Назад в СССР

Проснулся я от петуха. Настоящего, за забором, гортанного и обиженного — будто и его подняли не вовремя. Пахло углем, мокрой штукатуркой и почему-то ванилью. Я лежал на панцирной кровати, которая при каждом вдохе жалобно пела, и таращился в потолок с разводами.

Потолок был чужой.

Абажур оранжевый, с бахромой. Тишина не та, к какой я привык за тридцать лет: без гудения холодильника, без вибрации в кармане. Кармана, к слову, тоже не было — были синие треники с вытянутыми коленками.

Я Артем. Держу барбершоп на окраине большого города. Точнее — держал. Вчера закрывал кассу, ругался с поставщиком помад, пил остывший капучино из автомата (дрянь, но своя дрянь). А сегодня — петух, абажур и календарь на стене. Отрывной. Верхний листок нагло сообщал: пятница, 8 июня. Год — семьдесят третий.

Семьдесят третий, Карл.

Первые полчаса я честно ждал, что проснусь по-настоящему. Ущипнул себя — больно. Умылся над эмалированным тазом, вода ледяная, из ведра. За стенкой кто-то заводил «Ригонду»: сквозь треск пробивались «Веселые ребята», «люди встречаются, люди влюбляются». Я эту песню знал. Бабушка напевала, когда лепила вареники.

Значит, влип.

Коммуналка на Пушкинской. Ростов, июнь, жара уже с утра лезет в форточку, как нахальный сосед. Меня — то есть парня, в чьем теле я теперь квартировал, — звали, судя по повесткам на комоде, тоже Артемом. Артем Гринев, слесарь. Удобно. Одно имя не выучивать.

К слесарному делу, правда, руки у меня росли не тем концом. Зато к другому — очень даже.

Во дворе все началось с Валерки.

Валерка — пацан лет семнадцати, соседский, с чубом, который упорно лез в глаза. Сидел на лавке мрачный, как понедельник, и теребил в руках расческу, будто она была виновата в его бедах.

— Чего кислый? — спросил я, присаживаясь рядом. Семечки кто-то тут же насыпал мне в горсть; отказаться было нельзя, я уже понял местные правила.

— Да танцы завтра. В парке. — Он вздохнул так, что чуб приподнялся и опал. — А я лохматый, как барбос. В парикмахерскую на Энгельса запись на среду. А завтра — суббота.

Я посмотрел на его голову профессионально. Знаете, как хирург смотрит на перелом. Обычный полубокс тут стригли всем одинаково — под одну гребенку, в прямом смысле. Скучно. Я такое в училище на первом курсе перерос.

— Табуретку неси, — сказал я. — И ножницы, если есть.

— А ты умеешь?

— Я, брат, только это и умею.

Ножницы нашлись — портновские, тяжелые, тетькины. Машинка ручная, «Москва», щелкала как капкан и норовила выдрать волос с корнем. Инструмент — курам на смех. Но руки помнят руки. Я усадил Валерку на табурет посреди двора, накинул на плечи полотенце и — понеслось.

Стриг я его долго. Минут сорок. Или час — кто там считал. Двор потихоньку собирался вокруг: сначала бабки от подъезда, потом мужики от домино, потом откуда-то материализовались пацаны. Я делал ему то, что у нас называется скучным словом «андеркат», а по сути — коротко на висках, объем сверху, челку набок и текстуру пальцами. Ничего космического. Для семьдесят третьего — привет из будущего.

Когда я снял полотенце и щелкнул им, как тореадор плащом, во дворе повисла тишина.

Потом кто-то присвистнул.

— Валерка, ты ж артист! — ахнула баба Тома от подъезда. — Ей-богу, вылитый этот... как его... из журнала!

Валерка глянул в осколок зеркала, который ему сунули, и застыл. Медленно, недоверчиво потрогал висок. В глазах у него зажглось то самое, ради чего я вообще пошел в эту профессию, — когда человек в отражении узнает себя нового и этот новый ему нравится.

— Тем... — выдохнул он. — Тем, а сколько с меня?

— С тебя? Ничего. С остальных — по сорок копеек. Как в парикмахерской.

Я пошутил. Честное слово, пошутил.

К вечеру субботы у меня во дворе выстроилась очередь.

Стриг я на той же табуретке, под старой шелковицей, которая роняла на клиентов лиловые ягоды — приходилось смахивать. Одеколон одолжила тетя Валя: «Шипр», зеленый, забористый, от одного запаха слеза прошибала. Я брызгал на ладони, хлопал клиента по загривку — фирменно, с оттяжкой, — и мужик млел. Полтинниками и по двадцать копеек в спичечном коробке накапливалось что-то похожее на выручку.

Один дядя Гриша, шофер с автобазы, потребовал «как у того парня с телевизора, из ансамбля». Я сделал ему бачки поаккуратнее и челку. Он ушел королем. Вернулся через час — с бутылкой «Буратино» для меня и вопросом, не возьму ли я его свояка «на модельную».

Слух пополз по улице быстрее, чем сплетня о разводе.

А в понедельник пришла Люся.

Люся жила в третьем подъезде, работала в аптеке и была из тех девушек, при виде которых даже домино во дворе на секунду замирало. Косынка в горошек, глаза насмешливые. Пришла не стричься — привела младшего братишку, того самого Валерку.

— Значит, это ты его так... — она оглядела меня с ног до головы, как товар на витрине. — Полдвора теперь ходит стрижеными баранами.

— Не баранами. Модниками, — поправил я.

— Самоуверенный.

— Профессиональный.

Она фыркнула. Но не ушла. Села на лавку, скрестила руки и стала наблюдать, как я работаю. Молча. А я — вот дурак — работал вдвое старательнее, чувствуя ее взгляд затылком. В груди при этом что-то екнуло и покатилось, как монетка под шкаф.

— А девчонок стрижешь? — спросила она вдруг, когда я закончил с очередным клиентом.

— Стригу. Только девчонок надо не как всех. Девчонок надо — как одну-единственную.

Сказал и сам испугался. Пошло, как из плохого фильма. Но Люся почему-то не засмеялась. Порозовела, отвернулась к шелковице, будто там случилось что-то страшно интересное.

Стриг я ей на следующий вечер. Двор к тому времени деликатно рассосался — то ли из уважения, то ли из любопытства, наблюдавшего из-за занавесок. Я убрал ей длину совсем чуть-чуть, оформил линию, показал, как укладывать челку набок, чтобы падала на бровь. Никакой революции. Просто аккуратно и по ней.

Косынку она сняла. Волосы пахли ромашкой — их тогда полоскали в отваре, шампуней-то путевых не было. Я водил расческой и вдруг понял, что не хочу заканчивать. Впервые за всю карьеру мне было плевать на очередь.

— Готово, — сказал я хрипло.

Она посмотрела в зеркало. Долго. Потом — на меня. И тихо, без насмешки:

— Ты откуда такой взялся, Гринев?

Вот тут бы и рассказать. Про капучино из автомата, про барбершоп, про год, до которого ей еще жить и жить. Про то, что я знаю, какие песни она полюбит и какая мода придет через десять лет.

Я промолчал. Только плечами пожал.

— Издалека, — говорю. — Очень издалека.

...На танцы в парк мы пошли вместе. Валерка щеголял челкой, дядя Гриша привел свояка, а над танцплощадкой хрипела радиола: «толстый Карлсон, толстый Карлсон». Люся смеялась, запрокидывая голову, и челка падала ей на бровь ровно так, как я задумал.

Я стоял, держал в кармане спичечный коробок с мелочью — первую свою честную выручку в этом веке — и думал глупую мысль.

Там, дома, у меня три кресла, эквайринг и очередь по записи на две недели. Кофемашина за полмиллиона. Инстаграм на тридцать тысяч.

А здесь — табуретка под шелковицей, чужой «Шипр» и девушка в косынке в горошек.

И, черт возьми, я не был уверен, что хочу обратно.

Петух за забором к тому времени давно угомонился. А зря. Мне бы кто напел на ухо, что делать дальше.

Я варил кофе восемнадцать лет.

Сначала в подвальной кофейне на три столика, где потолок капал зимой, а гости грели ладони о чашку и не уходили. Потом — в своей. С вывеской, с очередью по субботам, с той самой машиной за полтора миллиона, которую я гладил по утрам, как кошку.

А проснулся я на клеенке.

Щекой на клеенке, в желтую клетку, и клетка эта отпечаталась на скуле — я потом полдня ее тер. Кухня. Чужая, тесная, с четырьмя столами вдоль стены; над каждым — своя лампочка, свой примус, свой характер. По радио — «Вологда, Вологда-гда». Синее пламя под эмалированным чайником. И запах.

Цикорий.

Бурый порошок из пачки, на которой нарисован трактор. Я его сразу узнал — не носом даже, а чем-то под ребрами, где живет память о том, чего ты сам не застал, но откуда-то помнишь. Тетка в халате, вся в бигуди, помешивала в кружке этот ужас и напевала. Спокойная такая. Домашняя.

— Артем, ты че вареный сидишь? На смену проспишь.

Артем. Ну хорошо, пусть Артем. Мне, в общем, повезло с именем — свое же.

Смену я в тот день проспал. Не потому что ленивый — потому что до обеда сидел на подоконнике и щупал руки. Молодые. Двадцать пять, край. На пальце нет мозоли от портафильтра — той, что я нажил за годы. Зато мозоль от чего-то другого: от лопаты? От гаечного ключа? Оказалось — токарь. Я, значит, теперь токарь на «Уралмаше», третий разряд, живу в комнате девять метров, за стенкой — семья Пахомовых с их вечным приемником и вечными шкварками.

Первую неделю я, честно, ходил как пыльным мешком стукнутый.

Вторую — начал принюхиваться.

Потому что кофе тут не было. То есть был. В теории. В гастрономе на Малышева стояла на верхней полке жестяная банка, зеленая, «Кофе натуральный молотый», индийский, и стоила она как пол-получки, и брали ее, как икону, — не пить, а держать. Для гостей. Чтобы на серванте стояла и говорила соседям: у нас, мол, есть.

Я купил одну. Пришел, вскрыл — а там пыль. Молотая полгода назад, прогорклая, мертвая. Понюхал и чуть не заплакал, как дурак. Взрослый мужик, руки в машинном масле, стоит над банкой и почти ревет.

Ладно.

Руки-то помнят. И голова помнит — не рецепты даже, а физику. Что кофе — это вода, температура и время. Что зерно нельзя молоть заранее. Что кипяток убивает вкус, а нужно градусов девяносто, не выше — то есть снял с огня, подождал, пока перестанет злиться, и лей.

Зерно я нашел через полтора месяца.

Это отдельная история — с рынком, с грузином дядей Гурамом, который держал у Шарташа мешок зеленых зерен «для своих» и смотрел на меня, как на милиционера. Я его уговорил. Не деньгами — я ему объяснил, почему у него дома кофе горчит: он его жарит на большом огне до черноты, до угля. Показал на пальцах: тихо, долго, помешивая, до цвета лесного ореха — и снять. Он не поверил. Потом попробовал. Потом молча насыпал мне полкило и денег не взял. Только сказал: «Приходи, дарагой, научишь жену».

Жарил я на чугунной сковородке. У открытого окна, чтоб Пахомовы не выли.

И вот тут началось.

Потому что запах свежеобжаренного кофе — он не спрашивает разрешения. Он идет по вентиляции, по лестничной клетке, ползет под дверями, лезет в форточки. Двор у нас был колодцем — четыре стены, тополь посередине, лавочка, стол для домино, веревки с бельем. И этот запах в колодце стоял, как гость, которого не звали, а он пришел и всем понравился.

Первой не выдержала Клавдия Ивановна с первого этажа.

— Артемка! Ты чего жгешь-то? На весь дом же.

— Кофе жарю, теть Клав.

— Кофе так не пахнет, — сказала она уверенно. И осталась стоять. И нюхала. Долго.

Я ей налил. В обычную граненую чашку без ручки — других не было. Турку я сделал сам, на заводе, в обед, из медной заготовки — выточил, сузил горло, приклепал ручку из текстолита. Кривая вышла турка. Некрасивая. Но своя, и грела ровно.

Клавдия Ивановна отхлебнула.

И замолчала.

Вы поймите: человек всю жизнь пил цикорий и «кофейный напиток» из желудей и ячменя. А тут — настоящий, из свежего зерна, с той самой пенкой, которую надо ловить и не дать сбежать. Она поставила чашку. Посмотрела на меня как-то по-новому — будто я ей не сосед-токарь, а фокусник заезжий.

— Слышь. А еще сделаешь?

К концу лета я варил на весь двор.

По воскресеньям, с утра. Выносил свою кривую турку, спиртовку выпросил у соседа-геолога, ставил на стол для домино. Мужики поначалу фыркали — им бы пива да «беломорину». Но потом дядя Коля, водитель автобуса, вечно хмурый, попробовал ради интереса — и стал приходить каждое воскресенье. Молча. Садился, ждал свою чашку, выпивал, кивал и уходил. Один раз только сказал: «У меня батя такой варил. До войны еще. Я думал, забыл, как пахнет».

Вот за это, наверное, все и затевалось. Не за деньги — денег я и не брал.

А Вера появилась в сентябре.

Вера работала в библиотеке на углу, носила очки в тонкой оправе и вечно куда-то спешила — авоська, книжки, каблучки по асфальту, цок-цок-цок. Я ее замечал давно. И трусил, как школьник, что смешно для мужика, у которого в той жизни было два развода.

Она пришла на запах. Как все.

Остановилась у нашего домино-стола, поправила очки:

— Извините… это у вас так пахнет?

— У нас, — говорю. И руки трясутся, турку чуть не опрокинул.

Налил ей. Она пила медленно, грея ладони, — сентябрь уже холодил, — и смотрела на тополь, с которого падали первые желтые пятаки листьев. Тишина. Двор, домино, где-то радио, «Там, где клен шумит», белье хлопает на ветру. И она, с граненой чашкой, в этом свете.

— Странно, — сказала она наконец. — У меня бабушка из Тбилиси. Она так варила. Я маленькая была, ничего не помню — а вот запах помню. Один только запах. И вы его… вернули, что ли.

Я хотел сказать что-то умное.

Сказал:

— Приходите в воскресенье. Я по воскресеньям.

Она пришла. И еще раз. И еще.

Мы гуляли до Плотинки, ели мороженое за девятнадцать копеек в вафельном стаканчике, и я рассказывал ей про кофе — как растет, где, почему арабика кислит, а робуста горчит. Она слушала и не верила, откуда токарь все это знает. А я и сам не знал, откуда. Из будущего, которого еще нет. Из своей подвальной кофейни, где потолок капал зимой.

К зиме про мою турку узнали в горкоме культуры.

Нет-нет, ничего страшного. Просто попросили сварить на каком-то их вечере, для делегации. Я сварил. Понравилось. Предложили: не хочешь, мол, при Доме культуры кружок вести? «Приготовление напитков». Официально. С копейкой.

Я отказался.

Сам удивился — а отказался. Потому что кружок — это график, план, отчетность, и запах мой станет пунктом в ведомости. А мне не за пункт. Мне за то, чтоб дядя Коля вспомнил своего отца. Чтоб Вера — свою бабушку из Тбилиси.

Вечером я сидел на подоконнике той же коммунальной кухни. Радио бормотало. За стенкой шкварчали вечные Пахомовы. На плите остывала турка.

И я думал: а хочу ли назад?

Там, в том времени, у меня была машина за полтора миллиона, которую я гладил по утрам. Вывеска. Очередь по субботам. И одиночество — гулкое, как пустая кофейня в понедельник утром.

А здесь — кривая медная турка, граненая чашка без ручки и целый двор, который по воскресеньям приходит на запах.

Вера постучала в стекло с улицы. Помахала. Цок-цок-цок по замерзшему асфальту — бежит, спешит, как всегда.

Я снял турку с огня. Подождал, пока вода перестанет злиться.

И пошел открывать.