катал стакан по столу.

— Бутылка, говоришь.

На ту ночь вышли четверо. Я, дед Трофим — тот самый, что про комаров, учетчица Галя с тугой косой и шофер Коля, молчун.

Темнота.

А потом глаза привыкли, и темнота распалась на оттенки. Лоза стояла черным кружевом. Грузовик Коли светил вдоль ряда двумя желтыми конусами, в которых плавала мошкара, и грозди в этом свете были уже не зеленые, не янтарные — а будто литые из тусклого стекла. Прохлада легла на плечи. Ягода была холодная, тугая, и щелкала под секатором чисто, без того дневного «чвяк», когда перезревшая давится в пальцах.

Дед Трофим ворчал первые полчаса. Потом замолчал. Потом сказал в пространство:

— А и верно. Не печет.

Галя смеялась тихо, чтоб не спугнуть что-то. Пахло росой, прибитой пылью, давленым виноградом — но по-другому, свежо. Где-то за холмом лаяла собака. Коля принес из кабины термос, разлил чай по крышкам, и мы пили стоя, между рядами, и звезды над Крымом висели такие, каких в моем веке над городами уже не бывает — их там смыло электричеством.

К рассвету мы сняли ряд. Ящики стояли в кузове, переложенные, прохладные.

Утром на приемном пункте весовщица сунула руку в ящик, пощупала, надкусила ягоду. Померила сахар своим ареометром в мутной колбе. Посмотрела еще раз. И вдруг крикнула куда-то вбок:

— Петровна! Иди глянь, как надо!

Некондиции — ноль.

Пал Семеныч на меня бутылку так и не поставил — а наоборот, велел завгару выдать все «летучие мыши» со склада и объявил ночные смены по всем бригадам. Днем теперь спали в холодке. Виноград шел на пункт тугой, прохладный, и некондицию почти перестали заворачивать.

Через неделю он поймал меня у конторы, сунул в руки стакан молодого вина — мутного, кисло-сладкого, живого.

— Где ж тебя такому научили, молодой?

Я пожал плечами. Не рассказывать же, что в журналах, которых еще нет. Что видел я, как это делают комбайнами под Евпаторией, в хозяйстве с капельным поливом и компьютером на каждый гектар. Что оттуда я и свалился — сквозь чердачную дверь, по восьмой шатающейся ступеньке.

Я стоял на теплом крыльце, пил чужое вино и думал: а назад-то хочу?

Там, в моем веке, был точный прогноз на телефоне, и рефрактометр в кармане, и десять сезонов опыта. А этих звезд не было. И деда Трофима, который сказал «а и верно, не печет», — тоже не было.

Чердачную дверь я нашел в тот же вечер. Она была на месте — та же, с медным кольцом, в торце конторского коридора, где ее быть никак не могло.

Я взялся за кольцо. И постоял. И не открыл.

Еще один сезон. Один сезон я себе точно должен.

Архив пах мышами, бумажной трухой и столярным клеем — тем прахом, в который за сорок лет оседает все ненужное. Я тянул с верхней полки связку дел, перетянутую шпагатом. Шпагат лопнул.

Папки хлынули вниз, подняв серую тучу. Я чихнул, зажмурился.

А открыл глаза в другой пыли.

Стеллажи те же. Шпагат так же болтается в кулаке. Только полки теперь крашены свежей зеленкой, лампочка под потолком — голая, желтая, гудит на одной ноте. За окном вместо моего мокрого ноября стояло белое пекло. На столе — счеты. Костяшки залапаны до блеска. И отрывной календарь: июль, восемьдесят третий.

Оренбург. Та же, выходит, контора, тот же архив — только на четыре десятка лет раньше.

Я тут, оказывается, работал. Инспектором, что ли, — бумажки, подшивки, печать на шнурке. Сослуживцы кивали, звали Андреичем, совали на подпись ведомости. Я кивал в ответ и запоминал, кто есть кто.

В своем веке я этим и живу — переговорами. Срывал забастовки снабженцев, мирил отделы на грани поножовщины, делил бюджеты так, чтоб каждый ушел с ощущением, будто обставил остальных. Умею слушать. Умею, чтоб человек сам пришел к тому, что мне нужно, и думал, что это его идея.

Дома — пятиэтажка на проспекте, третий этаж, двушка с балконом, заставленным банками. Жара в подъезде стояла как в предбаннике. Я поднимался по лестнице, а сверху неслось.

Скандал.

На площадке четвертого стояли трое и орали так, что дрожала лампочка. Тетя Рая со второго — в бигуди, с мокрым полотенцем в руке, лицо красное, как помидор. Дядя Гриша с четвертого — в закатанных штанах, весь в известке, с мастерком, который он забыл отложить. И домоуправша Зинаида Петровна с амбарной книгой наперевес, как судья с готовым приговором.

— Залил! — голосила Рая. — Неделю белила, к сыну! Ироды!

— Да я откуда знал, что соединение прорвет! — отбивался Гриша. — Я ванную делаю, не нарочно же!

— В суд! В товарищеский!

— Андреич! — вцепилась в меня Зинаида Петровна. — Ты человек грамотный, из конторы. Рассуди по закону.

«По закону» тут означало — чтоб поорали еще громче и разошлись врагами навек.

Я поставил портфель. Оглядел всех троих. И сделал то, чему меня учили двадцать лет вперед отсюда: не стал решать, кто прав.

— Тетя Рая, — говорю спокойно. — Пойдемте глянем ваш потолок. Гриша, ты со мной — своими глазами увидишь, что натворил. Зинаида Петровна, вы книгу пока уберите. Без нее разберемся, честное слово.

Книгу она не убрала. Но притихла.

Потолок у Раи и правда плакал — свежая побелка пошла бурыми разводами, на кухне вздулся угол. Рая всхлипнула: неделю назад белила, к приезду сына с невесткой, все испортили.

И тут я увидел не «виновного» и «пострадавшую». Я увидел двух людей, у каждого своя беда.

Гриша не вредитель. Гриша ванную плиткой выкладывал — впервые в жизни, своими руками, старое соединение на трубе подвело, сурик рассохся. Он и сам в ужасе: воды налил, денег вбухал, а теперь еще и крайний. А Рая не склочница — ей сына встречать, а потолок в разводах, стыдно перед невесткой.

Интересы, а не позиции. Первое правило.

— Гриша, — говорю. — Ты ведь мастеровой. Плитку сам кладешь — значит, и побелку сможешь. Так?

— Ну... смогу.

— Тетя Рая. Вам ведь не суд нужен и не Гришина кровь. Вам нужен белый потолок к приезду сына. Правильно?

Рая засопела, кивнула.

— Тогда так. Гриша вам не только потолок перебелит — он вам и тот вздутый угол на кухне переделает, раз уж руки золотые. За свой счет, материал у него есть, я видел мешок алебастра на площадке. А вы, тетя Рая, жалобу не пишете. И Зинаида Петровна книгу закрывает — потому что штрафом потолок белее не станет.

Молчание. Все трое переваривали.

— А чтоб тебя, Гриша, снова не прорвало, — добавил я, — соединение перемотай как следует. Лен сантехнический, на сурике, виток к витку, туго. И не гони — дай просохнуть сутки, потом воду пускай. Проверь каждое колено, прежде чем плитку класть насмерть. Один раз сделаешь по уму — забудешь на двадцать лет.

Гриша смотрел на меня, как смотрят на человека, который знает что-то не отсюда.

— Ты ж инспектор. Откуда по сантехнике?

— Жизнь научила, — сказал я. Чистую правду, между прочим. Просто жизнь была не здешняя.

Потолок Гриша перебелил за два вечера — ровно, без разводов, да еще угол на кухне вывел так, что Рая ахнула. Невестке, сказала потом, и не покажешь, что был потоп. Жалобу порвали при Зинаиде Петровне, торжественно, на мелкие клочки.

А через неделю Рая разнесла по этажам пирожки с капустой — и мне, переговорщику, досталась отдельная тарелка, горячая, под полотенцем.

Пирожки, к слову, были выдающиеся. В моем веке таких не пекут — там тесто из пакета и доставка за полчаса, на красивой картонке, холодное.

В архив я вернулся в понедельник. Нашел ту полку. Тот шпагат. Связку дел, которую так и не донес.

Постоял.

Там, впереди, у меня переговоры за миллионы, презентации, наушники с шумодавом и кофе навынос в стакане с моим именем, написанным с ошибкой. А тут — теплый пирожок под полотенцем и дядя Гриша, который теперь здоровается первым и зовет глянуть, как плитка легла.

Я взялся за связку. Дернул шпагат — тихонько, чтоб не рвался.

Пусть еще полежит. И я пусть еще побуду. Неделю. Или сколько там выйдет — кто считал.