Лента контента

Работаю электриком в управляющей компании, Пермь, микрорайон Парковый, двадцать один год стажа. Заявки разные — где проводка искрит, где автомат вышибает каждую пятницу ровно в девять вечера, будто по расписанию. А тут вызов особый: жильцы с четвертого этажа жалуются, что у них батареи еле теплые, зато у соседа сверху, в тридцать четвертой, зимой форточка нараспашку.

Пришел. Дверь открывает дядя Толя, пенсионер, бывший водитель автобуса.

— Заходи, — говорит, — чайку налью.

Захожу. И сразу — по щиколотку в тепле. Линолеум греет, будто июль на дворе, а за окном минус двадцать три.

Теплый пол. Самодельный. Кабель греющий он купил на рынке, подключил напрямую — минуя счетчик, минуя автомат, минуя вообще все правила, какие только есть в природе.

Спрашиваю: зачем так рисково?

Молчит. Потом кивает на угол комнаты.

Там, на нагретой плитке, развалились два кота — рыжий и трехцветная, — вытянувшись во всю длину, будто их специально утюгом разгладили.

— У них лапы мерзнут, — говорит дядя Толя тихо, почти виновато. — Старые уже. Барсик зимой раньше на батарею залезал, а с новой развязкой труб она еле греет.

Ну и что тут скажешь. Стою, смотрю на этот подпольный теплый пол, на котов, на дядю Толю в вязаной кофте — а он смотрит на меня и явно готовится к скандалу, штрафу, отключению.

Я присел, посмотрел проводку. Кустарно, но не смертельно — руки у бывшего водителя, оказывается, золотые. Только через счетчик не проведено, вот беда: соседи снизу за это тепло платят из своего кармана, батареи-то общий стояк питают.

Договорились полюбовно: я развел его провода правильно, через отдельную линию, оформили как положено, с автоматом защиты. Дядя Толя доплатил соседям за пару месяцев — по-божески, без скандала.

Уходя, обернулся на прощание. Коты так и лежали, не шелохнувшись — видимо, для них ремонт прошел незамеченным событием года.

Через месяц встречаю дядю Толю у подъезда.

— Ну как теплый пол, легально греет?

— Греет, — отвечает. — Только Барсик обиделся. Говорит, раньше воровано было теплее.

Кот, конечно, ничего не говорил. Но вид у него, когда я мимо окна проходил, был именно такой — оскорбленный.

Я, надо вам сказать, женщина мирная. За всю жизнь ни с кем всерьез не поругалась — ну, с сестрой, конечно, но то по-родственному, это не в счет. И вот в этот самый домовой чат меня втянули, можно сказать, обманом. Соседка с пятого, Люся, добавила. «Валентина Сергеевна, — говорит, — там все про наш дом, вам полезно». Я и вошла.

Как в прорубь.

Первые дни я только читала. Молча. Люди писали умное: про горячую воду, которую отключат, про машину, что вечно стоит поперек, про то, что кто-то опять не донес пакет до бака и бросил, извиняюсь, где попало. Я читала и кивала. Мысленно. Народ, думаю, серьезный, обстоятельный — не то что я.

А потом я увидела котика.

Он сидел под лестницей, на батарее, серенький, с одним белым ухом, и смотрел так, знаете, будто это я ему должна, а не он мне. Худой. Лапки поджал. Ну сердце у меня — не камень же. Я сфотографировала и, дура старая, выложила. Подписала просто: «Кто-нибудь знает, чей это котик? Замерз, бедолага».

Боже мой. Что тут началось.

Первой откликнулась некая Эльвира из двенадцатой квартиры — я ее в глаза не видала, но узнала на всю оставшуюся жизнь. «Никого не кормите! — написала она сразу тремя восклицательными знаками. — Это разносчики заразы. У меня ребенок аллергик». И смайлик поставила. Сердитый такой смайлик, красный.

Я, признаться, оторопела. Я ж не заразу принесла, я котика показала.

Но не успела я и слова вставить, как вступилась женщина под именем «Розовая пантера» (кто такая — до сих пор загадка, но пишет как маршал). «Эльвира, — говорит, — у вас вместо сердца калькулятор. Животное — тоже житель дома, оно тут прописано душой». И я, грешным делом, подумала: вот, культурный человек. Даже прослезилась немножко.

А зря прослезилась.

Потому что дальше пошло такое, что я и передать боюсь. Мужчина с седьмого — Геннадий, у него еще джип во дворе, весь двор им заставил — написал, что кот испортил ему бампер. Когтями. Как кот, ростом с валенок, портит когтями железный джип — этого он не пояснил. Но написал уверенно. С фотографией бампера. На фотографии, между нами, была обыкновенная царапина, которую этот Геннадий, я думаю, сам об столб приобрел, торопясь.

И понеслось.

Одни за котика. Другие — против. Третьи — вообще про парковку, потому что раз уж все собрались, чего добру пропадать. Люся с пятого предложила скинуться коту на домик. Эльвира написала, что тогда она скинется на юриста. Розовая пантера обозвала Эльвиру «женщиной без вечности в глазах» — я эту фразу потом три дня вспоминала, до того красиво.

А кот тем временем сидел под лестницей и в ус не дул. Он-то по-русски не читает.

К вечеру в чате было четыреста сообщений. Четыреста, вы вдумайтесь. Про горячую воду за год столько не написали, а тут за один день. Меня уже забыли — я стояла у истоков войны, но про меня и не вспоминал никто, будто я так, спичку поднесла и отошла.

Ночью не спалось. Все думала: что ж я наделала. Люди-то хорошие, а грызутся из-за серенького с белым ухом. Встала, накинула халат, взяла из холодильника колбаски — докторской, полбатона оставалось — и пошла вниз. По-тихому. Как партизан.

Котика под лестницей не было.

Я туда, я сюда — нет котика. Батарея теплая, а его нет. И тут открывается дверь двенадцатой квартиры, и выходит женщина в тапках. С мисочкой. С мисочкой, граждане! И в мисочке — курица.

Это была Эльвира.

Мы посмотрели друг на друга. Она на мою колбасу, я на ее курицу. Кот — вот он, паразит, — уже сидел у нее под дверью и жрал в три горла, и белое ухо его так и ходило.

— Он аллергикам вредный, — сказала я тихо. Не знаю зачем.

— Очень вредный, — согласилась Эльвира. И отвернулась. Быстро так. Будто у нее в глазу что-то. Пылинка, наверное. Их там, под лестницей, много летает.

Мы разошлись молча. Я — с колбасой, она — с пустой мисочкой.

А наутро в чате Эльвира написала: «Кота забрала к себе на время холодов. Ребенок, представьте, не чихает». И четыре сердечка. Розовая пантера тут же написала, что всегда в нее верила. Геннадий про бампер больше не заикался — видно, само зажило.

А я вот думаю: странная штука человек. В чате мы друг друга готовы были со свету сжить, а в тапках, ночью, с колбасой да с курицей — оказались одна порода. Кошатники. Просто одни это знают, а другие еще стесняются.

Кота, кстати, назвали. Знаете как? Проголосовали. Двести голосов. Назвали — Спорный. И, я вам скажу, точнее имени за всю историю нашего дома придумано не было.