Лента контента

Я, надо вам сказать, женщина непрактичная. У меня все в доме — с историей. Диван помнит трех котов и одного мужа, лампа настольная досталась от свекрови вместе с ее характером, а люстра — люстра бабушкина, хрустальная, о шести рожках, висела над столом еще когда я под этим столом в куклы играла.

И вот эту самую люстру я решила продать.

Не от нужды. От ремонта. Дочь моя, Ниночка, приехала на выходные, обвела квартиру взглядом человека, который смотрел передачи про дизайн, и сказала: «Мама, это же прошлый век». Я говорю: позапрошлый, доченька, если уж точно. А она: тем более. Купим тебе плоскую, круглую, со светом, который меняется. Теплый, холодный, романтический. Я спросила, зачем мне романтический свет одной. Она не ответила. Она уже фотографировала люстру на телефон.

— Разместим объявление, — говорит. — Люди хрусталь любят. Уйдет за день.

Поставили мы цену. Три тысячи. Ниночка сказала — дешево, антиквариат. Я сказала — дорого, кому нужен чужой хрусталь. Сошлись на трех тысячах и на том, что я в этом ничего не понимаю.

Первое сообщение пришло через двадцать минут.

«Отдадите за 500?»

Я прочитала и — как бы это сказать — во мне что-то поднялось. Медленно, из живота к горлу, как тесто из кастрюли. За пятьсот. Бабушкину люстру. Ту самую, под которой дед делал бабушке предложение, а после сорок лет по вечерам чинил под ней часы, потому что «тут светлее всего в доме».

— Нет, — написала я. Сухо. С достоинством.

«А за 700? Последняя цена».

Откуда у него взялась последняя цена, если первая была пятьсот, — я так и не поняла. Но втянулась. Знаете, есть такое чувство — когда торгуешься уже не за деньги, а за что-то другое. За правду. За то, чтоб человеку стало стыдно.

Потом писали еще.

Одна женщина спросила, не поменяю ли я люстру на самокат. Детский. «Почти новый, катались один сезон». Я представила себя на самокате. Вежливо отказалась.

Мужчина в час ночи — телефон грохнул на всю комнату, я подскочила — написал одно слово: «Торг?». И все. Ни здравствуйте, ни люстры. Просто «торг?», как выстрел в темноте. Я не ответила. Наутро он написал «??». Будто это я перед ним виновата.

Пришла девушка. Настоящая, живая, поднялась на четвертый этаж. Долго ходила вокруг люстры, задрав голову, — а люстра лежала на полу, на старом пледе, и в ней играло все окно, весь двор, вся моя жизнь. Девушка потрогала один рожок.

— А почему пыльно?

— Так висела же, — говорю. — Люстры не в вакууме живут.

Она поджала губы. Сказала, что подумает. Ушла думать. Больше не вернулась. Люстра, видите ли, оказалась недостаточно стерильной для ее новой жизни.

И вот тут, братцы мои, — простите, это у меня от покойного мужа привычка, он всех «братцами» звал, — вот тут со мной что-то случилось.

Я села рядом с люстрой на пол. На плед. И стала ее протирать. Рожок за рожком, подвеску за подвеской. И в каждой подвеске зажигался маленький двор, маленькое окно, крошечная я под столом с куклой. Пыль сходила, а хрусталь делался все живее, все горячее — будто ему просто внимания не хватало все эти годы, а не тряпки.

Звякнул телефон. «Еще продаете? Отдам 1000, заберу сегодня».

Тысяча. Против пятисот — состояние. Ниночка бы сказала: соглашайся, мама, дороже не дадут.

Я посмотрела на люстру. Люстра посмотрела на меня — всеми шестью рожками, всеми ста подвесками, всей бабушкой, всем дедом, всеми часами, что он под ней чинил.

«Извините, — написала я. — Уже продана».

И удалила объявление.

К вечеру приехала Ниночка с новой лампой в коробке. Плоской, круглой, со светом на любой каприз. Увидела люстру — вымытую, сияющую, снова под потолком, где ей и место, — и все поняла. Дочь у меня умная. Ничего не сказала. Только вздохнула и понесла коробку обратно в машину.

А я вечером сидела под своим хрусталем. Одна. При свете, который никакой не романтический, а просто теплый, желтоватый, домашний. И думала: вот ведь как. Хотела узнать, сколько люстра стоит.

Узнала. Нисколько.

Бесценная она у меня.

Мне сорок девять лет, и до недавнего времени я про свою репутацию знала твердо: она хорошая.

Меня уважают в поликлинике. Со мной раскланивается вся лестничная площадка, включая ту неприятную даму из семнадцатой, которая вообще-то ни с кем не раскланивается. А гардеробщица в филармонии — женщина суровая, каменная — зовет меня «голубушка» и вешает мое пальто отдельно, не в общую кучу. Это, знаете, дорогого стоит.

И вот при таком, можно сказать, безупречном послужном списке выясняется, что есть у меня и вторая репутация. Тайная. Живет она в телефоне, я ее в глаза не видала, а она про меня все знает. И оценивает.

Четыре и восемь.

Узнала я об этом случайно. Ехала я в такси — недалеко, до дочери, тут через три квартала, — и водитель, молодой человек с усталым лицом, вдруг говорит:

— А у вас, женщина, рейтинг приличный. Четыре и восемь. С вами приятно.

Я говорю:
— Простите, какой рейтинг?

— Пассажирский, — говорит. — Мы ж вас тоже оцениваем. После поездки. Звездочки ставим.

Вот тут, граждане, у меня внутри что-то и оборвалось. Тихонько так, без стука. Будто узнала я, что за спиной у меня всю жизнь висела бумажка, а на бумажке написано — сколько-то там из пяти.

Приехала я к дочери сама не своя.

— Люся, — говорю, — а ты знала, что нас, пассажиров, оценивают? Как товар? Как гуся на рынке?

Люся моя даже головы от телефона не подняла.

— Мам, ну конечно. Это давно так. А что у тебя?

— Четыре и восемь, — говорю я тихо. И почему-то стыдно. Будто двойку принесла.

— Нормально, — говорит Люся. — У меня четыре и девять.

Вот. Одна десятая. Целая, между прочим, десятая между мной и родной дочерью. И откуда она взялась, эта десятая? Чем я хуже? Что я такого водителям сделала?

Начала вспоминать.

И вспомнила. Был случай — везла меня зимой женщина-водитель, а я всю дорогу форточку теребила: то дует, то душно, то опять дует. Один раз, каюсь, дверью хлопнула. Не со зла — рука соскользнула, перчатки скользкие. А еще как-то заставила кругом объехать, потому что через двор — там лужа, а я в замше.

Вот они, мои грехи. Все переписаны. Где-то там, в невидимой этой канцелярии, сидит кто-то и подсчитывает.

И решила я исправляться.

С того дня я сделалась в такси идеальным человеком. Ангелом на заднем сиденье. Дверь я теперь закрывала так, будто она хрустальная, — двумя руками, придерживая, с нежностью. Форточку не трогала вовсе: дуло — терпела, было душно — обмахивалась варежкой молча, как китайский болванчик.

А главное — я стала беседовать.

Потому что водители, я заметила, любят, когда с ними по-человечески. И вот я вхожу и сразу, ласково:

— Здравствуйте! Как погода не балует, а? И пробки эти, господи. Тяжелая у вас работа, я так понимаю, так понимаю.

Водитель молчит. А я не сдаюсь. Я про его семью спрашиваю, про машину, хорошая ли, про то, давно ли за рулем. Я хвалю. Я все хвалю. Как он повернул — ах, мастерски. Как перестроился — виртуоз. Один молодой человек, по-моему, начал меня побаиваться.

Один раз довез меня водитель — хмурый такой, неразговорчивый — и я, выходя, не выдержала:

— Спасибо вам огромное! Вы прекрасный человек! Пять звезд вам, слышите, пять! И от души!

Он посмотрел на меня как на больную. И уехал. А я стояла на тротуаре, гордая собой, и думала: вот. Вот теперь-то он мне точно пятерку влепит.

Прошел месяц этой моей духовной работы. Месяц смирения, лести и закрывания дверей двумя руками.

И вот еду я снова, и попадается разговорчивый водитель, из тех, что сами все расскажут. И я, как бы между прочим, замирая:

— А скажите... вот у меня какой рейтинг-то нынче?

Он глянул в телефон.

— Четыре и восемь.

Четыре. И восемь.

Месяц, граждане. Целый месяц я перед этими людьми на цыпочках ходила, дверь берегла, форточку не трогала, комплименты им — мешками. И ни одной десятой. Ни половиночки. Стою на месте, как та лужа, которую я в замше объезжала.

— А что ж так, — говорю обиженно, — я ведь стараюсь...

Водитель пожал плечами.

— Так это, — говорит, — у вас звезды с прошлого года копятся. Их много надо, чтоб сдвинуть. Тут, женщина, лет пять ездить — тогда, может, до четырех и девяти дорастете.

Пять лет. Пять лет закрывать дверь двумя руками, чтобы догнать родную дочь.

Вышла я, села на лавочку у подъезда. И, знаете, так хорошо мне вдруг стало, так свободно.

Потому что решила я: да гори оно все синим огнем. Форточку — открою, когда захочу. Дверью — хлопну, если рука соскользнет. И через лужу пусть везут, а не вокруг.

Четыре и восемь. Живет же с этим как-то человек.

А в филармонии меня по-прежнему зовут голубушкой. И пальто вешают отдельно.

Вот эта оценка — настоящая. А та, в телефоне, пусть себе висит. Не всякой бумажке верить.

Я, надо вам сказать, женщина мирная. За всю жизнь ни с кем всерьез не поругалась — ну, с сестрой, конечно, но то по-родственному, это не в счет. И вот в этот самый домовой чат меня втянули, можно сказать, обманом. Соседка с пятого, Люся, добавила. «Валентина Сергеевна, — говорит, — там все про наш дом, вам полезно». Я и вошла.

Как в прорубь.

Первые дни я только читала. Молча. Люди писали умное: про горячую воду, которую отключат, про машину, что вечно стоит поперек, про то, что кто-то опять не донес пакет до бака и бросил, извиняюсь, где попало. Я читала и кивала. Мысленно. Народ, думаю, серьезный, обстоятельный — не то что я.

А потом я увидела котика.

Он сидел под лестницей, на батарее, серенький, с одним белым ухом, и смотрел так, знаете, будто это я ему должна, а не он мне. Худой. Лапки поджал. Ну сердце у меня — не камень же. Я сфотографировала и, дура старая, выложила. Подписала просто: «Кто-нибудь знает, чей это котик? Замерз, бедолага».

Боже мой. Что тут началось.

Первой откликнулась некая Эльвира из двенадцатой квартиры — я ее в глаза не видала, но узнала на всю оставшуюся жизнь. «Никого не кормите! — написала она сразу тремя восклицательными знаками. — Это разносчики заразы. У меня ребенок аллергик». И смайлик поставила. Сердитый такой смайлик, красный.

Я, признаться, оторопела. Я ж не заразу принесла, я котика показала.

Но не успела я и слова вставить, как вступилась женщина под именем «Розовая пантера» (кто такая — до сих пор загадка, но пишет как маршал). «Эльвира, — говорит, — у вас вместо сердца калькулятор. Животное — тоже житель дома, оно тут прописано душой». И я, грешным делом, подумала: вот, культурный человек. Даже прослезилась немножко.

А зря прослезилась.

Потому что дальше пошло такое, что я и передать боюсь. Мужчина с седьмого — Геннадий, у него еще джип во дворе, весь двор им заставил — написал, что кот испортил ему бампер. Когтями. Как кот, ростом с валенок, портит когтями железный джип — этого он не пояснил. Но написал уверенно. С фотографией бампера. На фотографии, между нами, была обыкновенная царапина, которую этот Геннадий, я думаю, сам об столб приобрел, торопясь.

И понеслось.

Одни за котика. Другие — против. Третьи — вообще про парковку, потому что раз уж все собрались, чего добру пропадать. Люся с пятого предложила скинуться коту на домик. Эльвира написала, что тогда она скинется на юриста. Розовая пантера обозвала Эльвиру «женщиной без вечности в глазах» — я эту фразу потом три дня вспоминала, до того красиво.

А кот тем временем сидел под лестницей и в ус не дул. Он-то по-русски не читает.

К вечеру в чате было четыреста сообщений. Четыреста, вы вдумайтесь. Про горячую воду за год столько не написали, а тут за один день. Меня уже забыли — я стояла у истоков войны, но про меня и не вспоминал никто, будто я так, спичку поднесла и отошла.

Ночью не спалось. Все думала: что ж я наделала. Люди-то хорошие, а грызутся из-за серенького с белым ухом. Встала, накинула халат, взяла из холодильника колбаски — докторской, полбатона оставалось — и пошла вниз. По-тихому. Как партизан.

Котика под лестницей не было.

Я туда, я сюда — нет котика. Батарея теплая, а его нет. И тут открывается дверь двенадцатой квартиры, и выходит женщина в тапках. С мисочкой. С мисочкой, граждане! И в мисочке — курица.

Это была Эльвира.

Мы посмотрели друг на друга. Она на мою колбасу, я на ее курицу. Кот — вот он, паразит, — уже сидел у нее под дверью и жрал в три горла, и белое ухо его так и ходило.

— Он аллергикам вредный, — сказала я тихо. Не знаю зачем.

— Очень вредный, — согласилась Эльвира. И отвернулась. Быстро так. Будто у нее в глазу что-то. Пылинка, наверное. Их там, под лестницей, много летает.

Мы разошлись молча. Я — с колбасой, она — с пустой мисочкой.

А наутро в чате Эльвира написала: «Кота забрала к себе на время холодов. Ребенок, представьте, не чихает». И четыре сердечка. Розовая пантера тут же написала, что всегда в нее верила. Геннадий про бампер больше не заикался — видно, само зажило.

А я вот думаю: странная штука человек. В чате мы друг друга готовы были со свету сжить, а в тапках, ночью, с колбасой да с курицей — оказались одна порода. Кошатники. Просто одни это знают, а другие еще стесняются.

Кота, кстати, назвали. Знаете как? Проголосовали. Двести голосов. Назвали — Спорный. И, я вам скажу, точнее имени за всю историю нашего дома придумано не было.