Лента контента

Живу в Будве три года, таксую по вечерам — днем жара, туристам не до поездок, а вот с полуночи до утра самая работа. Машина у меня скромная, «Опель Астра» девяносто восьмого года, зато мотор — часы.

Как-то в три ночи сажаю в машину компанию: жених с мальчишником, уже никакой, галстук на боку, рубашка расстегнута. Остальные разбрелись по клубам, а этот — один, растерянный, как в чужом городе, хотя приехал сюда третий раз в жизни.

— Брат, — говорит по-русски, хотя я и сам русский, просто с номерами черногорскими, — кольцо потерял. Обручальное.

Ну, началось. Едем в клуб «Топ Хилл» — нет там кольца, официанты только плечами пожимают. Едем в кафе на набережной — тоже пусто. Он в панике, я в панике за компанию, счетчик крутится, а человеку явно не до денег.

Заезжаем в третье место, четвертое. Уже светает над заливом, горы розовеют, красота — а моему пассажиру не до красоты совершенно.

На пятой остановке, у какой-то забегаловки с чевапчичами, он вдруг замирает.

— Погоди, — говорит. — А чего это у меня палец не тот?

Смотрит на левую руку. Кольца нет. Смотрит на правую.

Кольцо там. Спокойно сидит себе на безымянном, только не на той руке, к которой он привык за месяц помолвки.

Тишина в машине минуты две, не меньше. Потом он начинает хохотать — так, что чуть дверь машины не открыл на ходу от избытка чувств.

Приезжаем обратно к отелю. Счетчик показывает сумму, за которую в Будве можно неделю жить. Он достает бумажник, отсчитывает евро — и еще сверху накидывает, чуть не втрое больше положенного.

— Ты мне брак спас, — говорит серьезно, пожимая руку. — Если бы я без кольца на свадьбу заявился — все, конец истории.

Взял я деньги. Что тут скажешь.

Только позже, когда высаживал следующего пассажира из той же компании, узнал: свадьбы никакой не было. Мальчишник устроили другу просто так, ради шутки, кольцо — бутафорское, из ювелирного отдела супермаркета, три евро цена.

Но деньги-то я потратить уже успел.

Работаю электриком в управляющей компании, Пермь, микрорайон Парковый, двадцать один год стажа. Заявки разные — где проводка искрит, где автомат вышибает каждую пятницу ровно в девять вечера, будто по расписанию. А тут вызов особый: жильцы с четвертого этажа жалуются, что у них батареи еле теплые, зато у соседа сверху, в тридцать четвертой, зимой форточка нараспашку.

Пришел. Дверь открывает дядя Толя, пенсионер, бывший водитель автобуса.

— Заходи, — говорит, — чайку налью.

Захожу. И сразу — по щиколотку в тепле. Линолеум греет, будто июль на дворе, а за окном минус двадцать три.

Теплый пол. Самодельный. Кабель греющий он купил на рынке, подключил напрямую — минуя счетчик, минуя автомат, минуя вообще все правила, какие только есть в природе.

Спрашиваю: зачем так рисково?

Молчит. Потом кивает на угол комнаты.

Там, на нагретой плитке, развалились два кота — рыжий и трехцветная, — вытянувшись во всю длину, будто их специально утюгом разгладили.

— У них лапы мерзнут, — говорит дядя Толя тихо, почти виновато. — Старые уже. Барсик зимой раньше на батарею залезал, а с новой развязкой труб она еле греет.

Ну и что тут скажешь. Стою, смотрю на этот подпольный теплый пол, на котов, на дядю Толю в вязаной кофте — а он смотрит на меня и явно готовится к скандалу, штрафу, отключению.

Я присел, посмотрел проводку. Кустарно, но не смертельно — руки у бывшего водителя, оказывается, золотые. Только через счетчик не проведено, вот беда: соседи снизу за это тепло платят из своего кармана, батареи-то общий стояк питают.

Договорились полюбовно: я развел его провода правильно, через отдельную линию, оформили как положено, с автоматом защиты. Дядя Толя доплатил соседям за пару месяцев — по-божески, без скандала.

Уходя, обернулся на прощание. Коты так и лежали, не шелохнувшись — видимо, для них ремонт прошел незамеченным событием года.

Через месяц встречаю дядю Толю у подъезда.

— Ну как теплый пол, легально греет?

— Греет, — отвечает. — Только Барсик обиделся. Говорит, раньше воровано было теплее.

Кот, конечно, ничего не говорил. Но вид у него, когда я мимо окна проходил, был именно такой — оскорбленный.

Работаю смотрителем шлюза на Волго-Донском канале, шестнадцать лет уже отпускаю баржи вверх и вниз, будто нянька у большой стальной колыбели.

Приходит как-то баржа "Дон-14", капитан Виталий Палыч — мужик суровый, борода как у деда Мороза, только злой. У него на борту кот жил, Барон, рыжий, наглый, шастал по палубе как хозяин мира.

Шлюзование дело небыстрое. Пока вода поднимается, баржи стоят борт о борт, иногда впритык — сантиметров тридцать между бортами. И вот пока мы воду качали, Барон возьми да перепрыгни на соседнюю лодку — рыбацкую, "Прибой" называлась, местный дед Аркадий на ней подлещика ловил.

Дед Аркадий кота не заметил сразу. Сидел, удочку держал, думал о своем. А кот шмыгнул в рубку, свернулся на телогрейке и заснул — устал, видать, от палубной жизни.

Виталий Палыч хватился минут через двадцать. Орал так, что чайки с берега снялись. "Барон пропал!" Бегал по палубе, заглядывал под тросы, под брезент — нету кота.

А тем временем шлюз открылся, и лодка деда Аркадия своим ходом пошла дальше вниз по каналу — рыбак-то не спешил, у него смена была еще на два часа.

Виталий Палыч меня чуть не придушил через рацию: где, мол, кот, ты за шлюзом смотришь, значит и за котами тоже. Пришлось объяснять — я не Ноев ковчег, я воду качаю.

Нашли кота только к вечеру, когда дед Аркадий пришвартовался на своей стоянке и обнаружил рыжего пассажира спящим в рубке. Позвонил на диспетчерскую канала, а там уже весь день баржа "Дон-14" стояла и ждала новостей.

Кота вернули на следующий день, с оказией — попутным буксиром. Виталий Палыч на радостях деду Аркадию два ведра судака привез. Тот, впрочем, не обиделся на путешествие кота. Говорит: хороший кот, спокойный, всю ночь мышей на лодке не было. Может, оставите насовсем?

Вот с тех пор у нас на канале байка ходит: если кот пропал — ищи не на своей барже, а на соседней. Он там уже мышей ловит и делает вид, что всегда там жил.

А Барон потом еще дважды так "путешествовал". Видать, понравилось. Виталий Палыч теперь его на шлюзовании на цепочку сажает — не насовсем, для порядка. Кот обижается страшно, но терпит. Достоинство, говорит Палыч, дороже свободы. Хотя кот, судя по морде, с этим не согласен.

Работаю библиотекарем в сельской библиотеке под Тамбовом, если это можно назвать библиотекой — три комнаты в старом клубе, две тысячи книг и печка, которая топится дровами до сих пор.

Дед Спиридоныч ходил к нам каждую весну. Ровно первого мая, как по расписанию, брал один и тот же роман — "Алые паруса". Читал его, по его словам, уже лет двадцать. Медленно, говорит, читаю, вникаю.

Я поначалу удивлялась. Книга тонкая, за неделю прочитать можно. А он держал ее месяцами, возвращал только к осени — потрепанную, пахнущую то дымом костра, то почему-то ромашками.

Спрашивать неудобно было. Библиотекарь — не следователь. Но однажды, когда дед сдавал книгу в очередной раз, из нее выпал засушенный цветок. Клевер, четырехлистный, между страниц, где корабль с алыми парусами появляется.

Я цветок вернула, ничего не сказала. А через месяц — уже другой цветок, ромашка. Потом василек.

Оказалось, дед все лето носил книгу с собой на покос, на рыбалку, в лес за грибами. И везде, где находил красивый цветок, засушивал его между страниц — не для себя. Для покойной жены, Клавдии Егоровны. Она эту книгу любила больше всех прочих, а он после ее смерти читать так и не научился толком — зрение слабое, буквы прыгают. Но каждую весну брал книгу заново. Не читал — просто носил с собой, как носят фотографию. И собирал цветы туда, где, как ему казалось, жена бы их особенно оценила.

Я как узнала — чуть не разревелась прямо на выдаче. Хорошо, дед не заметил, отвернулась будто карточку искать.

С тех пор книгу эту я ему больше в общий фонд не ставлю. Держу отдельно, на полке за столом. Только для него. Другим говорю — утеряна, извините. Вранье, конечно, библиотекарю не положено врать про фонд. Но тут иначе никак.

В прошлом мае дед пришел, как обычно. Взял книгу, кивнул мне — он вообще немногословный. А я смотрю: в этот раз он еще и закладку принес, новую, самодельную, из бересты вырезанную. С сердечком.

Значит, подумала я, будет еще одно лето цветов между страниц Грина. И слава богу.

Работаю автомехаником на СТО в Тольятти, стаж — двадцать три года, повидал всякое: от коробки, забитой семечками, до мышиного гнезда в воздушном фильтре. Но такое — один раз в жизни.

Пригнали "Жигули" шестую модель, старую, простоявшую всю зиму в гараже на даче под Ставрополем-на-Волге. Хозяин, Николай Петрович, пенсионер, решил весной оживить машину — ей всего-то лет тридцать, для наших широт машина еще молодая.

Завожу капот — и замираю. Под капотом, между аккумулятором и воздушным фильтром, целое лежбище. Ежиха с четырьмя ежатами. Устроились в старой ветоши, которую хозяин зачем-то там оставил еще осенью. Тепло, сухо, от дороги защита — идеальные условия, чисто пятизвездочный отель для колючих.

Николай Петрович стоит рядом, смотрит на меня, я — на него. Молчим оба.

"Ну и что теперь", — говорит он наконец. А что теперь? Ежиху с детьми трогать нельзя, весна только началась, ежата слепые еще, недели три им от роду.

Решили ждать. Николай Петрович две недели ходил пешком на станцию — двенадцать минут в одну сторону, он потом жаловался, что похудел на три кило. Машину не трогали, боялись спугнуть. Я заезжал каждые пару дней проверить — не заболел ли кто из малышей, хватает ли еды. Кормили их всей СТО, если честно: кто блюдце молока принесет, кто мясной обрезок.

Через три недели ежата подросли, начали выползать сами, топтаться по асфальту стоянки. Ежиха повела их куда-то в кусты за забором — переселение состоялось без нашего участия, своим ходом.

Проверили капот — чисто, только ветошь клочьями, да еще запах характерный остался, шел дня три.

Машину я в итоге починил, конечно. Аккумулятор поменяли, фильтр новый поставили. Завелась с полуоборота.

Николай Петрович на радостях всей СТО коробку конфет притащил. И добавил, уже в дверях: "Ты это, если еще раз ежиху увидишь у меня в гараже — не гони. Пусть живет. Мне не жалко бензина лишнюю неделю пешком походить".

Так и живет теперь у него в гараже отдельный ящик с сеном специально для ежей. На всякий случай. Хозяйственный мужик, что сказать.

Смотрителем маяка работаю на скалистом острове у берегов Норвегии, недалеко от Лофотенских островов. Место глухое: ближайший поселок — сорок минут на катере, связь через рацию, а зимой месяцами один да чайки.

Десять лет назад начал ко мне приплывать тюлень. Обычный, серый, с усами как у моего покойного деда. Прикармливал рыбьими потрохами, он привык, наглел, стучал ластами по камням, если задерживал ужин.

Назвал его Профессором — за важный вид.

Заметил странность: Профессор перед штормом вел себя иначе. За сутки, а то и за двое, забирался повыше на камни, подальше от воды, и лежал там, не шевелясь, будто в спячке.

Первый раз списал на совпадение. Второй — тоже. А на третий уже сам не выходил в море проверять сети, доверял тюленю больше, чем прогнозу погоды по рации.

Через несколько лет остров решило исследовать метеорологическое общество — установили дорогую станцию, датчики, все как полагается, техника немецкая, точность до градуса.

И вот однажды датчики молчат — сбой, буря пришла раньше расчетного времени, техника не успела среагировать. А Профессор еще накануне утром уполз на верхние камни и залег.

Я объявил тревогу по рации — рыбацкие лодки успели вернуться, буквально за час до шторма.

Ученые потом составляли отчет. Спрашивают: как определили приближение шторма при отказе оборудования?

Пришлось признаться — по тюленю.

Записали в официальный документ. Так и написали: «поведенческий индикатор, местное название — Профессор». С большой буквы, между прочим, как полагается имени.

Теперь я, можно сказать, единственный смотритель маяка в мире, у которого в научной статье соавтор — тюлень.

Снимаю свадьбы восемнадцать лет, в основном Подмосковье — Одинцово, Балашиха, иногда выезжаю подальше, если гонорар того стоит.

Работа как работа. Кольца забывают, тамада напивается раньше жениха, невеста в фате цепляется за люстру — было все. Но такое — один раз за всю практику.

Молодожены заказали классику: голуби на счастье, выпускают после росписи, я снимаю на длинный кадр — птицы разлетаются, кольцо крупным планом, все как положено.

Голубей привезли в клетке, накрытой тканью. Открывают — а оттуда вылетает не голубь. Ворона. Матерая, откормленная, крупная, будто из зоопарка сбежала.

Как она в клетке оказалась — до сих пор загадка. Видимо, поставщик голубей сэкономил, а может ворона сама вписалась, пока клетку грузили в машину.

Ворона делает круг над головами гостей — и садится жениху прямо на макушку. В момент поцелуя. Я щелкаю — рефлекс сработал, руки быстрее головы думают.

Жених стоит, невеста хохочет так, что чуть фату не порвала, теща в обмороке чуть не упала от возмущения, а на фото — счастливая пара, поцелуй, и ворона на голове с видом полного достоинства, будто так и задумано.

Эту фотографию молодожены повесили в гостиной вместо парадного портрета. Сказали — самая честная фотография со свадьбы, остальные постановочные, а тут жизнь настоящая.

Через двенадцать лет их дочь выходит замуж. Заказывают меня же. И первое, что говорят на встрече: «Нам нужна ворона на голове. Семейная традиция уже».

Ворону, конечно, не нашел — договорился с зоопарком, взял напрокат галку, благо похожа издалека. Гости не заметили разницы, а традиция — она и есть традиция, кто там будет паспорт у птицы проверять.

Веду труды в школе под Костромой уже двадцать шесть лет. Кабинет — сарай сараем, если честно: верстаки еще советские, тиски скрипят, зато свои, намоленные.

Раз в три года у нас смотр кабинетов — приезжает районная комиссия, смотрят, щупают, кивают. Готовимся заранее: моем окна, подписываем лучшие работы учеников, выставляем на стенды.

А лучших работ, положа руку на сердце, у меня в загашнике маловато. Дети нынче гвоздь от шурупа не всегда отличат.

Была у меня одна табуретка. Крепкая, сделана на совесть, углы ровные — сам смастерил лет двадцать назад для кухни, еще когда молодой был и с женой только съехались. Потом кухню поменяли, табуретку принес в мастерскую, стояла в углу, детей на нее сажал, кто без стула оставался.

Перед комиссией гляжу на нее — а она и правда хороша. Куда лучше того, что дети настрогали за последний год.

Ну и подписал. «Лучшая работа выпускника, Сидоров В.А., 1998 год выпуска». Первое имя, что в голову пришло — троечник был, гвозди забивал криво, но фамилия звучная.

Комиссия в восторге. Табуретку под стекло, табличку прикрутили, до сих пор стоит в кабинете как экспонат.

А в прошлом году заезжает к нам этот самый Сидоров. Взрослый уже, за сорок, дальнобойщиком стал, в отпуск домой приехал, решил школу навестить, ностальгия заела.

Подвел его к стенду. Показал табуретку с его именем.

Стоит, смотрит. Молчит. Потом говорит: «Николай Петрович, я ж руками отродясь ничего путного не делал. У меня даже полка дома от жены висит криво».

Пришлось признаться. Посмеялись вместе.

А табличку я так и не снял. Сказал ему — теперь это твоя легенда, живи с этим.

Часовых дел мастером работаю в Феодосии тридцать один год. Мастерская крошечная, два окна на набережную, пахнет машинным маслом и канифолью — этот запах, говорят, въедается в кожу навсегда.

Приносят разное. Ходики, будильники советские, кукушки немецкие трофейные — этих особенно много, после войны половина Крыма их натащила.

В прошлом месяце заходит бабушка, Валентина Егоровна, лет восемьдесят пять, несет кукушку в холщовой тряпке. Говорит: «Стояли на серванте сорок лет, молчали. Хочу, чтобы куковали снова, пока сама еще кукую».

Разобрал механизм. Пружины ржавые насквозь, гиря еле держится на цепочке. И тут — под противовесом, в узкой щели между стенкой корпуса и деревянной обшивкой — что-то скрутано в трубочку.

Достаю. Бумага пожелтевшая, а внутри — три золотые монеты. Царской чеканки, судя по виду, николаевские червонцы.

И записка. Химическим карандашом, почерк корявый, мужской: «Мань, прости. Заначка моя. На черный день. Твой Архип».

Отдал все Валентине Егоровне как есть — и монеты, и записку. Она читала минуты три. Или пять. Кто там считал.

А потом рассмеялась — да так, что чуть кукушку со стола не смахнула.

«Архип Петрович, значит. Сорок лет назад помер, царствие небесное, а хитрец до сих пор меня переигрывает».

Оказалось, у нее самой был тайник — в кадке с геранью на подоконнике, еще с семидесятых. Про который, по ее словам, покойный муж так и не узнал.

Ушла довольная. Кукушку я ей починил бесплатно — сказал, за интересную историю скидка положена. Она не спорила.

Монеты, кстати, забрала себе. Сказала — теперь квиты, значит и делить нечего.

Вожу фуры уже восемнадцать лет, маршрут в основном один — Москва – Екатеринбург и обратно, Volvo FH, кабина обжитая, как квартира. Видал разное. Но такого — нет.

Октябрь. Трасса М5, где-то под Уфой, ночь, дождь со снегом пополам. Смотрю — на обочине что-то белое шевелится. Тормознул. Вылезаю — заяц. Не дикий, домашний, декоративный, весь в грязи, дрожит, ухо порвано.

Взял в кабину. Куда его — под дождь обратно?

Назвал Пассажиром. Он освоился быстро: спал на пассажирском сиденье, грыз сухари, а когда включал радио — прижимал уши и слушал, будто оценивал плейлист.

Три дня катались вместе. По рации коллеги ржали: «Как там твой заяц, тарифы знает?» А мне нравилось. Компания, не одному в кабине трястись через полстраны.

На четвертый день, уже под Казанью, увидел объявление на заправке. Фото, телефон, надпись: «Пропал декоративный кролик Персик, домашний, ласковый, откликается на кличку, награда гарантирована».

Персик, значит. Не Пассажир.

Набрал номер. Хозяйка — женщина лет пятидесяти, голос дрожит — заплакала прямо в трубку. Оказалось, кролик сбежал с дачи через дырку в заборе, три дня искали всей улицей.

Заехал, отдал. А кролик — вот же скотина неблагодарная — не хотел уходить. Упирался лапами, обратно в кабину лез.

Хозяйка потом два месяца вязала мне шапку. Из шерсти того самого кролика — она его специально вычесывала, копила. Прислала посылкой в Тольятти, где я на разгрузке стоял. Шапка розовая. С помпоном.

Носить обещал — слово дал по телефону, не отвертишься.

Так и катаюсь теперь по трассе М5 в розовой шапке с помпоном. Коллеги на рации уже привыкли: «Пассажир, ты как, тепло?» А что тепло — еще как тепло. Шерсть-то настоящая, кроличья, не подделка какая-нибудь.

Настраиваю пианино и рояли по частным домам в Саратове. Тридцать лет с камертоном, с этим вот войлочным молоточком, с ключом настроечным, который мне еще покойный учитель отдал. Работа тихая. Уши, правда, к старости стали как у собаки — слышу, если у соседей за стеной кран капает не в темпе.

Звонит мне женщина. Клавдия Ивановна, с Чернышевского, дом старый, сталинка, потолки под четыре метра. Голос дрожит. И шепотом, будто кто подслушивает:

— Приезжайте. У меня пианино... само играет. По ночам.

Я трубку от уха отодвинул. Думаю: ну вот, начинается.

Приехал. Квартира — музей. Салфеточки, фикус в кадке, на стене Петя в рамке, покойный муж, при галстуке и с орденом. А в углу — «Красный Октябрь», черный, лаковый, лет ему больше, чем мне. Крышка закрыта. Стоит как гроб.

— Вот, — говорит Клавдия Ивановна и на инструмент пальцем, издалека. — Тридцать лет молчал. Петя играл, а как схоронила — все, немой. А с весны... по ночам. Тихонько так. Три ноты, паузу. Три ноты, паузу. Я к нему — молчит. Отойду — играет.

Села на краешек стула. Руки на коленях сложила.

— Я думаю, это он. Петя. Скучает.

Что тут скажешь. Кашлянул я, деликатно так. Полез крышку открывать.

Открыл верхнюю деку — там пыль, войлок молью траченный, обычное дело. А внутри, промеж струн, на демпферах, гнездышко. Из газет, из шерсти, из клочка бабушкиной же кофты, видать, стянутого. И глаз на меня — желтый, круглый, наглый.

Кот. Рыжий, ленивый, разъелся на казенных харчах так, что еле там уместился. Лежит на струнах, как барин на перине. Пошевелится ночью, лапой заденет — вот тебе и три ноты. Задремлет — пауза. Проснется — опять концерт.

— Клавдия Ивановна, — говорю, — а откуда рыжий-то?

Она привстала, шею тянет.

— Какой рыжий? Нет у меня кота...

И тут кот зевнул. Во всю пасть, с завыванием, ре-мажор примерно. И потянулся так, что струны сами загудели — целый аккорд. Пыль столбом, солнце в окно, и по всей комнате поплыло — «дон-н-н-н».

Клавдия Ивановна замерла. Смотрит на него. Он на нее. Минуту так, наверное. Или две — я не считал, я под пианино крошки его хлебные выметал, кто-то ж его подкармливал, весь пол в сухарях.

А потом она села обратно на стул. Тихо. И говорит — не мне, ему:

— Петя котов не любил. Гонял их с балкона тапком.

Вытащил я жильца. Он и не сопротивлялся — привык. Отнес на кухню, налил ему из-под крана в блюдце. Пианино настроил, конечно, раз уж приехал — а его и настраивать почти не пришлось, кот, паразит, за зиму сам его в порядке держал, натоптал где надо.

Уезжал — кот уже на подоконнике сидел, между фикусом и Петей в рамке. Как прописанный.

Звонит она мне через неделю. Голос — другой совсем, звонкий.

— А знаете, — говорит, — он ведь и вправду играет. Я ему крышку на ночь оставляю приоткрытой. Три ноты, паузу. Я лежу и слушаю.

Помолчала.

— Рыжиком назвала. Петя бы, конечно, тапком. Ну да Петя теперь не в претензии.

Магазин у нас один на все село, называется просто — сельпо, хотя вывеска давно другая висит. Работаю здесь продавщицей с девяносто девятого. Товар везут раз в неделю, из района, я все принимаю, накладные подписываю, храню в папке за прилавком.

Весной приехал ревизор. Молодой еще, лет тридцати, костюм отглаженный, портфель кожаный, из района прислали проверять учет — сахар, говорят, куда-то пропадает по документам, недостача образовалась.

Я, честно, сама не пойму, откуда недостача, все вроде по-честному веду. Полезла за папкой с накладными — а там беда.

Коза Милка, соседская, повадилась ко мне на заднее крыльцо заходить — я ее летом подкармливаю иногда хлебной коркой. А в этот раз дверь на склад была приоткрыта, я утром проветривала, забыла закрыть. Милка зашла, нашла папку с бумагами на подоконнике и — часть накладной за март, ту самую, где сахар записан, — сжевала. Наполовину буквально, край один остался, а остальное — в козьем животе где-то путешествует.

Ревизор смотрит на этот огрызок бумаги, на печать половинчатую, глаза круглые. «Это что», — говорит, — «у вас документооборот коза ведет?»

Пришлось объяснять все как есть, честно. Он сначала не поверил, думал — отговорка, чтоб недостачу прикрыть. Пошел сам к соседке, к Милкиной хозяйке, разбираться. А там коза стоит во дворе, довольная, жует что-то с невозмутимым видом — ей хоть бы что.

Ревизор постоял, посмотрел на козу, на ее выражение морды философское, и вдруг рассмеялся. Впервые за весь визит, между прочим, а до этого хмурился, как туча перед грозой.

В итоге акт составили особый — так и написали: «часть первичной документации утрачена по независящим от материально ответственного лица причинам, а именно, съедена домашним животным». Я такую формулировку до сих пор в рамочку хочу вставить, честное слово.

С Милкой с тех пор дружбу не свожу — на всякий случай дверь на склад теперь всегда на щеколду закрываю. А ревизор, говорят, эту историю в район на планерке рассказывал не один раз — уж больно формулировка в акте всем понравилась. До сих пор, слышала, к нам молодых ревизоров стажерами присылают — специально, чтоб на эту папку с укушенной накладной посмотреть, для общего образования, так сказать.