Фэнтези

Милава находила потерянное.

Не гадала, не ворожила на воске, не шептала над водой — этого добра в Плесове и без нее хватало, на каждом углу сидела бабка с миской. Милава делала иначе. Дай ей вещь, которую держал пропавший, — варежку, пуговицу, обкусанный гребень, — и она зажмет ее в кулак, замрет, будто прислушивается. А после в пальцах у нее натянется нить. Тонкая, как паутинка после дождя, и никому, кроме нее, не видная. Потянешь за ту нить — и она поведет. Через торг, через мост, через овраги за околицей — прямо к тому, кого ищут.

Ни разу не соврала нить. За семь лет — ни разу.

Вот только платят за такую находку не серебром.

Платят ее лицом.

Кого Милава найдет — тот ее забудет. Начисто, будто и не было. И тот, кто просил найти, — тоже забудет. Отдашь ей вещь, скажешь имя, дождешься, пока приведут потерянного, — а потом посмотришь на нее пустыми глазами: кто такая? откуда? чего надо? И пойдешь себе, ведя за руку вновь обретенное, и не вспомнишь ни лица ее, ни голоса, ни того, что она для тебя сделала.

Оттого в торговом Плесове — большом, шумном, на самой излучине реки, где баржи с солью да лен, где ор менял и запах жареной рыбы, — Милаву знали помалу и накоротко. Узнают, приведут беду, попросят. Она сделает. И назавтра встретят на мосту, как чужую.

Одиноко ли ей было?

А как ты думаешь.

Она и сама, бывало, забывала, какое у нее лицо, — некому было отразить. Держала дома осколок зеркальца, да редко в него смотрела: там все та же женщина, за тридцать, с усталыми глазами и русой прядью, что рано взялась инеем. Женщина, которую весь город знает и не помнит.

Впрочем, был у Милавы один ларчик. Липовый, с прогоревшим боком — из погорелья вытащила когда-то. И в ларчике том лежали не деньги. Пуговица. Ленточка выгоревшая. Медный грошик со сквозной дыркой. Обломок гребня. Каждая вещица — от того, кого она нашла и кто ее забыл. Она их не отдавала обратно. Оставляла себе. Потому что кто-то же должен помнить, что эти люди были потеряны и вернулись. Кто-то же должен. Раз никто больше не помнит саму Милаву — пусть хоть она помнит их всех.

К ней прибежали в сумерках, когда с реки уже повалил первый снег — крупный, мокрый, липнущий к ставням.

Мужик. Молодой еще, рыбаком пахнет — дегтем да чешуей. Без шапки, волосы в снегу, глаза дикие.

— Ты Милава? Находчица?

— Я.

— Найди. — Он сунул ей в руки крохотную варежку, вязаную, с оборванной тесемкой. — Сынок. Первушка. С утра на торгу пропал, я на минуту к весам отошел, монету доспорить, а его нет. Весь торг обегал. Люди говорят, к реке видали, как шел. А там полынья, там… — Он задохнулся. — Снег валит. Замерзнет он, слышишь? Найди.

Милава взяла варежку.

Маленькая. Теплая еще будто — от его кулака, не от мальчишкиной руки. Она уже знала, что скажет «да», — она всегда говорила «да», в этом и была ее беда, и ее единственное, что осталось от человека доброго.

Но сказать надо было и другое. По правде.

— Ждан, — она угадала имя, как иногда угадывала, — послушай меня раз в жизни внимательно. Я его найду. Нить не врет. Но плата за меня такая: когда я его выведу, вы оба меня забудете. И ты, и он. Не вспомните ни лица, ни того, кто вас свел. Я для вас стану — никто. Понял?

Он смотрел на нее, не понимая. Потом мотнул головой:

— Да хоть память всю забери. Хоть имя свое забуду. Только сына верни.

Вот так они все и говорят.

И Милава кивнула.

Она зажала варежку в кулак. Закрыла глаза. Прислушалась — к тому тихому, тянущему, что просыпалось в пальцах, когда рядом была вещь потерянного. И нить натянулась. Слабенькая — мальчонка мал, след тонок, — но живая. Живая! Значит, жив.

— Идем. Быстро.

Они выскочили в снег.

Нить вела к реке — Милава шла на нее, как идет лодка на дальний огонек, не разбирая дороги. Через торг, где уже гасили лотки. Мимо соляных амбаров. Вниз, к черной воде, где у самой полыньи лед был тонок и опасно синел.

Нить свернула вправо. К лодочным сараям.

Первушка сидел там — в перевернутой на бок старой плоскодонке, забился под нее, как зверек в нору. Мокрый, синий, зуб на зуб не попадает. Пошел, видать, за уплывшей шапкой, испугался полыньи, спрятался — да и застрял в темноте, замерз, реветь уже сил не осталось.

— Первушка! — Ждан рухнул на колени, выволок сына, прижал, замотал в свой кожух. — Тут я, тут, живой ты мой…

Мальчонка уткнулся отцу в грудь и заплакал — тихо, с иканием, как плачут дети, у которых внутри уже кончился страх и осталась одна усталость.

Милава стояла в трех шагах, в снегу, и смотрела.

Она знала, что будет дальше. Всегда одно и то же. Она видела это столько раз, что могла бы отсчитать вдохи.

Ждан поднял на нее лицо. Счастливое, мокрое, с прилипшими ко лбу волосами.

И пустое.

— Спасибо тебе, добрая женщина, — сказал он вежливо, чуть растерянно — как говорят чужому, что случился рядом в добрый час. — А мы… разве мы знакомы? Ты не видала, откуда я шел-то? Домой бы нам, застудится.

— Вон туда, — Милава показала. — Прямо да налево, к рыбацкой слободе. Ступай. Согрей его молоком с медом.

— И то. Спасибо, добрая. — Он уже отворачивался, уже забыл. — Первушка, глянь, какая тетенька дорогу подсказала. Скажи спасибо.

Мальчик выглянул из отцовского кожуха. Посмотрел на Милаву — прямо, ясно, тем чистым взглядом, что бывает только у детей да у тех, кто чуть не умер.

— Спасибо, тетенька, — сказал он.

И тоже не узнал.

Они ушли в снег — двое, отец и сын, одна темная качающаяся тень на белом. Ждан что-то говорил, Первушка отвечал, оба уже забыли, что был на свете кто-то, кто вывел их друг к другу из темноты и холода.

Милава осталась.

Постояла еще. Снег ложился ей на плечи, на волосы, таял медленно.

Потом наклонилась. У самой плоскодонки, там, где сидел мальчик, валялась в снегу вторая его варежка — парная той, что грела ей руку весь путь. Оборвалась тесемка, обронил в спешке.

Она подняла ее. Отряхнула. Спрятала за пазуху, к сердцу.

В ларчик ляжет. К пуговице, к ленточке, к грошику с дыркой. Еще один, кого нашли. Еще один, кто вернулся домой и не будет ее помнить.

А она — будет.

За всех.

Ведь когда-то, давным-давно, маленькой, она сама потерялась на этом самом торгу. И никто за ней не пришел. Ни один человек не потянул за нить, чтобы вывести ее из темноты.

Вот она и ходит теперь. За тех, за кем некому.

Милава запахнула платок и побрела через белый, гаснущий торг — домой, где ждал ее липовый ларчик и осколок зеркальца, в котором отражалась женщина, которую весь город знал и никто не помнил.

Гляден-уголь жегся не так, как всякий другой.

Обычный уголь — черный, звонкий, ляжет в ладонь сухим весом и молчит себе. А этот был теплым даже остывшим. Прокоп держал последнюю кладку в горстях и чувствовал, как под тонкой скорлупой толкается что-то живое — не жар, нет. Другое. Будто птенец возится в яйце, торопится наружу.

Дрянная работа. Хуже не сыскать.

В Углянке — лесной заимке на семь дворов, вросшей в горелый бор, — углежогов и уважали, и обходили стороной. Оба чувства сразу, как оно всегда бывает с людьми, что кормятся ремеслом на самой кромке. Смолой тут пахли все. Дымом тоже все. А черным кашлем харкал он один.

Потому что один он умел из березового полена — срезанного непременно в глухую безлунную ночь, вылежавшего год в яме под вывороченным корнем — выжечь тот самый гляден-уголь. Кинешь его в чистый, выметенный очаг, дунешь, скажешь над огнем имя — и дым пойдет не вбок, не в трубу, а столбом, ровно свеча горит. И в этом дыму проступит лицо. Того, кого зовешь. Живого — коли он за три реки отсюда. Мертвого — коли за одну, самую последнюю.

За одну.

Вот в этом и пряталась цена, о которой в Углянке помалкивали. Гляден-уголь горит не дровами и не берестой. Он горит дыханием того, кто его сложил. Каждая кладка — это Прокопов вдох, запеченный в скорлупу заживо. Отдал уголь — отдал вдох. И грудь за это платит; платит не сразу, а после, ночами, когда хрип встает поперек горла и не желает выходить.

Оттого он и кашлял черным. Оттого к сорока восьми годам дышал, как загнанная в гору лошадь — с присвистом, с долгой остановкой на середине, будто каждый раз решал наново, стоит ли вообще продолжать.

Стукнули в сумерках.

Прокоп не любил вечерних гостей. Вечером за гляден-углем ходят только по большой беде, а большая беда завсегда просит того самого, последнего сорта — за одну реку. Он отодвинул засов. На пороге стояла Устинья с нижнего двора, вдова бочара; платок сбит на плечи, лицо белое до синевы, руки прячет под передником.

— Сделай, — сказала она без «здравствуй». — Один. Поглядеть.

— Кого.

— Гришу.

Он знал, что она скажет, еще до того, как отпер. Гриша, ее меньшой, ушел под лед на Сомовьем омуте недели три тому, аккурат перед первым снегом. Тела не нашли — омут там глубокий, держит своих намертво, до весны точно не отдаст. И вот теперь мать хотела уже не тело. Мать хотела лицо. В дыму. На один-единственный раз.

— Устинья. — Он сел на лавку, потому что стоя говорить долго не выходило. — За одну реку жечь — это черный сорт. Понимаешь ты? Он с меня берет вдвое против обычного.

— Знаю.

— Ничего ты не знаешь.

Вышло грубо. Само собой вышло — с той тихой злостью, что копится в человеке, который слишком часто расплачивается за чужое горе собственной грудью. Он глянул на нее исподлобья — и осекся. Под глазами у Устиньи лежала такая чернота, будто она сама наелась его углей до отвала. Так выглядят те, кто уже месяц не спит, а только лежит в темноте с открытыми глазами и слушает, как ходит по избе пустота.

Он эту черноту знал. Он ее в зеркале видел.

— Плата у меня одна, — сказал он мягче. — Не деньги. Молчание. Ты никому — ни попу, ни куме, ни родной сестре — не скажешь, что видела сына после смерти. Иначе он назад не уйдет. Застрянет между. Ни там ему, ни тут. Согласна?

— Согласна, — выдохнула она.

Прокоп поднялся. Прошел в дальний угол, где под половицей у него лежал ларь, а в ларе — на мху, завернутая в чистую холстину, — последняя кладка черного сорта. Единственная.

Он держал ее и молчал.

Потому что эта кладка предназначалась не Устинье.

Двадцать одну зиму назад у Прокопа была жена. Ефросинья. Сгорела в горячке за три дня, так быстро, что он и попрощаться толком не успел — только видел, как под утро у нее разгладилось лицо, и все. С тех пор он берег эту последнюю кладку для себя. Копил дыхание, как скупец копит серебро; жег гляден-уголь другим — за деньги, за молчание, за что придется, — но самый последний, самый черный оставлял. Чтобы перед смертью, когда груди уже совсем не станет хватать воздуха, кинуть его в очаг. И увидеть ее. Один раз. Разгладившееся лицо, но живое.

Он держал кладку и слушал свою грудь.

Грудь говорила: больше ни на одну не хватит. Эта — и вправду последняя. Что для нее, что для тебя — одна на двоих не сложится.

— Прокоп, — тихо позвала Устинья от порога. — Он ведь маленький совсем. Восемь годков. Он там один, во льду, в темноте. Я его хоть увижу — скажу, что не бросила. Что искала. Слышишь? Пусть знает, что мать искала.

В груди у Прокопа что-то дернулось — резко, как рыба, когда ее выхватываешь из воды за жабры.

Он подумал о Ефросинье. О том, что уже двадцать лет копил себе это лицо в дыму, как кладут монету к монете на дорогу, которой не будет.

И положил кладку в очаг.

— Мети пол, — сказал он хрипло. — Начисто. Ни соринки. Дым брезглив.

Она мела дрожащими руками. Он развел огонь — ровный, без веток, на одних сухих щепах. Дождался, пока пламя устоится. Наклонился над очагом — низко, так что жар лизнул лицо, — и вдохнул. Последний свой глубокий вдох; он это понял сразу, всем нутром, — так тело знает край.

— Гриша, — сказал он в огонь. — Устиньин сын. Иди к матери. На один раз.

И дунул.

Дым пошел столбом.

Он поднялся ровно, белый, а потом загустел, потемнел по краям — и в нем, будто из-под воды всплывая, проступило лицо. Мальчишеское, круглое, с оттопыренным ухом и родинкой у брови. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Глаза он открыл медленно, недоуменно — как открывают со сна.

— Мамка?

Устинья не закричала. Она села прямо на выметенный пол, будто ноги отняли, и протянула к дыму руки — не хватать, нет, просто протянула, ладонями кверху.

— Тут я, Гришенька. Тут. Искала тебя. Все берег обошла. Слышишь?

— Холодно, мамка.

— Знаю, родненький. Знаю. Ты потерпи чуток. Весна придет — я тебя найду и по-людски схороню, под березой, где ты гнезда зорил. Обещаю. Ты только знай: не бросила я тебя. Не бросила.

Мальчик смотрел на нее из дыма — долго, целую вечность, которая на деле уместилась в то, что осталось от одного вдоха немолодого углежога. Потом улыбнулся. Криво, застенчиво — как улыбаются дети, когда им и радостно, и стыдно, что радостно.

— Я не боюсь больше, — сказал он. — Ты пришла — и я не боюсь.

Дым качнулся. Истончился. Лицо поплыло вверх, растворяясь в темноте под потолком, и последним, что от него осталось, была та самая родинка у брови — светлая точка, что таяла, таяла и погасла.

В очаге догорала обычная зола.

Устинья сидела на полу и плакала — но иначе, чем плачут от горя. Тише. Ровнее. Так плачет вода, когда наконец находит русло.

Прокоп ее не торопил. Он и не мог: сидел на лавке, привалившись к стене, и ждал, пока грудь позволит сделать следующий вдох. Вдох приходил маленький, урезанный, будто кто-то отмерял ему воздух наперстком. Но приходил.

Когда Устинья ушла — молча, только поклонилась ему в пояс у порога, — Прокоп остался один.

Он знал, что кладки больше нет. Что лица Ефросиньи в дыму ему теперь не увидеть — никогда, потому что и дыхания на нее уже не наберется, и полена того, годичной выдержки, у него нет, а сам он до новой ночи под корнем не доживет. Он это знал спокойно, как знают про завтрашний снег.

Огонь в очаге оседал. Дым от простой золы поднимался лениво, вкривь, без всякого умысла — обыкновенный домашний дым, каким он был у людей от начала времен.

Прокоп смотрел в него.

И то ли от усталости, то ли от того, что грудь наконец перестала бороться и отпустила, — а только в этом кривом, ничего не значащем дыму ему на миг привиделось разгладившееся лицо. Не в столбе. Не по правилам. Просто — краем глаза, как видят самое дорогое.

— Ну здравствуй, — сказал он тихо. — Заждалась, поди.

И дышать стало легче.

Отцовский лук брал плату сердцем.

Не деньгами — ударами. Каждая стрела, пущенная с умыслом убить и попавшая в цель, стоила горсти биений. Промахнешься — даром, тетива смолчит. Но попадешь верно, в самую жизнь зверя, — и почувствуешь, как в груди спотыкается, замирает на удар, на два, будто кто-то на миг зажал кулак. Потом отпустит. И снова застучит — только уже на несколько ударов короче, чем отпущено тебе от рождения.

Так уж была связана эта тетива.

Дед сказывал: жилу для нее ссучили из красной рябины и из чего-то еще, о чем в роду говорили только шепотом и только раз — тому, кому лук переходил. Молчану дед сказал это в свой последний час: взял за руку, притянул к уху. Молчан после три ночи не спал. Ходил по избе. Считал.

Мужчины их рода жили недолго. Отец лег в снег на сорок первую зиму — просто сел под кедром передохнуть на промысле, да так и не встал; когда нашли, лицо было спокойное, а сердце тихое. Сработалось. Стерлось, как стирается кремень, от которого слишком часто высекали огонь.

Молчану шел тридцать пятый.

Волчий Лог стоял в самой глухомани, где тайга смыкается так плотно, что зимой в полдень уже сумерки. Десяток изб, зимовье, банька, лабазы на высоких столбах — чтоб зверь не достал припас. Жили промыслом: белка, куница, кабан по осени. Приметы держали крепко. В лесу ночью не свисти — накличешь. Первую добычу оставь на пне лесовику. Уходя на промысел, не оглядывайся на баб — след запутаешь.

В ту зиму завелся шатун.

Медведь, что не залег. Такой — самый лютый: голодный, злой, без сна, без норы. Мечется по снегу, жрет что попадя, а как отощает — идет к жилью. Обычного шатуна бьют артелью, с рогатинами, знают как.

Но этот был не обычный.

Он не оставлял следа, который заметает поземка. Наступит — и ямина от лапы стоит черная, глубокая, и снег в нее не ложится, будто земля под ней уже не земля. Он задрал двух собак, не тронув мяса. Разворотил лабаз деда Корнея, но припас не съел — раскидал, растоптал. Ему нужна была не еда.

— Зиму жрет, — сказал дед Корней, старый, слепой на один глаз. — Бывает такой. Раз в сто лет заведется — тот, кому мало леса, ему целую зиму подавай. Сожрет до последнего дня, и придет вечная стынь, из которой весны не будет. Гони его, Молчан, покуда снег белый.

Молчан знал свой счет. Всю эту зиму сердце у него пошаливало — то замрет на ровном месте, то заторопится вдогонку. Дед-лук за годы взял немало: волка, что резал коз; рысь; и того лихого человека с большой дороги, о ком Молчан старался не вспоминать. Осталось немного. Сколько — не скажешь, но немного; он чувствовал это, как чувствуешь дно кисета, где табаку на одну, от силы на две закрутки.

А дома ждала Улита. Семи лет, конопатая, вечно с обмороженным носом. Мать ее прибрала горячка позапрошлой весной. Кроме Молчана — никого.

Он вышел на шатуна на третий день, в распадке, где ручей.

Только все пошло не так. Зверь обошел его — умный, тварь, — и двинул не на Молчана, а по его собственному следу. К зимовью. Где Молчан на ночь оставил Улиту и двух соседских ребятишек, наказав деду Корнею глядеть в оба.

Молчан бежал на лыжах так, как не бегал никогда. Легкие рвало морозом. Сердце... сердце он старался не слушать.

Успел.

Шатун уже ломился в дверь зимовья — низкую, дубовую дверь, за которой вжались в угол трое детей и слепой старик с одной рогатиной. Дерево трещало. В щель совалась морда — бурая, в наледи, с глазами, в которых не было зверя, а была одна голодная, белая пустота.

— Эй! — крикнул Молчан. — Сюда гляди, лохматый.

Шатун обернулся.

Молчан вскинул лук. Руки не дрожали — руки у него никогда не дрожали, тело помнило дело. Дрожало другое, глубже. Он натянул тетиву до скулы. Красная жила загудела — тихо, жадно, будто уже пробовала на вкус.

Одна стрела. Другой не будет — на таком морозе, на таком звере второго выстрела не бывает. Бить надо в глаз, в ту белую пустоту, потому что шкуру этого зверя, он знал, простая стрела не возьмет.

Верный выстрел. Самый верный в его жизни.

А значит — самый дорогой.

Молчан выдохнул. Половину. Задержал остальное. И в тот последний миг, когда палец уже сходил с тетивы, он успел подумать не о деде, не о плате, не о стершемся сердце.

Он подумал: пусть у Улиты хоть нос перестанут морозить. Купить бы ей платок пуховый. Забыл ведь. Все забывал.

И отпустил.

В груди зажало — сразу, крепко, всей пятерней. Стрела ушла в белую пустоту по самое оперение. Шатун качнулся, как подрубленный кедр, — беззвучно, страшно, — и завалился набок, и черная кровь пошла в снег, и снег в нее лег, обыкновенный, белый. Значит, зиму отпустил.

А кулак в груди не разжимался.

Молчан опустился в снег — не упал, сел, по-отцовски, привалившись спиной к теплому еще, дымящемуся боку зверя. Дверь зимовья скрипнула. Улита выскочила, конопатая, простоволосая на морозе, — дед не удержал.

— Тять!

— Тише, — сказал Молчан. Голос шел откуда-то издалека. — Не свисти... в лесу ночью не бегай... лесовику первую добычу... запомнила?

— Тять, ты чего сел? Вставай, застудишься!

Он хотел сказать про платок. Про то, где в лабазе спрятан кисет с деньгами — на черный день берег. Про то, что дед Корней теперь за старшего. Много чего хотел.

Но кулак в груди сжался в последний раз — и уже не отпустил.

Дети рассказывали потом, что дядька Молчан так и сидел, привалившись к мертвому медведю, и лицо у него было спокойное — как у того, кто наконец-то доспал свое.

Лук забрал дед Корней. Отнес в лес, положил на пень — тому, первому, кому оставляют добычу. Больше в Волчьем Логу из этого лука не стрелял никто.

А Улита выросла и всю жизнь носила пуховый платок, хоть и не помнила, с чего вдруг так его любит. Просто в морозы у нее почему-то теплело в груди — там, где у людей бьется сердце.

Одно на всех. Свое — и капелька чужого, отданного взаймы без возврата.

Убаюкивательниц не благодарят до рассвета.

Скажешь «спасибо» в темноте — и сон, что она тебе дала, утечет назад, к ней, а тебе достанется пустая ночь, звонкая, как ведро. Так говорила мать. Веся помнила эту примету раньше собственного имени, раньше счета, раньше узлов на рыбацкой сети.

В Тихомеле не спали.

Не то чтобы вовсе. Старики дремали в полдень, у печи. Младенцы забывались на час, на другой. Но настоящий сон — тот, глубокий, что чинит человека изнутри, как чинят днище лодки, — ушел из городка вместе с большой водой. Три весны тому озеро вспухло, слизнуло нижнюю улицу вместе с банями и мостками, а когда откатилось — унесло и покой. С тех пор рыбаки роняли весла в черную воду. Матери путали имена детей. Соседи цапались из-за межи, которой отродясь не было. Весь Тихомель серел, оседал, как непропеченный хлеб.

Все, кроме тех, к кому по ночам приходила Веся.

Работала она затемно — днем вытянутый сон не держится, крошится. Садилась в изголовье, клала большой палец в ложбинку меж бровей, где кожа тонкая и теплая, будто под ней бьется вторая, потайная жилка. И тянула.

Бессонницу вытягивают, как занозу. Сперва не идет — упирается, цепляется краями. Потом поддается вдруг, разом, и вот она уже у тебя во рту: кислая, с песком, колючая на языке. Веся глотала. Чужая невыспанная ночь оседала в ней, ложилась поверх ее собственных, а человек под ладонью проваливался — глубоко, ровно, как в детстве, когда за тебя еще думает кто-то большой.

А сама Веся не спала. Давно. Она и счет потеряла. Лет девять. Или одиннадцать. Или семь — поди теперь разбери.

Вот в чем беда с этим ремеслом. Убаюкивательница не может отдать того, чего у нее нет. Свой сон она раздает по капле, по глотку, а взамен копит чужую бессонницу, и та не уходит — живет под ребрами темным осадком. Мать дотянула до сорока и однажды под утро просто села на лавку, сложила руки и больше не встала. С открытыми глазами. Их так и не смогли закрыть. Хоронили с медяками на веках, чтоб хоть на людях казалось, будто спит.

Веся глаза давно не закрывала. Моргала — да. Но то, что другие звали сном, у нее было серой, мутной явью: сидишь, смотришь в одну точку, а мир идет мимо, как вода подо льдом.

В ту ночь стукнули в ставень трижды — коротко, костяшкой. Онисим, рыбак с верхнего конца. Мокрая шапка в кулаке, лицо — как рогожа.

— Голуба, — сказал он и не смог дальше.

Дочку он принес на руках, завернутую в тулуп. Семь лет, легкая, горячая — Веся почувствовала жар щекой, еще не коснувшись. Пятую ночь дитя не спало. Огневица вцепилась и не отпускала, а тело, известно, чинится только во сне; не спит — не выздоравливает; не выздоравливает — горит дальше. Замкнутый круг. Колесо без обода.

Веся положила палец меж бровей девочки. И отдернула, будто обожглась.

Не потому, что жарко. Потому, что глубоко.

Обычную бессонницу вытянешь — и довольно. Но огневица засела в самой сердцевине, там, куда простой глоток не достает. Чтобы Голуба уснула тем сном, который лечит, — не задремала, а провалилась до самого дна, — надо было дать ей не чужую вытянутую ночь. Надо было дать свое. Последнее.

У каждой убаюкивательницы есть дно. Свой неприкосновенный остаток, тот сон, что держит ее саму на этом свете. Отдашь его — и все. Больше не заснешь никогда. Будешь ходить, говорить, чистить рыбу, а внутри уже гаснуть, тихо, день за днем, пока однажды под утро не сядешь на лавку и не сложишь руки.

Как мать.

— Ну что? — Онисим переминался у порога. — Возьмешься? Я заплачу. Денег нет, дак сети отдам, лодку отдам, все отдам...

Веся смотрела на девочку. У той на виске билась жилка, часто-часто, как у пойманной пичуги. Семь лет. Ровно столько, сколько было самой Весе, когда мать впервые посадила ее в изголовье к больному и сказала: гляди.

Она могла отказать. Могла вытянуть сколько достает — на день, на два, — и сказать Онисиму: молись. Так делают многие. Так поступила бы разумная женщина.

— Иди, — сказала Веся. — Иди на двор и жди рассвета. И не благодари. Что бы ни было — до солнца ни слова, слышишь? Худая примета.

Онисим вышел. Дверь стукнула. Стало тихо — той гулкой, плотной тишиной, какая бывает только у воды зимой.

Веся села. Положила палец. Закрыла — впервые за столько лет закрыла — глаза.

И отдала.

Оно уходило не как заноза. Оно уходило как тепло из тела, когда снимаешь у проруби рукавицы: сперва щиплет, потом ломит, а после просто перестаешь чувствовать пальцы. Свое дно, свой последний глоток, весь остаток тихих детских ночей, которые она берегла, сама не зная зачем, — все это перетекло из нее в горячее, легкое тело девочки.

Голуба вздохнула. Раз, другой. И обмякла — тяжело, доверчиво, как обмякает лишь тот, кто уснул по-настоящему. Жар под Весиной ладонью пошел на убыль, как вода в озере после половодья.

К рассвету огневица отступила.

Веся сидела у окна. За стеклом синело, потом розовело; на мостках заскрипел Онисим, вскочил, кинулся к двери — и замер, вспомнив: до солнца ни слова. Стоял, мял шапку, беззвучно шевелил губами. Дурень. Хороший дурень.

Веся смотрела на озеро. Оно лежало гладкое, дымное, и по нему полз туман, а на том берегу ударил колокол — тот, что бьет в непогоду, чтоб рыбаки нашли дорогу домой. Только погода была ясная.

Значит, звонят не рыбакам.

Она не боялась. Странно, но нет. Внутри было ровно и пусто, как в выметенной избе перед приходом гостей. Глаза больше не закрывались — и уже не закроются, она знала это твердо, без слез. Но и не жгло. Просто впереди лежала долгая, светлая, окончательная явь, и в конце ее — лавка и сложенные руки.

Пусть.

За стеной, в тепле, спала чужая девочка. Спала так, как Веся не спала уже десять лет. И это, если совсем начистоту, было лучше всякого «спасибо».

Солнце встало. Онисим набрал воздуху.

— Погоди, — сказала Веся, не оборачиваясь. — Не буди ее. Пусть спит.

Оглохнуть — не худшее, что бывает со звонарем. Худшее — если оглохнешь раньше срока.

Гудим служил при большом колоколе городка Сторожец сорок зим. Сам городок сидел на голом холме, как гнездо на пне, обнесенный частоколом и вкопанными в землю бронзовыми пластинами. А внизу, вокруг холма, дышало Мшарье — мокрое, черное, поросшее осокой болото, где вода не отражала неба, потому что неба над ней будто и не было никогда.

Оттуда по туманным ночам поднимались тихие.

Их не видели толком. Так, шевеление в молоке тумана, тень без тела, холод, что течет понизу. Тихие не рвали и не грызли. Они подходили к спящему и брали у него голос. Дыхание из груди. Тепло изо рта. Утром человек лежал целый, гладкий, без единой царапины — и мертвый, как выстывшая печь. И рот открыт, будто на полуслове.

Держала их внизу только бронза.

Точнее — гул. Ровный, тяжелый гуд большого колокола, что стоял в дощатой звоннице на макушке холма. Пока колокол пел, тихие не могли подняться выше кромки Мшарья: гул давил на них сверху, как крышка на кипящий котел. Звонарь бил не в лад, не для красоты. Он бил, чтоб держать.

А за это платил слухом.

Бронза так устроена — про это Гудиму рассказал еще старый Кутря, тот, кого он мальчишкой водил за руку по улицам, потому что Кутря к концу службы не слышал даже собственного крика. Бронза берет звук. Год за годом она отъедает у звонаря уши, забирает себе то, что он ей отдает через веревку и язык колокола. Сперва уходят тонкие звуки — писк комара, шепот, женский смех. Потом голоса. Потом все.

Гудим в свои сорок зим службы слышал уже плохо. Мир для него сузился до глухого низкого гудения, будто он век сидел под водой. Речь читал по губам. Большой колокол чувствовал не ушами — грудью, костями, зубами.

Была у него ученица. Веснянка, дочь кузнеца, — маленькая, юркая, злая на язык. Приставили ее к звоннице года три как: воду носить, веревки смолить, язык от ржави чистить. И слух у нее был острый, чистый, молодой — она слышала, как в туман входит первый тихий, за версту слышала, по тому, как меняется гул осоки.

— Тебе бить нельзя, — говорил ей Гудим. Говорил громко, сам не слыша, как громко. — Ты слышишь. Ты будешь слушать. А бить буду я.

— Дурной уговор, — отвечала Веснянка одними губами, чтоб он прочел. — Ты оглохнешь совсем, кто тогда?

— Тогда ты найдешь себе глухого, — усмехался он. — Мало ли по свету глухих. А слышащий звонарь — это дурость. Это как воду в решете носить. Слышащий будет беречь уши, будет бить вполсилы, и однажды побережет — а туман возьмет город.

Она не соглашалась. Но молчала.

Беда пришла раньше срока.

Той осенью туман поднялся не ночью — днем, в неурочный час, когда солнце еще стояло, но село в белую вату и погасло. Мшарье выдохнуло сразу, все целиком, будто кто пнул котел и сорвал крышку. Гудим стоял на звоннице и видел, как молочный вал катится вверх по склону, глотая частокол, вкопанные пластины, крайние избы. И в этом молоке уже шевелилось. Много.

Такого он за сорок зим не помнил.

Большой колокол молчал — днем в него не били. И теперь ударить в него значило вот что: не малый гул, каким гоняют одного-двух ночных, а полный, во всю бронзу, долгий звон, который надо держать до тех пор, пока туман не отступит. А отступит он не скоро. И такой звон возьмет у звонаря не год слуха и не два.

Такой звон заберет остаток. Все, что у Гудима еще оставалось.

Веснянка вбежала на звонницу, крича, — он видел разинутый рот, натянутые жилы на шее, но не слышал ни звука. Она рванулась к веревке большого колокола первой. Молодая. Слышащая. Ей бы хватило слуха еще надолго, только начни она сейчас — и бронза начнет свое дело смолоду, и к его годам она станет как Кутря, глухая рухлядь, водимая за руку.

Гудим взял ее за плечи. Отодвинул. Мягко — как отставляют кринку, чтоб не разбить.

— Слушай за меня, — сказал он ей в лицо, медленно, чтоб прочла каждое слово. — Я больше не смогу. Ты будешь мои уши. А я буду держать гул, покуда есть чем держать.

И взялся за веревку сам.

Первый удар вошел в него, как удар в грудь. Он не услышал его — он его получил, всем телом, до пяток. Второй. Третий. Он бил ровно, тяжело, наваливаясь на веревку всем весом, откидываясь, ловя качель языка и снова гоня его в бронзовый бок. Туман у самого частокола дрогнул и подался вниз. Тихие не любили этого гула. Гул был им как свет глазам.

Сколько он бил — он не знал. Час. Три. Свет за туманом сменился темнотой, потом опять посерел. Ладони у него сошли до мяса, и кровь на веревке смешалась со смолой. Веснянка стояла рядом, вцепившись в его рукав, и время от времени показывала рукой — туда, туда еще один, левее, гуще бей левее, — она слышала то, чего он уже не мог, и вела его звон, как поводырь ведет слепого.

А слух уходил.

Сперва ушел даже тот подводный гуд, в котором он жил последние годы. Потом ушла тяжесть звука в костях — он перестал чувствовать удар и бил уже наугад, по привычке рук, по счету. Мир делался все тише, тише, будто кто-то медленно затыкал последнюю щель. И в этой наступающей тишине не было страшно. Было просто.

Туман отступил к рассвету. Сполз обратно в осоку, оставив на склоне палый иней и мокрые следы у самых крайних изб — но ни одной раскрытой рта. Ни одного выстывшего. Город устоял.

Гудим отпустил веревку и сел, где стоял.

Веснянка что-то говорила ему — он видел, как двигаются ее губы, как блестят у нее глаза, — и не слышал ни единого звука. Совсем. Тишина стояла полная, круглая, тихая, как то самое Мшарье внизу.

Он улыбнулся и показал ей на свои уши. Развел руками. Пусто, мол. Отдал все.

Веснянка заплакала — беззвучно для него, — а потом вдруг перестала. Утерла лицо. И принялась говорить медленно, четко, чтоб он читал по губам:

«Тогда я буду слушать. А бить — научусь сама. Только сама, слышишь? Не отдам бронзе уши смолоду. Буду бить умно. Буду беречь».

Он покачал головой. Хотел сказать, что беречь нельзя, что слышащий звонарь — дурость и решето. Но посмотрел на нее — молодую, злую, живую, с острым чистым слухом, — и не стал.

Пусть попробует по-своему.

Может, найдет третий путь. Между глухотой и решетом. Тот, до которого он, старый дурак, за сорок зим так и не додумался, потому что привык платить сразу и все.

Гудим сидел на звоннице, в полной своей тишине, и смотрел, как Веснянка кладет ладонь на теплый, гудящий еще бок большого колокола — слушает его пальцами, как он когда-то слушал грудью.

Внизу, в осоке, дремало Мшарье.

А бронза наверху остывала и молчала. До следующего тумана.

Ветер не продают горстями. Его вяжут.

Ласта вязала его на мокрой пеньковой веревке, на самом краю причала Кривого Затона, пока солнце еще не оторвалось от воды. Так надо было — на рассвете, на сырую, чтоб узел лег плотно и не соскользнул раньше срока. Один узел — потянет ровный, попутный. Два — погонит так, что мачта запоет. А три развяжешь разом — тогда держись за все, что можешь удержать, и молись тому, во что веришь.

Платили ей медью. Но медь — это для виду.

В Затоне знали примету: даром ветра не берут, обидится, уйдет на середине пути и бросит лодку болтаться, как щепку в лохани. Поэтому клали ей в ладонь монетку, иногда рыбину, иногда кувшин кислого пива. Ласта брала. Кивала. И думала про себя, что настоящую-то цену никто из них не видит и слава богам, что не видит.

Платила она собой. Тяжестью своей.

Потому что откуда взяться ветру? Из пустоты не завяжешь. Каждый узел, который она затягивала, вытягивал из нее чуточку веса — той самой земной тяги, что держит человека внизу, у грязи, у хлеба, у порога. Смолоду Ласта весила как все. Крепкая была девка, широкая в кости, мать говорила — такую и штормом не свалишь. А теперь.

Теперь она подшивала в подол своей юбки железные кольца. И свинцовые грузила, что берут на невод. И камни, обточенные морем, с дыркой посередке, — их старухи вешают от дурного глаза, а Ласта нанизывала на бечеву и носила под одеждой, у самого тела. Чтоб не унесло.

Старые ветровницы ведь не умирают в постели. Про них говорят иначе. Говорят — унесло. Просто в одно ветреное утро находят на причале брошенные башмаки, набитые песком, да пустую шаль, зацепившуюся за сваю. И все понимают.

В то лето штиль встал стеной.

Небо повисло белое, плоское, как бельмо. Вода в заливе сделалась гладкой до тошноты — ни морщинки, ни ряби; лодки торчали в ней, будто их воткнули. Рыбаки ходили злые. Соленая рыба кончалась, свежей не привозили. А Ласта сидела на своем причале и не вязала ничего — потому что вязать было уже почти не из чего.

Осталась у нее одна веревка. Последняя, добрая, трехпрядная. И на нее — если завязать все три узла — уйдет остаток. Весь. То, что еще держит ее внизу.

Она это знала так же ясно, как знают, что кипяток обожжет.

Пришла девчонка на закате. Нея, дочка бондаря, — Ласта помнила ее совсем маленькой, теперь вон вытянулась, локти острые, коса растрепана. Прибежала босая, в подоле — ни монетки, ни рыбины, ничего. Только руки трясутся.

— Тетушка Ласта. Мамка помирает.

Родильная горячка. Такое Ласта видала — женщину жжет изнутри, и травница в Затоне уже руками развела. А настоящая костоправка, та, что умеет и жар унять, и кровь остановить, живет на Тюленьем острове, через пролив. Полдня хода под парусом. Под парусом. А паруса-то и не наполнить — штиль.

— Дядька мой лодку готовит, — частила Нея. — Только ветра нет. Совсем нет. Дай хоть узелок, тетушка, я отработаю, я всю жизнь отработаю, я...

— Тихо, — сказала Ласта. — Тихо, девочка.

И посмотрела на свою последнюю веревку.

Один узел до острова не дотянет — сдохнет на полдороге, в мертвой воде. Двух мало, чтоб и туда, и обратно, с костоправкой, против ночного отлива. А три — это три. Три — это все.

Впрочем. Кто считал ее года. Она уж и сама сбилась.

— Пошли, — сказала Ласта и встала. Кольца в подоле звякнули глухо, как надтреснутый колокол.

Лодку она столкнула сама. Дядька Неи, мужик здоровый, но с моря пуганый, только смотрел, как ветровница садится на корму и берет весло — не грести, а править. Веревку она держала на коленях. Три узла, тугие, каждый с кулак.

Отошли от берега. Вода — стекло. Ни дуновения.

— Держитесь, — сказала Ласта. И развязала первый.

Ветер пришел снизу, из-под воды будто, толкнул в спину теплой ладонью. Парус выгнулся, натянулся, лодка резанула носом гладь. Нея ахнула. Дядька вцепился в борт.

А Ласта почувствовала, как стало легче. Не на душе — телу. Будто с плеч сняли мешок. И это было хорошо и страшно одновременно, потому что она знала, что значит эта легкость.

Остров вырос из сумерек черной горбушкой. Второй узел она развязала уже у самых камней, чтоб обогнуть банку, и ветер взвыл, накренил лодку, донес их до отмели. Костоправку подняли с постели, замотали в тулуп, снесли на руках. Старуха ворчала, крестила лоб, поминала всех тюленьих богов — но пошла. Она таких, как Нея, за свою жизнь навозила через пролив достаточно, чтоб не спрашивать лишнего.

Обратно шли в полной темноте. Отлив тянул в открытое море, в никуда. Парус висел мертвой тряпкой.

Остался один узел.

Ласта сидела на корме, и ей было так легко, что приходилось держаться за борт обеими руками, — иначе, чудилось, приподнимет и понесет. Кольца в подоле уже почти не тянули вниз. Почти ничего не тянуло.

Она поглядела на Нею. На спящую костоправку. На черную полосу берега, где горело одно окошко — то самое, где помирала мать.

— Слушай, — сказала Ласта девчонке, и голос у нее был спокойный, ровный, как та вода утром. — Башмаки мои возьми. И кольца, что в подоле. Тяжелые, добрые кольца. Подшей себе, когда вырастешь. Носи и не снимай.

— Зачем? — не поняла Нея.

— Затем, что кто-то ж должен остаться внизу. У порога. У хлеба.

И развязала последний узел.

Ветер поднялся не сзади — отовсюду. Он вошел в парус так, что снасти застонали, и лодка полетела к берегу, как выпущенная стрела. А Ласта в этом ветре и была. Она уже не отделяла себя от него — где кончались ее пальцы и начиналась струя воздуха, где ее дыхание, а где просто ночной сквозняк над водой. Легкость дошла до края. За краем не было ничего тяжелого.

Нея потом рассказывала — только это никто до конца не верил, — что тетушка Ласта не упала за борт и не растаяла. Она просто встала на корме, раскинула руки, и ее не стало, а парус все набирал и набирал, будто кто-то большой дул в него, не жалея груди.

К утру мать Неи спала спокойно, и жар спал.

А на причале нашли башмаки, набитые песком, и шаль на свае. Как всегда находят.

Нея выросла. Стала вязать ветер сама — единственная в Затоне, кто это умел. Подол ее юбки звенел от железных колец, старых, обточенных, с дырками посередке. Она носила их и не снимала. И когда молодые рыбаки спрашивали, зачем ей столько железа, только — легкая же вроде, вон какая тонкая, — Нея отвечала одно и то же:

— Затем, что кто-то же должен остаться внизу.

И вязала узел. Один. Больше одного она за раз не вязала никогда. Берегла себя.

Берегла тяжесть.

В Отжитом Саду не сажают яблонь для яблок. Здесь яблоки не едят.

Их собирают в холстину, давят в старом прессе на нижнем гумне и цедят темный, вязкий сок — горше желчи, чернее сливы. Этот сок лекари льют в питье умирающим. Одна ложка — и человек уходит легко, без крика, будто засыпает после долгого дня в поле. За это горькое питье платят серебром. И потому Сад стоит, и потому в Саду живу я.

Меня зовут Верес. Я прививочник. Только прививаю я не побеги.

Дело такое. Приходит человек, у которого горе больше, чем он может унести. Не всякое горе — свежее, острое, еще кровящее. Такое, что не дает есть, спать, дышать; такое, от которого стоят ночью у обрыва и смотрят вниз чуть дольше, чем надо. И вот он приходит и говорит: возьми, Верес. Не могу.

И я беру.

Как — не расскажу словами, не для слов это. Но нужен нож, острый до звона; нужен вар, чтобы затянуть рану на дереве; и нужно лыко для обвязки. А еще нужна полоска моей кожи. Тонкая, с внутренней стороны руки. Ею-то и вяжут привой к подвою — иначе горе не приживется, соскользнет. Свое за чужое. Так это работает, и никак иначе.

Я надрезаю кору молодой яблоньки. Кладу туда горе человека — оно темное, тяжелое, живое, как кусок ночи, — приматываю своей полоской, замазываю варом. И ухожу.

К утру человек просыпается легкий. Он все помнит: и лицо, и голос, и как хоронил. Но не режет больше. Помнит — а не кровит. А яблонька зацветает не в срок, среди лета, белым; и к осени висят на ней черные яблоки чужой печали, из которых мы давим сок для тех, кому пора.

Вот и весь оборот. Горе одного идет умирать других — тихо. Красиво даже, если не думать про плату.

А плата вот она, на моих руках.

За сорок лет я привил столько горя, что и не считал. И каждый раз — полоска кожи. Своя, за чужое. Кожа не отрастает как прежде: на месте среза встает кора. Сперва тонкая, серая, вроде мозоли. Потом толще. Теперь у меня по локоть — дерево. Руки как две старые ветки: пальцы гнутся туго, скрипят, покрыты трещиноватой корой, и в трещинах по весне выступает что-то вроде смолы. Это называется древесная немочь. У нас ее боятся хуже мора: обратно из дерева в человека не возвращаются.

Садовники до меня уходили так же. В Саду семь старых яблонь у самого родника — семь бывших прививочников. Они доросли до конца. Ноги в землю, руки в ветви, и все, стоят, цветут по весне. Их яблоки самые черные и самые сладкие в горечи — говорят, кто их сок пьет, тот и вовсе не замечает, как переходит.

Я знал, что скоро восьмым буду. Чувствовал, как кора ползет выше локтя. Как утром все труднее разжать пальцы. Как тянет к роднику — стоять и слушать воду.

И тут пришел он.

Мальчишка. Ну, парень уже — лет семнадцать, но глаза детские, растерянные. Лют, с дальнего хутора. У них по осени прошла гнилая горячка. Всех. Мать, отца, двух сестер, деда. Он один остался — потому что был в лесу, силки ставил, а вернулся уже в пустой дом. Даже проститься не успел.

Он не плакал. Он просто стоял и держался за косяк, будто без него упадет.

— Возьми, — сказал. — Я не могу. Я к обрыву хожу. Каждую ночь. Возьми, дед, а то не дойду до весны.

Я посмотрел на него. Потом на свои руки.

Вот в чем беда. Его горе было не как у прочих. Слишком большое. Не одну полоску кожи стоило бы — все, что у меня еще остались. Такой привой меня доконает. Приму — и не дойду до дома, встану восьмой яблоней у родника прямо на ходу.

Я это знал точно. Так же точно, как знаю, где какое дерево в моем Саду.

— Садись, — сказал я. — Молока хочешь? Хлеба?

Он замотал головой. А сам голодный, видно же.

Я его накормил сперва. Так у нас положено: горе на пустой желудок не берут, дурная примета. Он ел и вдруг заплакал — тихо, в хлеб, стыдясь. Хорошо. Кто плачет, тот еще живой.

Потом мы пошли в Сад.

Я выбрал молодую яблоньку у самого родника, рядом с семью старыми. Хорошее место. Светлое. Наточил нож — левой уже не удержать, держал двумя корявыми ладонями. Надрезал кору.

— Дай руку, — сказал Люту.

Он дал. Я забрал его горе — все, до дна, черное, ледяное, огромное; оно едва уместилось в надрез. А потом стал отматывать полоски кожи. Одну. Другую. Третью. С обеих рук, с того, что еще оставалось живым. Лют смотрел и не понимал, чего это дерево у меня из рук растет прямо на глазах, ползет вверх, к плечам, за ворот.

— Дед, — сказал он тихо. — Дед, стой. Не надо. Верни мне. Верни, я сам как-нибудь.

— Поздно, — говорю. И правда поздно, привой уже прижился, вар лег, лыко держит. — Ты, парень, вот что. Придешь по осени. Сок будешь давить. Умеешь пресс крутить?

Он кивает, а сам ревет уже в голос.

— Научишься, — говорю. Ноги мои уже не идут. Держат — как корни держат. Тепло по ним поднимается, доброе, сонное. — И вот еще. Яблоки не ешь. Никогда. Сок — людям, кому пора. А яблоки не трогай. Запомнил?

— Запомнил, — шепчет.

Последнее, что помню человеком, — как он держал мою корявую ладонь, а ладонь уже не разжималась, срослась пальцами в ветвь. И родник журчал. Я его снова слышал — я давно не слышал воду, а тут вдруг ясно так, чисто.

Теперь нас восемь у родника.

Лют остался. Крутит пресс, ходит за Садом, кормит приходящих перед тем, как взять их горе, — научился и этому. Руки у него пока свои, гладкие, молодые. Пока.

Весной он приносит мне воды под корни. Стоит, молчит. А потом всегда говорит одно и то же, тихо, будто я слышу:

— Спасибо, дед. Я до весны дошел.

Я слышу. Мы, старые яблони, слышим все. Просто ответить уже нечем — только зацвести чуть раньше срока, белым, и уронить ему на плечи горсть лепестков.

Он понимает. Он смахивает их, улыбается сквозь слезы и идет крутить пресс.

Горькое дело. Но кому-то надо.

В Звонкой теснине не кричат попусту. Тут у каждого звука долгая память.

Скажешь слово у северной стены — оно вернется трижды: обежит уступы, оттолкнется от воды, полежит в трещинах и придет назад чуть охрипшим, будто устало в дороге. Свистнешь — свист проживет до вечера, тихий, потерянный, будет искать, кто его позвал. Уронишь миску — грохот покатится вниз, к Глухому низу, и утонет там насовсем.

Мы живем в горле у горы. Дома лепятся к стенам, как гнезда стрижей; лестницы деревянные, скрипучие; мостки качаются над пропастью, и если глянуть вниз — там туман, а под туманом ничего. И везде, на каждом карнизе, на каждом подоконнике — голыши. Полые камни. Круглые, серые, с дыркой сбоку, будто кто-то выел сердцевину.

В них мы держим голоса.

Меня зовут Ярина. Я эхолов — как был старик Гудим, покуда не оглох.

Работа такая. Человек умирает, а последнее его слово еще живет в теснине — мечется, отскакивает от стен, слабеет с каждым разом. День, два, много — три. Потом сорвется в Глухой низ, и все. И вот приходят к тебе родные: поймай, Ярина. Поймай, пока не ушло. Хочу еще раз услышать, как он меня звал.

И ты идешь ловить.

Это не бесплатно. Я не про монету — монету само собой берут, жить-то надо. Я про другое. Теснина торгует честно, но по-своему: за каждый пойманный голос она забирает у ловца один звук. Живой. Из тех, что вокруг тебя каждый день. И не спросит, какой тебе дорог, — берет сама, вслепую, как ребенок сует руку в мешок с орехами.

Гудим начинал с того, что перестал слышать дождь. Просто однажды пошел ливень, а старик стоит и не понимает, чего это все прячутся под навесы. Потом ушел скрип его любимой ступеньки. Потом — как звенит ложка о край кружки. Под конец он не слышал собственного имени: губы у людей шевелятся, а звука нет. Тишина. Он говорил, тишина у него не пустая — она гудит, как раковина. Оттого и Гудим.

Я поймала уже одиннадцать голосов. У меня забрали: шум реки внизу, звон колотушки ночного сторожа, кашель соседа за стеной (не жалко), детский смех на верхней площадке (жалко очень), стук дождя по крыше, треск лучины, свой собственный чих — смешно, а правда, я больше не слышу, как чихаю, — и еще кое-что по мелочи.

Одно я берегла. У меня был голыш, самый первый, еще материн. Мать умерла, когда я была совсем мелкая, и голоса ее я не помнила — но она успела напеть в камень колыбельную. Одну. Тихую, кривоватую, она вечно сбивалась на середине и смеялась над собой. Я держала этот камень у сердца, под рубахой. Ночью, когда особенно паршиво, доставала, дула в дырочку — и слушала. Мама пела. Сбивалась. Смеялась.

Одиннадцать голосов я поймала — и ни разу теснина не тронула этот звук. Я думала, повезло. Дура.

Пришла ко мне женщина. Веля, с нижних мостков, руки красные, глаза сухие — сухие хуже мокрых, знаете? У нее сын утонул. Мал, семь лет, полез за упавшим змеем к самой воде и сорвался. Достали к вечеру. А эхо его последнего крика еще жило — но уже сползало вниз, в Глухой низ, слабое, как свеча на сквозняке.

— Он маму звал, — сказала Веля. И все. Больше ничего сказать не смогла.

Я взяла веревку, крюк, пустой голыш и пошла вниз.

Глухой низ — это где эхо приходит умирать. Стены там мокрые, черные, звук в них не отскакивает, а вязнет, как муха в смоле. Идешь и слышишь их все разом — тысячи последних слов, скопом, шепотом. Имена. Прощения. Проклятья. «Не уходи». «Прости». «Холодно». Каша из чужих концов.

И где-то в этой каше — тонкий, детский: «Ма-а-ма».

Поймать эхо — это не сачком махнуть. Надо встать так, чтобы оно пошло сквозь тебя, узнать его среди прочих, окликнуть — и когда оно на миг оживет, откликнувшись, зажать дырку голыша ладонью. Как поймать бабочку в горсть, не помяв крыльев. Только бабочка орет голосом мертвого ребенка, и рука дрожит.

Я звала его. Мал. Мал, я тут. Мама тут.

И он откликнулся. Пошел на голос, слабенький, обрадованный — глупый, доверчивый, как все дети. Я накрыла камень ладонью. Тепло стукнуло в кости — теснина взяла свое, быстро, деловито, без спроса.

Я даже не поняла, что она забрала. Наверху поняла.

Отдала камень Веле. Она дула в дырочку, слушала — «мама», — и лицо у нее делалось живое, страшное, счастливое. Плакала наконец. А я стояла и радовалась, что справилась.

Потом пришла домой. Легла. Достала свой камень, материн, дунула.

Стук. Шорох. Пустой сквозняк в полом нутре.

Я дула еще. И еще. Прижимала к самому уху, будто можно ближе. Ничего. Ни песни, ни смеха. Просто камень. Просто дырка в камне.

Вот что она забрала. Не звон, не скрип, не чей-то чужой кашель. Единственный голос, который был мой.

Я сидела до утра. Не плакала — я разучилась и слышать собственные слезы, так что толку. Держала бесполезный голыш и думала про Велю, которая сейчас на нижних мостках слушает свое «мама» и не знает, что заплатила за него я.

Это честно. Теснина всегда честна. Одно слово вернулось в мир — за одно слово ушло. Просто счет ведет она, а платим мы, и никогда не тем, чем собирались.

К утру я убрала пустой камень на полку, к остальным. Пусть лежит. Может, когда-нибудь и в него кто-то напоет. Я поймаю чье-то последнее «прости» или «люблю», и снова не буду знать, что отдам.

Снизу поднялась Веля. Губы шевелятся — благодарит, наверное. Я киваю. Я ее не слышу.

Но я знаю, что она говорит. У нас в теснине это все знают наизусть.

У Радима на левом предплечье жили имена.

Синие, тонкие, вписанные под кожу той же костяной иглой, что кормила его весь век. Отец — у самого локтя. Мать — рядом. Дальше два брата, Лют и Ярец. Ниже — Милава, жена. И у запястья, последней, — Верея. Дочь.

Целая семья умещалась на одной руке. А правой рукой он эту семью и стирал.

Так уж устроена была игла. Каждый мастер-иглописец платит собой — иначе метка не держит, иначе это просто краска, узор, баловство. Хочешь, чтоб «чистая вода» отвела от человека мор? Хочешь, чтоб «верное слово» держало клятву крепче цепи? Хочешь, чтоб «тихая сталь» не дала клинку повернуться против хозяина? Изволь. Только за каждую такую метку игла заберет у тебя одно имя. Одно из тех, что дороги.

И не просто имя сотрет — сотрет человека. Из памяти, из сердца, из всего.

Радим уже не помнил отца. Ни лица, ни голоса. На руке, где было имя, осталось лишь бледное пятно, будто выцвел на солнце кусок ткани. Мать он отдал за метку купцу, который вез хлеб в голодный год через зачумленную низину, — купец доехал, полгорода не померло, а Радим наутро проснулся и не смог вспомнить, кто пел ему над колыбелью. Братьев он не помнил вовсе. Жену...

Жену он стер сам, десять зим назад. За что — тоже не помнил. Осталось только чувство, тупое и глухое: будто ходишь по дому и все время сворачиваешь к двери, которой давно нет.

Одно имя держалось. Верея.

Ее он берег. Отказывал людям, гнал их, ссылался на дрожь в пальцах, на дурной глаз, на что угодно — лишь бы не тронуть последнее. Дочь он отослал совсем крохой, к дальней родне за перевал, чтоб росла подальше от этой иглы, от этого ремесла, которое пожирает семью изнутри. Он не знал, какая она теперь. Не знал даже, жива ли. Но имя — синело. Значит, жива.

Этого хватало.

Мор пришел в Заречный острог осенью, с водой.

Река Вьюна вздулась, залила нижние дворы, а как ушла — по слободе поползла гнилая горячка. Люди валились через одного. К Радиму выстроилась очередь до самой пристани: все несли серебро, все просили «чистую воду» на запястье, на лоб, на грудь ребенку. Он ставил метки от рассвета до тьмы. Имен на своей руке у него давно почти не оставалось — и он платил чужими. Незнакомцами. Теми, кого узнал уже взрослым и не жаль было забыть. Приятель по кабаку. Старуха-соседка. Лодочник, что возил его через реку. Один за другим они исчезали из его головы, и город пустел для него дважды — от мора и от забвения.

Она пришла под вечер, когда очередь схлынула.

Молодая. Промокшая насквозь. На руках — сверток, из свертка торчало красное, сморщенное личико, и это личико уже горело жаром — Радим видел такое сотню раз за эти дни и знал, что до утра не дотянет.

— Мастер, — сказала она. — У меня нет серебра. Все отдала лекарю, а лекарь только руками развел. Люди говорят, ты можешь. «Чистой водой». Прошу.

Он взял иглу. Развел сажу с ключевой водой. Привычно.

И потянулся правой рукой к своему левому запястью — свериться, кем платить, — а там оставалось одно имя.

Одно.

Верея.

Радим замер. Больше платить было нечем. Все чужие ушли. Или он ставит эту метку — и стирает дочь, последнее, что от него живого; или откладывает иглу, и красное личико в свертке к утру остынет.

— Как тебя звать? — спросил он зачем-то. Хрипло.

Женщина подняла на него глаза. Усталые, темные — и вдруг знакомые до дрожи, хоть он и не мог сказать, откуда.

— Верея, — сказала она. — Меня Верея звать. Я не здешняя, за перевалом росла. Приехала — а тут вот что.

Он смотрел на нее долго. Минуту. Или пять. Кто считал.

Потом взял иглу.

Он ставил метку младенцу на маленькую горячую грудь — «чистая вода», тонко, синим, — и чувствовал, как последнее имя гаснет на его собственном запястье. Как расплывается, тускнеет, уходит навсегда та единственная, кого он берег весь свой век. Кто она была? Он уже не помнил. Только руке под кожей стало вдруг холодно и пусто, будто оттуда вынули кость.

— Готово, — сказал он. — К утру спадет жар. Живи.

Женщина прижала спящего ребенка к себе, заплакала, забормотала что-то благодарное. Радим ее почти не слушал. Он смотрел на свое голое предплечье — от локтя до запястья одни бледные пятна, ни единого синего слова — и никак не мог вспомнить, что там раньше было написано.

Что-то важное. Кажется.

— Как, говоришь, тебя звать? — спросил он еще раз, уже в дверях, когда она уходила в дождь.

— Верея, — обернулась она.

Имя ничего ему не сказало. Совсем ничего.

Но в пустой руке, там, где давно не было кости, вдруг заныло — тихо, долго, как ноет по осени старый, зарубцевавшийся излом.

Чужие кости тяжелее своих. Это Гнат понял мальчишкой, когда дед положил его ладони на сломанное запястье возчика и велел: тяни.

Гнат потянул. И боль возчика — горячая, живая, чужая — вошла в него, растеклась по руке до самого локтя. Кость возчика срослась под кожей на глазах, ровно, гладко. А у Гната в предплечье что-то хрустнуло тихо, будто наступили на сухую веточку. Первый его перелом. Не свой.

В Гранце ломались часто.

Камень не любит тех, кто его режет. Серый, тяжелый, он лежал в горе пластами, и мужики отбивали его клиньями да кувалдами, а потом волокли вниз по деревянным желобам к реке. То плита сорвется, то желоб треснет, то самого возчика придавит окаянной глыбой. И тогда шли к Гнату. Всегда — к Гнату.

За сорок зим он перетаскал в себя столько чужих переломов, что ходил теперь надвое согнутый. Будто кланялся всем встречным разом. Правое плечо выше левого на добрую ладонь. Пальцы гнулись не туда, куда им положено, а куда научились после десятка сросшихся вкривь суставов. Ребра — Гнат и сам сбился со счета, сколько раз в них входила чужая трещина.

Секрет был простой, хоть и невеселый. Перелом нельзя уничтожить. Его можно только перенести. Взять из чужого тела и положить в свое — а там уж размазать тонко, по старым, зажившим местам, чтоб не убило сразу. Молодой костоправ на это не способен: у молодого тело чистое, каждая новая кость кричит в полный голос. Старик берет больше. Старику есть куда прятать.

Поэтому костоправы в Гранце всегда старые. Молодыми они не доживают.

— Гнат Прокшич! — заколотили в дверь на рассвете. — Обвал на верхнем разрезе! Улита под плитой!

Он уже натягивал кожух. Руки помнили быстрее, чем просыпалась голова.

Улита.

Внучка старшого над каменотесами, тринадцати лет, тонкая как хворостина. Она носила отцу обед на разрез и оставалась смотреть, как ловко мужики раскалывают камень по невидимой жиле. Ей нравилось. Гнат видел ее третьего дня — принесла ему пирог с брусникой, «за то, что дедушку прошлой осенью на ноги поставили». Пирог был так себе. Он его съел до крошки.

Наверх поднимались молча. Тропа вилась между отвалов, под ногами хрустела каменная крошка, изо рта валил пар — утро выдалось стылое, как всегда в конце листопада.

Плита лежала на девчонке косо.

Мужики уже подвели под нее бревна-рычаги, но не поднимали — боялись. Поднимешь неловко, и то, что еще держится, отпустит совсем. Улита не кричала. Плохой знак. Кто кричит — тот еще спорит со смертью; кто затих — тот уже слушает.

Гнат опустился на колени в мокрую крошку. Тронул. Закрыл глаза и — как учили, как сам сорок лет учил других, которых не осталось, — потянулся руками не к коже, а под нее.

И отдернул ладони.

Там была не трещина. Не перелом, какие он таскал сотнями. Там была каша. Обе ноги, таз, ребра слева вошли в легкое, и что-то еще, глубоко, у самого хребта. Такое не размажешь. Такое не спрячешь по старым местам — старых мест у него больше нет. Он и сам-то держался последние годы на честном слове да упрямстве.

Взять это в себя — значит лечь тут же, рядом с плитой. Насовсем.

— Ну что? — сипло спросил старшой. Отец Улитиного отца. Дед. У него тряслась нижняя губа, и он ее прикусывал, чтоб не тряслась. — Гнат. Ну что?

Что.

Гнат сидел на коленях и смотрел на девчонкино лицо. Серое, спокойное, будто она уже наполовину ушла — туда, где не болит. Глаза приоткрыты. Живая пока. Ненадолго.

Он вдруг вспомнил дурацкий этот пирог с брусникой. И как она стояла в дверях, переминаясь: «Невкусно, да? Я маму спросить забыла, сколько муки».

Сколько муки. Кто ж такое спрашивает.

— Отойдите, — сказал Гнат. — Все отойдите. И бревна уберите. Не понадобятся.

Мужики попятились. Они знали, как это бывает, когда костоправ говорит таким голосом. Один раз в жизни каждый костоправ говорит так.

Он положил ладони. Обе. Всей тяжестью себя.

И потянул.

Оно пошло в него медленно, как густой холод по жилам, — сначала ноги, чужие, раздробленные, стали его ногами, и он услышал, как они ломаются в нем, все разом, длинно, без единого пробела; потом таз развернуло не туда, и он ткнулся лицом в каменную крошку, но рук не отнял; потом ребро вошло куда не надо, и воздух кончился. Просто кончился. Как вода в разбитом жбане.

Улита вздохнула. Глубоко, чисто. Открыла глаза.

— Дедушка? — сказала она кому-то. Не Гнату.

А Гнат лежал щекой в мокрой крошке и думал, что чужие кости все-таки тяжелее своих. Всегда были тяжелее. Дед не соврал в то первое утро — только не сказал, до чего.

Последнее, что он успел, — это удивиться, до чего же легко ему вдруг стало. Ни одна старая трещина больше не ныла. Совсем.

Впервые за сорок зим.

Зеркальщик — это тот, кто торгует лицами. И свое продает первым.

Так меня учил старик Вандер, покуда сам еще мог смотреться в стекло. К концу-то не мог: подойдет к готовому зеркалу, а там пустая мастерская — балки, пыль, окно. А его самого нет. Отдал всего, до последнего отблеска.

Я поклялся, что до такого не дойду. Дурак, конечно, был. Молодой.

Объясню, как оно устроено, а то непонятно.

Обычное зеркало всякий стекольщик отольет. Ровное стекло, оловянная амальгама с изнанки — гляди себе, любуйся. Такое врет: показывает, каким ты хочешь себя видеть. Пудра, улыбка, приосанился — и хорош.

А бывает правдивое. Оно показывает, каков ты есть. И тут уже не стекольщик нужен, а зеркальщик. Разница вот в чем: правдивое серебрят не оловом, а собственным отражением мастера. По капле. Дышишь на изнанку стекла, смотришься в нее — и оставляешь там часть себя, свой отблеск. Стекло его выпивает и взамен научается видеть насквозь.

Платишь, стало быть, собой. Своим лицом в зеркалах.

Я к тридцати годам поистратился уже прилично. В цирюльне брился на ощупь — в чужих зеркалах меня показывало смутно, как через воду. Своих не держал. Незачем.

В ту зиму — снег валил стеной, город Вышеград завалило по вторые этажи — ко мне в мастерскую поднялся человек в господской ливрее. Отряхнул снег с плеч, огляделся брезгливо. У нас, у ремесленников, всегда так: войдут, поморщатся, а потом кланяться придется им же.

— Мастер Гилас? — Не дожидаясь ответа: — Молодому владетелю нужно правдивое зеркало. Для невесты. К свадьбе.

— Свадебное — это к стекольщику, — сказал я. — Красивое отолью, с цветочками.

— Правдивое, — повторил он. И положил на стол кошель, тяжелый так, что доска крякнула. — Владетель хочет знать, кого берет в дом.

Вот оно что.

В Вышеграде тогда шептались. Старый владетель помер по осени внезапно — крепкий был мужик, а слег за три дня и почернел. Говорили: гриб не тот съел. Говорили: и не гриб вовсе. Молодой наследник, парнишка совсем, теперь женился на дочке соседнего дома — не то по любви, не то потому, что так сложили за него взрослые. А в доме, где отец чернеет за три дня, поневоле начнешь глядеть на каждого. И на невесту тоже.

Правдивое зеркало не соврет. Поставишь перед ним человека — покажет его нутро. Не мысли, нет, до мыслей и мне не добраться. А склад. Кто перед тобой — добрый, злой, пустой, гнилой. Влюбленная девка или гадюка с приданым.

— Дорого, — сказал я. — И не деньгами.

— В кошеле хватит.

— Не деньгами, — повторил я и не стал объяснять. Не поймет.

Серебрить такое большое зеркало — в полный рост, как заказали, — это не капля. Это половина того, что у меня еще оставалось. Может, и больше. Вандер к концу не помнил своего лица; я к тому дню помнил, но смутно, будто чужого дальнего родственника.

Отказаться? Мог. Но парнишку было жалко. Сирота при живой родне, в доме, где стены шепчут. И еще — врать не буду — гордыня. Я, Гилас, отолью зеркало, какого Вандер не осилил бы. Последнее и лучшее.

Работал я семь ночей.

Стекло вывел сам — ровное, без единой волны, дул до кровавых мозолей. А потом ночами дышал на изнанку и смотрелся. В темноте, при одной свечке. Дышишь, глядишь — и отдаешь. Стекло выпивает отблеск жадно, как соль воду.

К седьмой ночи я перестал себя видеть вовсе.

Подошел к готовому зеркалу — проверить, как учили, глянуть на свое. И там — мастерская. Балки. Свеча. Пустой табурет, где я сижу. А меня нет. Совсем. Как Вандер под конец.

Сел я на этот невидимый табурет и долго так сидел. Свеча оплывала. За окном мело.

Ничего, думаю. Лицо — дело наживное... да нет, вру. Не наживное. Ушло — так ушло. Но зеркало вышло — чудо. Чистое, глубокое, честное до жути. Стоило.

Привезли невесту тайком, до свадьбы, ночью — санями, в мехах, одну кутанную фигурку под охраной. Молодой владетель ждал в моей же мастерской, бледный, руки за спиной держал, чтоб не тряслись. Совсем мальчишка. И тот, в ливрее, при нем — стряпчий, домоправитель, серый весь, гладкий.

Сняли с невесты меха.

Девочка. Годов пятнадцати. Глаза — как у той рыбы, что уже в сети бьется и понимает, что все. Поставили ее перед зеркалом.

И зеркало показало.

Страх. Голый, детский страх. Тоска по дому. И — сквозь все это — свет. Ровный, теплый. Ни капли гнили. Девчонка чистая, как первый снег на дворе. Просто до смерти напуганная тем, что ее везут в дом, где отец жениха почернел за три дня.

Владетель выдохнул. Плечи опустил. Шагнул было к ней — руку протянуть.

А я смотрел не на невесту.

Я смотрел на стряпчего. Который стоял чуть сбоку. И тоже, по случайности, попал в раму — краешком, плечом, лицом.

Вот его-то зеркало и показало по-настоящему. Мельком, но я успел. Пятнадцать зим по этому ремеслу — я нутро вижу быстрее, чем ты «мама» скажешь.

Чернота. Не злоба даже — хуже. Терпеливая, расчетливая пустота человека, который уже сделал одно дело и спокойно готовит второе. Старый владетель почернел за три дня. Молодой — женится, обзаведется ребенком, и однажды тоже почернеет, а серый гладкий человек так и останется при доме, при казне, при малолетнем сироте-наследнике.

Зеркало не врет. В том-то и беда.

— Ну? — обернулся ко мне владетель, уже улыбаясь, уже влюбленный в свою напуганную девочку. — Что скажешь, мастер? Чиста ли?

И тут я понял цену по-настоящему. Не ту, что отдал лицом. А эту.

Скажу про невесту — обрадую. Смолчу про стряпчего — предам. Скажу про стряпчего вслух, при нем же, — так серый и меня, и мальчишку положит еще до весны, тихо, по-домашнему.

Я подошел к зеркалу. Провел рукой по холодному стеклу — там, где не отражалось меня.

— Невеста чиста, владетель, — сказал я громко. — Веди к венцу без страха.

Он просиял.

А потом я обернулся к стряпчему и добавил — тихо, буднично, будто про погоду:

— А вам, любезный, я бы посоветовал глянуть в него самому. Наедине. Правдивое зеркало — оно ведь и лечит иных. Кто вовремя увидит, каким стал, тот, бывает, успевает свернуть. Пока не почернел.

Серый человек посмотрел на меня.

Долго посмотрел. И я — впервые за много дней — пожалел, что у меня не осталось лица. Потому что свое, живое, я бы сейчас не удержал. А пустого места не прочтешь. Не поймешь, что за ним.

Он понял, что я понял. И что доказать я ничего не могу — мало ли что зеркальщику примерещилось.

Зеркало увезли утром. В господский дом, в опочивальню молодой четы. Кошель мне оставили — тяжелый, доска крякнула, помните.

Я им так и не воспользовался. Лежит.

А зеркало теперь висит там, в доме, где стены шепчут. И каждое утро молодой владетель видит в нем себя настоящего. И жену. И всякого, кто войдет.

Всякого. Понимаете?

Серый человек тоже мимо него ходит. Каждый божий день. И видит.

Иногда думаю: свернул ли он? Или так и чернеет изнутри, глядясь по утрам в мое последнее чудо?

Не знаю. Мне не докладывают. Я зеркальщик — свое дело сделал, отдал последнее лицо и последнюю тайну.

В чужие зеркала я теперь и не заглядываю. Незачем. Там пусто.

Зато сплю спокойно. Оказалось — совести отражение не нужно.

У нас на Соляном мысу говорят: человек уходит дважды. Первый раз — когда сердце встанет. Второй — когда выветрится его запах из дома. И вот второй, если по-честному, страшнее.

Я ловлю запахи. Ремесло называется мудрено — «духодел», а по-простому нюхач. Пока запах не выветрился, я снимаю его с подушки, с воротника, с гребня — и запираю в восковой ладанке. Работа тихая, вонючая и невеселая. Но кто-то же должен.

Мастерская у меня под самой кровлей, где тянет сквозняком. Так надо: запах — тварь пугливая, застоя не терпит. По стенам — полки, на полках — сотни ладанок, залитых бурым воском, и на каждой процарапано имя. Дедов чай. Свадебный подол Гликерии. Первое молоко теленка (это уже блажь, за такое серебром платят купцы, у которых денег больше, чем нюха).

В то утро пришла девочка.

Стояла на пороге, мяла в кулаке медяки — три, я по звону сосчитал, — и смотрела так, будто я мог вернуть ей мертвых. У них у всех этот взгляд. Я его за пятнадцать зим наизусть выучил.

— Мамка, — сказала она. И все. Больше сначала ничего.

Потом уже, за остывшим взваром, вытянул из нее по капле. Мать померла на исходе месяца снегогона. Отец — рыбак, ушел в море и не то чтобы вернулся; такое у нас случается чаще, чем хотелось бы. Осталась Милуша одна с бабкой, а бабка — глухая, полуслепая и на запахи не годится вовсе. Вот девочка и надумала.

— Мамкин запах уходит, — сказала она, и подбородок у нее задрожал, но она не заплакала; сжала зубы, как взрослая. — Я в ее платок дышу-дышу, а его все меньше. Скоро совсем не будет. И я ее забуду.

— Не забудешь, — соврал я.

Забудешь. Лицо уйдет первым, голос вторым, а запах — он держится дольше всего, он последняя ниточка. Оборвется — и человек уходит во второй раз, насовсем.

Я взял платок.

Старый, застиранный до серости, с вышитыми по краю васильками — кривыми, торопливыми, чья-то небогатая рука вышивала между делом. Поднес к лицу. Закрыл глаза.

И почти ничего.

Вот в чем беда была. Запах почти выдохся — остался призрак призрака. Теплое молоко, дымок от печи, чуть-чуть — пота, чуть-чуть — той травы, что у нас кладут от моли. И все это тоненько-тоненько, на самом донышке. Еще неделя, и не осталось бы вовсе.

Снять такое можно. Но за это надо платить.

Вот чего они не знают, эти, с медяками в кулаке. Думают, нюхач — он как рыбак: закинул, вытащил, продал. А цена у моего ремесла другая, и плачу ее всегда я сам.

Объясню, как деду когда-то объяснили мне.

Запах нельзя просто взять. Его надо чем-то приманить, как рыбу — наживкой. И наживка одна: свой собственный запах, свой, из памяти. Чтобы снять с платка мамкино молоко и дым, я должен отдать что-то равное. Из своего. Навсегда.

В первый год я отдал запах сена — того, на котором целовался с Ярой по молодости. Теперь сено для меня пахнет пылью, и Яры я почти не помню. На третий — запах отцовой махорки. На седьмой — как пахнет дождь по первой пыли, знаете, этот, от которого в груди что-то разжимается? Вот его. Больше у меня дождь ничем не пахнет.

Я выменял себя на чужие ладанки. По кусочку. И в тот день у меня оставалось немного.

Думал долго. Милуша сидела на лавке, качала босыми ногами и ждала. За окном орали чайки — им-то что, у них короткая память, они и утром вчерашней рыбы не помнят.

Был у меня один запах. Берег его.

Хлеб. Не всякий — а тот, что пекла моя собственная мать, давно, когда я был вот как эта Милуша. Она надрезала верх крест-накрест, и корка на срезе делалась стеклянной, звонкой; отломишь — и пар, и тепло, и что-то еще, чему названия нет, кроме одного слова — «дома». Я этот запах носил в себе сорок лет. Ни разу не тратил. Оставлял на самый черный день, для себя.

Черный день, выходит, настал. Только не мой.

— Слушай меня, — сказал я девочке. — Сейчас будет тихо. Ты сиди и не дыши шумно.

Я разложил инструмент. Восковую ладанку — новую, чистую. Костяную иглу. Полотняный лоскут, тонкий, как крыло. И платок с васильками — в самую середину стола, на просвет от окна.

Потом закрыл глаза и вспомнил хлеб.

Вспомнил так, что аж заныло. Крест на корке. Пар. Мать вытирает руки о передник, и мука на переднике, и ее ладонь на моей макушке. Я держал этот запах, сколько мог, — и отпустил. Выдохнул в платок, в чужой васильковый платок, отдал наживку.

И они встретились. Мой хлеб и ее молоко. Сцепились, как две руки.

Тогда я и снял. Быстро, пока держится: провел иглой, повел лоскутом, свернул, залил воском. Все. В ладанке теперь спала Милушина мать — теплое молоко, печной дым, трава от моли и капелька чужого хлеба, которого девочка никогда не различит, а я больше никогда не почую.

Потому что хлеба у меня не стало.

Я понял это сразу — по пустоте. Попробовал вспомнить, как пахла материна выпечка, и наткнулся на стену. Есть слово «хлеб». Есть картинка — крест на корке. А запаха нет. Комната, где он жил во мне сорок лет, стоит теперь голая.

Вышло не так, как я думал. Хуже.

Я отдал наживку — а зацепило разом все, что рядом лежало. Так иногда бывает, дед предупреждал, да я не верил. Вместе с хлебом ушел и запах моря.

Соль, йод, гниющие водоросли, смола на лодках, ветер с той стороны, где вода без края. Я живу на мысу шестьдесят лет. Море — это первое, что я нюхал, едва родился, и, думал, будет последним. А теперь дышу — и ничего. Воздух как вода. Пресный.

Милуша прижала ладанку к груди обеими руками. Открыла крышечку — на секундочку, ей же не терпелось, — и лицо у нее сделалось. Знаете, какое. Будто мать на порог вошла.

— Она, — прошептала. — Это она.

— Она, — согласился я.

— А сколько с меня? — И протянула кулак с медяками, разжала: три позеленевшие монетки, липкие от пота.

Я посмотрел на них. Потом в окно — туда, где серое пресное ничто шевелилось у берега, и рыбаки тащили сеть, и пахло, должно быть, солью и смолой, всем тем, чего я больше не услышу до самой смерти.

— Один медяк, — сказал. — За воск.

Остальные два она положила на подоконник, будто не веря. И убежала — босая, вниз по деревянной лестнице, топоча так, что вся мастерская загудела. Ладанку прижимала к себе, как птенца.

Я сел у окна.

Море шумело. Я его видел. Я слышал его — прибой, чаек, скрип уключин. Все, кроме одного. Оно теперь для меня немое. Красивое, серое, чужое.

Думаю иногда: а кто выловит мой запах, когда я уйду в первый раз? Кто снимет его с подушки, пока не выдохся? Некому. Нюхач у нас на мысу один.

Значит, уйду сразу дважды. Ну и ладно.

Зато где-то в теплой избе девочка открывает восковую крышечку — на секундочку, не чаще, я ей строго-настрого, — и к ней входит мать. Теплое молоко, печной дым, трава от моли. И крошечка хлеба, которого она не различит.

Пусть. Мне уже не нужно. А ей — на всю жизнь.