Фэнтези

Туман над Гнилой Топью поднимался каждое утро — будто внизу, под черной водой, кто-то кипятил молоко и вечно про него забывал. Густой. Теплый. Он лип к сваям, на которых стояла деревня, оседал на перилах каплями, и мальчишки слизывали их языком, хоть матери и божились, что от этого во рту заводится болотная плесень.

Марта пряла туман.

Не шерсть, не лен — простое волокно любая девка в Топи умела сучить к десяти годам. А туман — иное дело. Бабка усадила Марту за прялку в семь, вложила ей в пальцы первую прядь, холодную, как лягушачье брюхо, и сказала: тяни ровно и не думай о цвете. О цвете думать нельзя.

Марта не поняла.

Потом поняла.

Нить из тумана чинит сломанное. Не как рыбий клей, не как березовый гвоздь — глубже. Треснувший горшок, перебитую кость, порванную сеть, слово, которое взяли назад, — все, что было целым, а стало нет. Обмотаешь седой нитью, шепнешь на выдохе, и вещь припоминает, какой была до беды. За этим шли из-за трех болот, из сухих деревень, где земля не качается под ногой. Несли хлеб, соль, изредка серебро. Чаще просто кланялись в пояс — и уходили с починенным.

Платила за все Марта. Не они — она.

Каждый моток забирал краску. Не из вещи. Из мира — вернее, из ее глаз. В двенадцать пропало красное: закат сделался пепельным, клюква в лукошке легла мелкими серыми камушками, кровь из порезанного пальца текла как вода из-под точила. В шестнадцать ушла синь. За ней желтое. Зеленое держалось дольше всех — цеплялось, будто знало, что оно последнее.

К двадцати шести у Марты остался один-единственный цвет на всем сером свете. Зеленый. И тот жил в одном только месте: в глазах Тихона.

Тихон перевозил людей через дальнюю протоку, где топь глубже человеческого роста и жерди не достают дна. Ходил к Марте с самого детства — то весло треснет, то уключина, то отцовский компас, что показывал не на север, а на дом. Она чинила. Он смотрел, как ложится нить, и молол всякую ерунду: про рыбу, про соседей, про то, что в сухих деревнях девки заплетают косы иначе. Марта слушала голос и глядела в зеленое. Больше зеленого нигде не осталось.

В то утро он пришел раньше тумана.

Это она запомнила накрепко: сваи еще черные, вода еще видна, а он уже стоит на мостках и мнет в кулаке шапку.

— Марта. Мне бы... — Он раскрыл ладонь.

На ладони лежало кольцо. Разломленное надвое — не разрезанное, а именно сломанное, с зазубриной посередке, будто его гнули, пока не хрустнуло. Серебро. Она видела его серым, но знала — серебро.

— Свадебное, — сказал Тихон. И глаз не поднял. — Бабкино. Аленка... ну. С сухого края. По осени.

Тишина.

Марта держала холодные половинки и понимала простую вещь, до которой прежде не додумывалась, потому что не хотела. Чтобы срастить кольцо, нужен моток. Тонкий, всего в один оборот. А цвет у нее остался один.

Она посмотрела в его глаза — в последнее зеленое на земле — и посчитала. Один моток. Одна нить. Один оборот.

— Сядь, — сказала она. — Долго.

Он сел.

Она пряла медленно, как никогда. Тянула прядь из утреннего тумана — тот как раз пополз по протоке, — сучила тонко-тонко, чтоб хватило ровно на кольцо и ни на волос больше. Тихон говорил. Про Аленку, про то, что она поет за прялкой, про дом, который срубит по весне на сухом берегу. Марта кивала. Смотрела в зеленое жадно — так пьют перед долгой дорогой без колодцев.

Кольцо она обмотала в один оборот. Шепнула. Серебро дрогнуло, зазубрина затянулась, две половины вспомнили, что были одним, — и стали.

И зеленое погасло.

Не сразу. Сперва выцвело до цвета старой ряски, потом до цвета золы, потом просто до серого — такого же, как топь, как сваи, как все вокруг. Тихон еще говорил, и глаза его двигались, живые, но Марта их больше не различала среди прочей серости мира.

— ...спасибо тебе, — донеслось до нее откуда-то. — Ей-богу, не знаю, что бы без тебя.

— Носи на здоровье, — сказала Марта. Голос не дрогнул. Этому ее тоже бабка научила — держать голос ровно, как нить.

Он ушел. Мостки скрипнули, весло плеснуло, туман сомкнулся за лодкой, как вода над брошенным камнем.

Марта осталась сидеть у прялки.

Мир был ровно-серый — от воды до неба, без единой зацепки, без единого пятна, за которое мог бы схватиться глаз. Она сидела и слушала, как капает с перил. Кап. Кап. И думала, что бабка все-таки не все ей объяснила про цену. Про то, что последний цвет — он не красный, не желтый и даже не зеленый.

Последний цвет — это тот, ради которого не жалко всех остальных.

За окном поднимался туман. Теплый. Густой. Готовый к тому, чтоб его пряли.

Реже всего к Решке приходили за радостью.

Домишко ее стоял на отшибе, там, где галька устает быть галькой и становится песком, а песок — серой кашей, которую и берегом назвать совестно. Пахло рыбой. Всегда. И зимой, когда все вокруг сковывало льдом до звона, запах никуда не девался — врос в стены, как соль врастает в дерево.

Решка штопала имена.

Ремесло тихое. Им не хвалятся.

Вот как это устроено — если вы, конечно, из тех краев, где еще помнят. В день, когда ребенок делает первый вдох, повитуха вышивает его имя на клочке холста. Крестиком, суровой ниткой. Холст держат в сундуке, в тряпице, и покуда нитка цела — человека помнят. Умрет он — а имя живет, и внуки знают, чьи у них скулы да упрямство.

Но нитка ветшает.

Особенно если имя не произносят. Слово — оно как масло для нитки; молчание же сушит. И тогда холст начинает сыпаться, буква за буквой, и человек... не то чтобы исчезает. Хуже. Про него просто перестают вспоминать. Был сын — и нет, и мать однажды ловит себя на том, что не может сказать, как его звали. И плачет не от горя даже, а от стыда.

Такие холсты и приносили Решке.

Пришел Одрик под вечер, когда солнце уже завалилось за мыс и вода сделалась цвета старого олова. Рыбак. Руки — как коряги, лицо задубленное ветром. Держал перед собой тряпицу так, будто нес живого птенца.

— Сможешь? — только и сказал.

Решка развернула холст на столе, у лампы. Имя — «Виль» — расползлось почти до нитки. Первая буква держалась на честном слове, две последние осыпались вовсе; торчали лишь ворсинки да дырки, сквозь которые виднелась столешница.

— Сын, — сказала она. Не спросила.

— Утоп по осени. Сети снимал в шторм, его и... — Одрик махнул рукой в сторону моря, будто оно тут стояло и слушало. — А теперь и не говорит никто. Соседи кивают, а глаза пустые. Жена вчера спросила, кого я поминаю. Жена! Она ж его девять месяцев под сердцем...

Он замолчал. За него договорила тишина — гулкая, соленая, из тех, что стоит в доме, где недавно кричали.

Решка знала цену. Как не знать.

За каждую заштопанную нитку она платила своим. Не деньгами — их-то и брала, но это так, на хлеб. Настоящая плата шла изнутри. Штопаешь чужую память — отдаешь свою. Клочок за клочок. Она уже не помнила, как звали ее первую собаку. Не помнила вкус материнских пирогов — знала, что пекла, что были с брусникой, но вкус... вкус ушел на какого-то мальчишку из Долгой Косы, лет двадцать назад.

— Дорого, — сказала она. — Не тебе. Мне.

— Я заплачу сколько...

— Не деньгами, дурень. — Она усмехнулась, но зла в усмешке не было; была усталость. — Ладно. Садись вон, не маячь.

Она достала иглу. Костяную, гладкую от рук — своих, и бабкиных, и прабабкиных, поди. Нитку ссучила из своих же волос, седых, с тремя черными — последними. Так положено: чужое имя чужой ниткой не удержишь.

Первый крестик.

И — как всегда — что-то вынулось из нее. Мягко, без боли. Она поняла только, что мгновение назад помнила лицо своей матери, а теперь на месте лица — свет из окна и передник в горошек, и все. Черты смыло. Осталась любовь без лица, что, может, и не худший обмен, но Решка сжала зубы.

Второй крестик. Третий.

Буквы возвращались. «В». «И». Игла ходила ровно, дырки затягивались, ворс ложился к ворсу. За окном плескало. Кот — тощий, приблудный, живший у нее из милости и наглости — вспрыгнул на подоконник и смотрел желтыми глазами, как она отдает себя по нитке.

На букве «Л» она запнулась.

Потому что вспомнила — за миг до того, как забыть, — свою свадьбу. Мужа, давно ушедшего в море и не вернувшегося. Как он смеялся, запрокинув голову. И вот это уже почти вынулось, потянулось из нее на последний крестик, и Решка... остановила иглу.

Рука дрожала.

— Что? — привстал Одрик. — Что там?

— Ничего. — Она выдохнула. Отдала. Пусть. Он смеялся когда-то, и хватит с нее того, что она знает: смеялся. — Готово.

Холст лежал целый. «Виль» — ровными крестиками, суровая нитка, седая с чернью. Одрик тронул его пальцем, огромным, заскорузлым, и вдруг сел прямо на пол, у стола, и заплакал — тихо, без стыда уже.

— Виль, — сказал он. — Виль, Виль, сынок.

Слово ложилось на нитку, как масло. Держало.

Решка отвернулась к окну. Кот глянул на нее — и, клянусь, во взгляде его было что-то похожее на счет: сколько еще в ней осталось, чтобы отдавать.

— Иди, — сказала она рыбаку. — И говори про него. Каждый день говори. Хоть жене, хоть морю. Не то опять принесешь, а у меня, может, уже и платить будет нечем.

Одрик ушел в темноту, прижимая холст к груди.

А Решка села у лампы. Попыталась вспомнить лицо матери.

Свет из окна. Передник в горошек.

И — ничего.

Долго она сидела так. Потом погладила кота, который не помнил ни одного имени и оттого был, пожалуй, счастливее всех в этом соленом краю.

Утром она снова откроет ставни. Кто-нибудь да придет.

За радостью — реже всего.

Ветер в степи не дует. Он пасется.

Кто этого не знает, тот и гибнет первым — идет напролом, а ветер поднимает его, как коршун суслика, и роняет уже за три холма, переломанного. Ветра надо кликать. По имени. Тогда идут за тобой послушно, трутся боками о повозки, играют в гривах у лошадей.

Меня зовут Таир. Я погонщик.

Ремесло у нас редкое, отцовское. Дед гнал, отец гнал, теперь я. Караван без погонщика через Голодную степь не пройдет — сожрут суховеи, засыплют солью, разотрут в порошок и развеют. А со мной — пройдет. Я иду впереди верблюжьей вереницы, свищу в костяной манок, и ветра сходятся. Прохладный Синий с северных озер. Ленивый Пыльник, что любит валяться в лощинах. Молодой Свистун, дурной, как стригунок, — этого держу на коротком.

Каждому ветру нужно имя, чтоб слушался. А имя — это слово. И слово я беру у себя.

Вот цена. Приручишь ветер — отдашь ему слово из своей речи, навсегда. Скажешь его в манок, ветер проглотит — и ты больше это слово не выговоришь. Оно есть в голове, ты его помнишь, тянешься к нему языком — а на губах пусто, будто дырка на месте выпавшего зуба.

За тридцать лет я раздал полтабуна слов.

Отдал «мягко» — приручая Синего. Отдал «завтра» — за Пыльника. Отдал «мама» одним дурным летом, когда солевые бури шли стеной, и я вязал ветер за ветром, лишь бы люди дошли живыми. Мать тогда еще была жива. Я приехал, хотел позвать ее — и не смог. Стоял у порога юрты и мычал, как немой. Она поняла. Погонщицкие матери все понимают. Обняла и сказала: «Зови меня как хочешь, сынок». Но «сынок» я уже тоже отдал — годом раньше, за Свистуна.

Так и живешь. С каждым годом все тише. Погонщики к старости почти не говорят — сидят у огня, смотрят в степь и молчат, потому что слов на язык не осталось. Их уважают. Их боятся. К ним не подходят с пустой болтовней.

В то лето я вел малый караван — восемь верблюдов, соль и медные котлы на обмен, да с ними шла Айла.

Дочь караванщика. Быстрая, языкастая, смеялась так, что даже Свистун затихал послушать. Она не боялась молчаливого погонщика. Наоборот — трещала за двоих, будто нарочно, чтоб заполнить пустоту, что от меня шла. «Ты, Таир, как колодец, — говорила. — Кинешь слово, а эха нет. Ну ничего. Я поговорю, ты покиваешь».

Я кивал. И берег те немногие слова, что еще держались на языке, чтоб иногда сказать ей. «Хорошо». «Идем». «Пей». Немного. Но она радовалась каждому, как ребенок медяку.

На шестой день с солончаков поднялся Бурый.

Я его сразу узнал — по цвету неба, по тому, как заскулили собаки и легли верблюды. Бурого не приручал никто. Он не ветер даже — вся степь, вставшая на дыбы. Он глотает караваны целиком, вместе с погонщиками. Про него у нас поют, но негромко.

— Ложись! — крикнул я. Это слово я держал для беды, не тратил. — Всех вниз, за верблюдов, головой в песок!

Айла не легла. Стояла, смотрела, как на нас идет бурая стена в полнеба, и лицо у нее было — не страх, а как у меня когда-то в детстве, когда впервые увидел море ветра. Восторг и смерть в одном.

Я поднес манок к губам.

Бурого нельзя прогнать. Его можно только приручить — впервые за всю память степи. А чтоб приручить такого, ему нужно имя под стать. Не «Пыльник», не «Свистун». Большое слово. Самое большое, что у тебя есть.

Я перебрал в уме, что осталось. Скудно. «Идем». «Пей». «Ложись». «Хорошо».

И еще одно. Одно я прятал на самом дне тридцать лет, ни разу не сказал вслух, боялся истратить попусту. То, ради чего вообще-то и слова нужны.

Бурый навис. Соль хлестнула по лицу. Айла — вот же дура, храбрая дура — шагнула ко мне, а не от бури, и что-то кричала, но ветер рвал крик в клочья. Я разобрал по губам только: «...живой?»

Я вдохнул всю степь.

И сказал в манок то самое слово. Последнее большое. То, что берег для себя, для одной-единственной ночи, которой, видно, теперь не будет.

«Люблю».

Бурый вздрогнул. Стена качнулась. И — пошел за мной. Огромный, тяжелый, злой, но пошел, обтекая караван, задирая песок кольцом вокруг нас, будто пес, наконец признавший хозяина. Я вел его прочь, к пустым солончакам, где он никого не заденет, и свистел, свистел, пока не осип.

Когда все стихло, Айла нашла меня на гребне холма. Живого. Верблюды целы, люди целы, соль цела.

— Ты его увел, — сказала она, и глаза у нее блестели. — Никто не мог, а ты увел. Таир, я думала... — Она осеклась, набрала воздуха, вся зарделась и выпалила, как в омут прыгнула: — Я тебя люблю. Вот. Сказала. А ты? Скажи, если тоже. Скажи, мне надо услышать.

Я открыл рот.

Я помнил это слово. Все еще помнил — в голове оно было, целое, теплое. Я потянулся к нему языком.

Пусто. Дырка на месте выпавшего зуба.

Айла ждала. Ветер утих совсем — даже Свистун притаился, слушал.

Я взял ее лицо в обе ладони, в мозолистые, в соляной корке. И покивал. Сильно, отчаянно. И сказал единственное большое, что еще оставалось, хоть оно было и не про то, но лучшего у меня уже не имелось на всем языке.

— Идем, — сказал я. — Идем. Идем.

Она поняла.

Погонщицкие женщины все понимают.

Тростник, из которого плетут клятвы, растет в одной-единственной заводи — там, где река Веретенка поворачивает к морю и на миг задумывается, стоит ли вообще туда идти.

Меня зовут Мира. Я плетельщица.

Ремесло простое на вид. Двое приходят, говорят, о чем хотят сговориться, — и я вплетаю их слова в мокрый шнур. Дальше шнур помнит сам. Пока обе стороны держат уговор, он лежит мягкий, теплый, как кошачий хвост. Нарушит один — затягивается. Не на шее, это бабьи сказки. На памяти. Клятвопреступник забывает лицо того, кому солгал, и доживает свой век пустой, будто в его доме кто-то заколотил одно окно, и теперь в комнате всегда чуть темнее, чем должно.

Такова цена для них.

У меня своя.

В нашей деревне не говорят «здравствуй». Говорят: «Долгих нитей тебе». И отвечают: «И тебе не рваться». Дети боятся заводи — их пугают, что если сунуть туда палец, тростник обмотает и заберет первое слово, которое ты когда-то сказал. Вранье, конечно. Тростник берет не первое слово. Он берет мои.

Каждый шнур, что я плету, стоит мне одного воспоминания. Не чужого — своего. Своего собственного, вырванного с корнем, будто и не росло.

Я поняла это не сразу. В молодости думала — просто память дырявая, у всех к старости так. Сплела свахе Оляне шнур на ее дочку — забыла, как звали мою мать. Сплела рыбакам уговор о дележе улова — потерял вкус первой в жизни ухи, той, что варил отец на камнях. Сначала уходило мелкое. Потом покрупнее. Годы. Лица. Целые зимы, которых будто и не было.

Я не жалуюсь. Кто-то же должен держать деревню в нитях. Без клятв люди грызутся, как собаки над костью.

В то утро туман сошел с реки рано, и заводь дымилась. Я срезала семь стеблей — на семь не соглашаюсь, дурная примета, срезаю всегда четное или девять, — и тут по мосткам заскрипели чужие шаги.

Старик.

Высокий когда-то, теперь сложенный пополам, как удочка в чехле. Руки — сплошь узлы, каких не наплетет ни одна плетельщица. Рыбацкие руки. От него пахло смолой и той горькой травой, что кладут в сети от гнили.

— Ты Мира? — спросил он. Голос сиплый, будто им давно не пользовались по назначению.

— Я. Долгих нитей.

Он не ответил, как положено. Просто смотрел. Долго. И в этом взгляде было что-то — не скажу «знакомое», у меня для «знакомого» половины памяти не хватает. Скорее так смотрят на дом, который сгорел, а ты все равно приходишь на пепелище и стоишь.

— Мне нужно расплести клятву, — сказал он.

Я засмеялась. Тихо, чтоб не обидеть.

— Клятвы не расплетаются, отец. На то они и клятвы. Можно только нарушить — но тогда сам знаешь, чем платят.

— Знаю, — он полез за пазуху. — Эту расплетут.

И достал шнур.

Старый. Выгоревший до цвета кости. Плетение — три пряди в косой набор, с узелком-обманкой на конце, которого нынче никто не вяжет. Так плели только у нас в заводи. Так плела... так плету я. Мой узел. Ни у кого больше нет такого. Я его придумала девчонкой, чтоб отличать свою работу от чужой.

В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Откуда это у тебя?

— Ты сама и вязала. — Он положил шнур мне на ладонь, и тот лег мягко. Теплый. Значит, уговор еще держат. Оба. — Сорок один год назад. На той стороне реки, под старой ивой, которой уж нет.

Я держала свой шнур и не помнила ни ивы, ни реки той стороны, ни его.

— Что мы обещали? — Голос у меня сел.

Старик отвернулся к воде. Плечи его ходили — не пойму, смеялся он или наоборот.

— Ты обещала прийти. А я обещал ждать. Каждый год, в ночь, когда река задумывается, — приходить под иву и ждать до утра. — Он помолчал. — Я приходил сорок раз, Мира. Сорок один. Ивы давно нет — стою у пня. Ты не пришла ни разу.

Тростник шелестел у моих ног. Заводь дышала туманом.

И тут я поняла. Не вспомнила — на воспоминание там уже нечему было цепляться, — а именно поняла, холодно и ясно, как понимают, что за окном ночь. Каждый год я плела кому-то шнур. Каждый год отдавала по памяти. И где-то среди тех сотен уговоров — свадеб, дележей, мировых — уплатила однажды и его. Лицо. Иву. Обещание. Себя ту, что любила и клялась прийти.

Я забыла его, чтоб связать чужих.

— Расплети, — сказал он, снова поворачиваясь. Глаза мокрые, но голос твердый. — Освободи меня. Я устал ходить к пню. Пусть уговор отпустит — и я забуду тебя, как ты меня. Тогда мне будет все равно.

Вот в чем дело: расплести клятву можно. Одним способом. Вплести поверх новую — отменяющую. И заплатить, как всегда я плачу.

Одним воспоминанием.

А у меня осталось теперь только одно, за что стоит держаться. То, которого час назад не было. Он. Этот старик у воды. Единственное живое лицо в моей выеденной памяти.

Я размочила стебель. Пальцы делали привычное, пока голова металась. Расплету — он свободен, уйдет, забудет пень и иву, доживет спокойно. А я забуду его. И останусь совсем пустая — но пустая уже без единой дырки, ровно, гладко. Как раньше. Ничего не заболит, потому что нечему.

Не расплету — он будет ходить к пню, пока ноги носят. Ждать той, что не помнит дороги.

Стебель в моих руках уже гнулся в косой набор. Сам. Руки знали.

— Как тебя звать? — спросила я. Чтоб хоть звук унести с собой в ту пустоту.

— Ты и это забыла, — он улыбнулся наконец, и стало видно, каким он был под ивой. — Ничего. Вяжи.

Я завязала последний узел — свой, с обманкой.

И на середине движения, пока река задумывалась, стоит ли вообще идти к морю, я запомнила его лицо изо всех оставшихся сил — так держат воду в горстях, зная, что все равно протечет.

Потом стало легко.

Передо мной стоял какой-то старик. Рыбак, судя по рукам. Он плакал и почему-то благодарил.

— Долгих нитей тебе, отец, — сказала я вежливо. — И не рваться.

Он ушел по мосткам, не оглядываясь. Правильно. Уговор свое взял.

А я срезала еще два стебля — до девяти не хватало, — и не могла понять, отчего у меня мокрое лицо и почему в груди, будто кто заколотил окно, и в комнате теперь навсегда чуть темнее, чем должно быть.

В Мироханове почта работает три дня в неделю, и все три дня в ней пахнет мокрым картоном. Это не метафора. Это крыша.

Нина Аркадьевна возила сумку на «Аисте» двадцать восемь лет. Велосипед был старше ее трудовой, скрипел на левой педали и не имел одного крыла, зато знал дорогу до Ошуркова сам. Пенсии по вторникам. Квитанции за свет. Газета «Вестник» — четыре экземпляра на всю деревню, из них два выписывала библиотека, которую закрыли, но газету все равно везли.

Жизнь ровная, как маршрутный лист.

В коридоре отделения, у самой батареи, стоял шкаф с абонентскими ячейками. Крашенный коричневым, с фанерными дверцами. Двадцать четыре штуки. И одна лишняя, слева внизу — без номера, с дыркой вместо замка. Ее называли нулевой. Ключа к ней не было с восемьдесят шестого года, и никто, включая начальницу Любу, не помнил, чей это ящик.

В четверг из нее зашуршало.

Нина сначала подумала — мышь. Потом — что мышь не шуршит бумагой так ровно, слоями, будто кто-то там перебирает пачку.

Она поддела дверцу отверткой.

Внутри лежали письма. Штук тридцать. Конверты старые, разные, некоторые с марками по четыре копейки, некоторые вообще самодельные, из тетрадных листов. И на всех — адрес.

«В Забыв».

Без индекса. Без района. Без области. Просто: кому — и в Забыв.

Нина Аркадьевна двадцать восемь лет носила чужие письма и ни одного не открыла. Это не гордость, это просто работа. Она и сейчас не открыла. Она их разложила по столу и стала смотреть на имена, потому что имена — это еще не тайна переписки, это адресат.

«Кузьмину Славику. В Забыв».

Славик Кузьмин.

Нина повторила про себя. Ничего. Пусто. Как будто читаешь фамилию из телефонной книги чужого города.

Но рука ее при этом сама, безо всякого участия головы, потянулась к маршрутному листу. Ошурково, дома с первого по двадцать второй. Кузьмина Оксана — дом четырнадцать.

Оксану она знала. Тридцать шесть лет, работает в Судиславле в аптеке, живет одна, забирает пенсию за мать.

Одна.

В пятницу Нина поехала в Ошурково не по расписанию.

Дом четырнадцать стоял, где стоял. Крыльцо, синие наличники, кот на перилах — рыжий, наглый, с обрубленным ухом. Все как всегда, кроме одного: на веревке между столбами висели детские вещи. Штаны на девять лет. Футболка с динозавром. Носки, штук пять пар.

Они висели, и никто их не снимал, судя по цвету, недели три.

— Оксан, — сказала Нина в открытую дверь. — А это чье у тебя сохнет?

Оксана посмотрела на веревку. Долго. Потом на Нину. И на ее лице проступило такое усталое, вежливое непонимание, от которого у Нины под ребрами стало холодно и как-то кисло.

— Да соседкино, наверно. Или мое старое. Теть Нин, вы за подписью?

В доме была вторая комната. В комнате стояли две кровати. Одна застелена, вторая — нет: одеяло откинуто, на подушке вмятина, на полу тапки, тридцать четвертый размер, носками врозь, как их снимают, когда торопятся.

Оксана прошла мимо этой комнаты, не повернув головы. Просто мимо. Как мимо стены.

Нина вернулась на почту и села.

Думала до темноты. Она была не мистик, не читала книжек про потустороннее, она вообще последние лет пять читала только «Вестник» и то по диагонали. Но она была почтальон, а у почтальона есть профессиональное знание, которое философам не снилось: человек существует ровно настолько, насколько на него оформлены документы.

Прописка. Извещение. Роспись в получении.

Письмо от Славика она вскрывать не стала. Она сделала другое.

Она взяла бланк извещения, форма двадцать два, и заполнила его печатными буквами, как учили в семьдесят девятом: «Кузьмину Вячеславу, 2016 г.р., адрес: Ошурково, 14. Поступила посылка. Получить лично или через законного представителя».

Потом собрала посылку.

В доме четырнадцать, в той самой комнате, под второй кроватью, лежал тряпичный заяц, стиранный до серости, с одним пришитым глазом. Нина взяла его — руки у нее дрожали, а стыдно ей не было ни секунды — завернула в бумагу, обвязала шпагатом, поставила штемпель.

В субботу она приехала снова.

— Оксан, распишись. Посылка.

— Мне?

— Не тебе. Сыну твоему. Ты за него распишешься, ты законный представитель.

Оксана взяла ручку. И остановилась.

Она стояла с шариковой ручкой над бланком, и ее лицо начало меняться — медленно, страшно, как меняется лед на реке в апреле: сначала ничего, потом трещина, потом все сразу.

— У меня... — сказала она.

— Распишись, — тихо сказала Нина. — Просто фамилию и число.

Оксана расписалась.

Потом уронила ручку, потом уронила себя — на пол, на колени, и завыла так, что рыжий кот слетел с перил и ушел под сарай, и не выходил до вечера.

Славик Кузьмин, девять лет, обнаружился на второй кровати, спящий, теплый, со следом от подушки на щеке. Он не помнил, что его не было. Никто не помнил. Только Нина.

Плату с нее взяли в понедельник.

В нулевом ящике лежала квитанция — обычная, с прочерками, — где в графе «обратный адрес отправителя» ее собственным почерком было выведено: «Мирохановское п/о, Н. А. Севрюкова». Она сама это написала, когда оформляла извещение. По привычке. Обратный адрес всегда ее.

В среду продавщица в сельмаге назвала ее «почтальонка» — и это ладно, ее так полдеревни зовет. В четверг племянница позвонила из Костромы, спросила: «А это кто?» — и Нина минуты полторы объясняла, что тетя, мамина сестра, помнишь, у меня ты в третьем классе все лето жила.

Племянница потом вспомнила. Но полторы минуты — были.

В пятницу Нина попыталась вспомнить девичью фамилию своей матери.

Не смогла.

Сидела, стучала карандашом по столу, перебирала все костромские фамилии подряд, и было ощущение, будто щупаешь языком место, где вчера был зуб.

Она не заплакала. Она открыла нулевой ящик и достала следующее письмо.

Потому что там их еще двадцать девять, и все они кому-то адресованы, и кто-то на этих адресах живет в домах, которых нет в маршрутном листе.

А сверху пачки лежал новый конверт. Свежий, белый, еще пахнущий клеем.

«Мирохановское п/о, Севрюковой Нине Аркадьевне. В Забыв».

Штемпель на нем стоял завтрашним числом.

Нина Аркадьевна повертела его в руках, положила во внутренний карман плаща — чужие письма не читают, а свое можно и потом, — застегнула сумку, вывела «Аиста» на крыльцо и поехала в Ошурково.

Вторник же. Пенсии.

В Джезаре красили все.

Караван приходил из-за солончаков с солью и уходил обратно с цветом. Тюки шелка, крашенного так, что купцы за тремя морями платили золотом не считая. Синий из индиго, красный из мареновых корней, желтый из шафрана, что дороже желтого металла. Обычное, честное ремесло. Руки по локоть в краске — у каждого второго в квартале Ткачей, и не отмоешь потом до самой смерти.

А у Ремеза руки были чистые.

Это и пугало людей. Красильщик — а ногти белые.

Потому что Ремез красил не корешками и не толченым камнем. Он умел вытянуть цвет, которого в мире уже нет: синь пересохшего колодца, зелень сада, что вырубили сорок лет назад, багрянец знамени павшего города. Такое не растворишь в чане. Такое можно взять только из одного места.

Из собственных глаз.

Вытянешь цвет — и больше его не увидишь. Никогда. Ни в небе на рассвете, ни в стекле, ни в воде. Мир для тебя гаснет по капле, оттенок за оттенком. Старые красильщики этого ремесла умирали в черно-белом мире, ощупью, и просили, чтоб им описывали закат словами.

Ремез был еще не стар. И держался. Брал заказы редко — раз в год, два.

Тагай пришел, когда солнце валилось за минареты и весь квартал сделался медным. Старый воин. Плечи как у вьючного вола, а лицо — сплошь рубцы, будто по нему прошлись плугом. За поясом — ничего. Пришел без оружия, и это было хуже, чем с оружием.

— Ты цвет достаешь из ниоткуда, — сказал он. Не спросил.

— Из себя, — поправил Ремез. — Ниоткуда дешевле не бывает.

Тагай выложил на стол сверток. Развернул. Полотнище — плотный некрашеный лен, длинный, в рост человека. Погребальное. Или боевое. У таких людей это часто одно и то же.

— Синий мне нужен, — сказал старик. — Не индиго. Не небо нынешнее — оно пустое, выцветшее. Мне надо тот, что стоял над Аль-Муром в утро, когда город пал. Я его двадцать лет вижу, как закрою глаза. Такая синь, что в ней захлебнуться. В то утро под ней остался мой брат. И вся моя молодость. Хочу лечь под нее сам, когда придет срок.

Ремез молчал.

Он знал эту синь. Не видел, но знал — по тому, как дрожал голос старика. Такой цвет из мира давно ушел. Достать его можно. Один раз. И — все.

— Ты понимаешь, чем я плачу, — сказал красильщик тихо.

— Понимаю. Оттого и цену даю такую. — Тагай выложил рядом кошель, тяжелый, осевший. Потом второй. — Тут на десять лет сытой жизни. Твоей и твоих.

Моих.

Ремез не сказал этого вслух. Но подумал — про Айю.

Дочь у него была одна. Мать ее, чужеземка с северных дождливых земель, померла родами, оставив девочке единственное, что от нее осталось: глаза. Синие. В Джезаре синих глаз не бывало отродясь — у всех темные, как финиковая косточка. А у Айи — два кусочка чужого холодного неба. Люди на улице оборачивались. Он звал их «мое богатство» и не шутил: краше он в жизни ничего не красил и не увидит.

Синие.

Тот самый цвет, что просил старик, — не тот ли самый? Небо над мертвым городом и глаза его дочери. Родня. Одна кровь у оттенков.

Вытянешь синь для знамени — ослепнешь к любой синеве. И к ее глазам тоже. Придешь домой, а они — серые. Пепел. Навсегда.

— Уходи, — сказал Ремез. — Не возьму.

Тагай не двинулся.

— У тебя течет крыша, красильщик. Я видел, входя. И девочка твоя кашляет — я слышал за стеной. Зима идет. — Он говорил без злобы, ровно, как человек, который сам все это проходил. — Я не грожу. Я просто называю то, что есть. Похорони меня как надо — и она перезимует в тепле. Не десять раз.

Он встал. Тень легла через всю комнату.

— Подумай до утра. Цвет-то все равно уже гаснет в тебе сам по себе, старик. Так пусть хоть за дело.

И ушел.

Ремез сидел до темноты. Потом — сквозь темноту. За стеной кашляла Айя, тонко, как надтреснутая свирель. Он слушал этот кашель, и в груди у него что-то поворачивалось медленно, тупо, как жернов.

К рассвету он натянул лен на раму.

Он работал, как молятся, — не глядя по сторонам. Прижал ладони к вискам, надавил, потянул из себя ту синь, которой не видел, но знал теперь до дна: и небо над Аль-Муром, и колодезную гладь, и северный дождь, что убил его жену, и два кусочка холодного неба под темными ресницами дочери. Все синее, что было и будет в его жизни, — разом.

Полотнище наливалось цветом. Таким, что глаза резало. Таким, что старому воину хватило бы захлебнуться.

А мир вокруг Ремеза тускнел. Небо в окне выцвело в грязно-серое. Чан с индиго стал похож на лужу помоев. Он не заметил, когда это случилось, — просто в какой-то миг синевы в мире не осталось совсем.

Тагай забрал знамя молча. Положил оба кошеля. У порога обернулся — рубцы его в утреннем свете были теперь для Ремеза серыми, все люди стали серыми, — и сказал только:

— Спасибо, брат.

Айя прибежала, когда солнце уже стояло высоко. Раскрасневшаяся, живая, с новостью на языке.

— Пап! Небо какое, гляди — синее-синее!

Она подняла к нему лицо. Два кусочка неба под темными ресницами.

Пепел. Теплый, живой, любимый — но пепел.

Ремез присел, взял ее ладошки в свои чистые, ничем не пахнущие руки.

— Красивое, — сказал он и улыбнулся. — Синее-синее. Как твои глаза, богатство мое.

Она засмеялась и поверила.

И он лгал ей так — про синеву, про небо, про ее же глаза — каждый день. До самого конца. И ни разу она не догадалась.

Это и была последняя цена. Не слепота. А то, что улыбаться теперь надо было убедительнее прежнего.

Пчелы у деда Гая были неправильные.

Обычная пчела летит на цвет — на клевер, на липовый дух, на сладкую пыль клевера в июле. А эти садились человеку на висок. Тихо так, будто извиняясь. И пили не с цветка. Из головы пили: последний теплый день, запах чьих-то волос, чей-то смех, которого больше нет на свете.

Поздни́цами их звали в Медовом Логу. Поздние пчелы. Те, что берут взяток, когда уже все отцвело и брать вроде бы нечего.

Мед из такого выходил густой, почти черный, с искрой в глубине — качнешь банку на солнце, и внутри будто кто-то живой ворочается, поворачивается на другой бок. Люди шли за ним со всех окрестных сел. Не мазать на хлеб.

Забывать.

Ложка — и горе оседает на дно, как ил. Еще ложка — и той зимы, когда мор выкосил полдеревни и хоронили по трое в одну яму, будто и не было вовсе. Дед Гай эту работу не любил. Руки после нее пахли не медом, а чем-то кислым, вроде железа. Но делал.

Потому что за все платят. И за забвение тоже, только счет приходит не сразу.

Ждана пришла на закате, когда тени от ульев вытянулись через весь двор длинными синими пальцами и легли на крыльцо. Стояла у калитки. Не входила. Платок сбился на плечи, а руки — все в трещинах, в цыпках — она мяла собственный передник, крутила его, будто хотела разорвать надвое.

— Про твой мед говорят, — сказала она вместо здравствуй.

Дед Гай выпрямился над рамкой. Спина хрустнула сухо, как палка. Стар он был; не то чтобы совсем ветхий, а как-то вдруг — за одно последнее лето постарел лет на пять, и сам не понимал, куда они делись.

— Мало ли что люди говорят.

— Мальчик у меня. Был. — Она сглотнула, и горло дернулось. — Тимошка. По весне на реку пошел, лед еще держал, все думали — держит. А он не удержал.

Тишина. Только пчелы гудели в остывающем воздухе — ровно, сыто, как будто им и дела нет до всего человеческого, до реки, до льда, до мальчика.

— Не могу больше, — выговорила Ждана, и голос у нее сел. — Каждое утро руку тяну печь топить, а он будто еще спит на лавке, вот сейчас проснется, забормочет. Каждое утро — заново. Заново хоронить. Ты, говорят, умеешь так, чтоб не было. Чтоб чисто.

Дед Гай отер ладони о фартук. Долго молчал. За спиной у него дышал улей — теплый, как живая грудь.

— Умею, — сказал он наконец. — Только сперва послушай, как оно устроено, а после решишь. Мед не стирает. Он переносит. Пчела возьмет у тебя мальчика — всего, как есть, до последней ниточки, — и унесет в соты. Будет он там жить, в темноте, в тепле. По душным ночам ты станешь слышать, как улей гудит громче обычного, и не поймешь, отчего у тебя утром мокрая подушка.

— Пускай гудит. Лишь бы днем его не помнить.

— А днем ты не вспомнишь, что любила его. — Дед Гай сказал это тихо, но твердо. — Это одно и то же, Ждана. Одной ложкой. Нельзя выскрести смерть, а сына оставить. Он весь уйдет. И как ты его качала. И как он тебе рябину носил осенью, полные горсти, красное все, руки в соку. Все уйдет. К чужим людям на хлеб.

Она закрыла лицо ладонями. Постояла так. Плечи ходили ходуном — беззвучно, страшнее, чем в голос.

— Тогда зачем ты вообще людям его даешь? Мед свой.

— Затем, что не всем есть что терять, кроме боли. У иных боль — последнее, что осталось, и та лишняя. — Он помолчал. — Но у тебя не так. У тебя за болью — он. Целый.

Ждана отняла руки. Глаза красные, а взгляд вдруг стал ясный, будто вымытый.

— Есть у меня другой мед, — сказал дед Гай медленно, словно сам не до конца решился. — Обратный. Не забыть — а вспомнить. Один день. Целый, живой, какой был. Пчела слетает в соты, где чужие горести, и вытащит тебе оттуда твой хороший день — не тот, где лед. А тот, где рябина. Проживешь его еще раз, по-настоящему, будто и не кончался. И отпустишь уже сама.

— А цена? — прошептала она. Она уже поняла, что цена есть.

— Цена моя, не твоя. — Дед Гай отвернулся к ульям. — Чтоб пчела полетела в тепло к людям и вернулась, матке надо отдать чье-то лето на прокорм зимы. Свое. Не чужое — свое, иначе не примет.

Он подошел к крайнему улью. Снял крышку. Оттуда пахнуло воском, темнотой и чем-то еще — сладким, как забытое имя.

— У меня было лето, — сказал он, и голос его дрогнул впервые за весь вечер. — Одно. С Настой. Она косынку белую носила, в горошек, и смеялась, когда я пчел боялся. Я его берег. Все берег. Думал, помру — с ним и помру.

Он наклонился к сотам. Пчелы облепили ему лицо, виски, тихие, будто слушали. И он стоял так — долго, — а потом что-то в нем словно осело, опустело. Плечи чуть ссутулились.

— Ну, — сказал он ровно. — Готово. Иди сюда. Ложку держи.

Ждана ела мед медленно, зажмурившись, и по лицу ее текло — но уже не то, что раньше. Она улыбалась сквозь это. Где-то там, за веками, стоял осенний день, и мальчик шел к ней через двор, и в горстях у него горела рябина, красная-красная, вся.

Она ушла в сумерках. Не оглянулась — так и надо.

Дед Гай сел на крыльцо. Закрыл крышку улья. И попробовал вспомнить, какая косынка была у жены — белая ли, синяя ли, в горошек или нет.

Не вспомнил.

Было лицо. Было дорогое. А какое — уже нет. Только тепло осталось, безымянное, как у пустого улья зимой.

Пчелы гудели. Сыто, ровно. Им-то что.

Ветер нельзя удержать в кулаке — это знает всякий сопляк. А Тобир держал. Вязал его в пеньковую веревку узлом, тугим, как совесть, и продавал рыбакам.

Соляная коса торчала в море длинным кривым пальцем, вся в белых лужах, где выпаривали соль, и в скрипучих мостках. Люди там жили морем и с моря же кормились: салака, угорь, крабы с синими клешнями. А чтобы выйти в море и вернуться, нужен был ветер. Правильный. Не тот, что налетит когда вздумается, а тот, что купишь.

Ветер продавал Тобир.

Ремесло звалось узловязанием, и передавалось оно не по крови, а по слуху — учитель должен был услышать в ученике то самое. Что «то самое» — никто толком не объяснял. Тобир, когда его брали мальчишкой, тоже не понял. Понял позже, когда старый Мигуль вложил ему в руки первую веревку и сказал: слушай ветер, потом хватай.

Ветер надо было поймать за хвост в тот короткий миг, когда он меняется — с берегового на морской, с утреннего на дневной. В этот миг он делался мягкий, растерянный, как человек спросонья. Тобир хватал его, наматывал на кулак и вязал. Узел за узлом. И с каждым узлом из груди у него выходил вздох — долгий, до самого дна легких, — а вместе со вздохом уходил кусок жизни.

Это и была цена. Ветер отдает свою силу, а человек — свое дыхание, то, что ему отмерено. Узловязы старели не по годам. Тобиру было тридцать пять, а выглядел он на все шестьдесят: седой, с руками как корни, с лицом, по которому ходили ветра всего побережья. Зато на Соляной косе за десять лет утонула одна лодка. Одна. В соседних селах, где ветер не покупали, — считали по пальцам обеих рук каждую зиму.

Тобир не роптал. Годы — они как соль: сегодня есть, завтра высохли. Он привык.

В то лето пришла беда с моря, а не с неба. Рыбаки ушли на дальнюю банку — большим ходом, восемь лодок, весь молодой народ косы. Ушли по хорошей воде, с двумя узлами доброго бриза, что Тобир навязал им поутру. А к полудню небо на закате налилось той свинцовой синевой, от которой у старых моряков ноют старые кости.

Шторм. Большой. Он шел на банку, прямо на лодки, и лодки его не видели — им мешал горб острова.

— Верни их, — сказала Тобиру Хая.

Хая держала соляную варницу, была вдовой и матерью двоих, что ушли на той банке. Она не кричала, не цеплялась за рукав. Просто стояла и смотрела, и от этого было хуже, чем от крика.

— Ветром не вернешь, — сказал Тобир. — Ветром только гонишь. Чтоб вернуть, надо им навстречу задуть, против шторма. А это не бриз, Хая. Это встречный шквал.

— Так задуй.

Тобир молчал. Он знал арифметику своего ремесла лучше всех на косе. Бриз — это выдох. Крепкий ветер — год. А встречный шквал, чтобы переспорить настоящий шторм, чтобы толкнуть восемь тяжелых лодок домой через встречную волну, — это не год. Это все, что у него осталось. Он давно уже был должником у собственных легких.

Он посмотрел на варницу, на белые лужи, на мостки, где играли чужие дети — те, что не ушли на банку, потому что малы. Он вспомнил Мигуля, который умер прямо за вязанием: навязал бурю, отогнавшую пиратский когг, и осел на песок с пустой грудью и очень спокойным лицом.

Значит, вот оно. Вот его «то самое».

— Идем на оконечность, — сказал он Хае. — Там ветер меняется. Оттуда достанет.

Они дошли до самого края косы, где земля кончалась и начиналась одна вода. Тобир снял рубаху — не для красоты, а чтоб не мешала груди. Встал лицом к морю. Дождался того мига — он всегда его чуял, как чуют переломную минуту в болезни, — когда предгрозовой ветер запнулся, сбился, повернул.

И схватил его.

Ветер попался большой, злой, полный будущего шторма. Тобир намотал его на оба кулака и начал вязать. Первый узел — выдох. Второй — и грудь заныла. Третий — перед глазами поплыли белые соляные пятна, ноги ослабли. Он вязал дальше. Пятый, шестой. Каждый узел вытягивал из него годы, которых у него уже не было, — и он платил вперед, в долг, тем, чего не вернуть.

Хая держала его за плечи, чтоб не упал.

— Хватит, — шептала она. — Тобир, хватит, довольно.

— Еще один, — прохрипел он. — Восемь лодок. Восемь. По узлу на лодку.

Он навязал восемь. На восьмом узле веревка в его руках ожила, забилась, загудела, как натянутая струна, — в ней сидел готовый развернуться встречный ветер, ровно тот, что нужен. Тобир поднял ее над головой и разом развязал все узлы.

Ветер вырвался.

Он ударил в море напротив шторма, лоб в лоб, и погнал волну обратно, к банке, под корму восьми лодок. Море вскипело белым. А Тобир опустился на песок — медленно, будто садился отдохнуть, — и грудь его была пуста и легка, совсем легка, как высохшая соляная лужа.

Лодки вернулись все восемь. Потрепанные, с рваными парусами, но все. Молодые парни выскакивали на мостки, целовали землю, обнимали матерей. Сыновья Хаи были живы.

Тобира похоронили на самой оконечности косы, лицом к морю. Веревку положили рядом — ту самую, развязанную. Говорят, в ветреные дни она сама завязывается в узел. Один-единственный. Ровный, тугой, как совесть.

А когда молодая жена рыбака слышит в этом узле тихий, долгий вздох — она знает: пора мужу возвращаться. И встречный ветер уже поднимается. Бесплатно. За всех вперед заплачено.

В деревне Тихвы дети перестали спать.

Сначала думали — черви, глисты, дурная вода. Поили полынью, вешали над колыбелями обереги из рябины. Не помогло. Потом решили — порча, и позвали бабку с того берега, а бабка одну ночь просидела над спящим мальчонкой, а под утро собрала узелок и ушла, не взяв денег. Сказала только: «Тут вам не по мне. Зовите ловчиху».

Ловчиху звали Одда.

Она пришла на третий день, пешком, с неводом через плечо. Невод был старый, вязанный не из пеньки, а из чего-то серого и тонкого, что переливалось на свету, будто паутина в росе. Люди косились. Ловчих не любят — не потому, что они плохие, а потому, что рядом с ними всегда вспоминаешь: у каждого дома есть чердак, и на чердаке — то, о чем не говорят.

— Покажите озеро, — сказала Одда вместо «здравствуйте».

Озеро было черное. Не темное — именно черное, как деготь, как дыра в земле, и камыш по краю рос густой, выше человека, и в этом камыше что-то жило. Не рыба. Не птица. Что-то, что шевелилось, когда на него не смотришь, и замирало, стоит обернуться.

— Давно оно такое? — спросила она.

— С весны, — ответил староста. — С той поры, как обмелело да зацвело. Мы думали...

— Не думайте. Думать тут вредно.

Она объяснила коротко, без жалости, потому что жалость только все портит. Кошмары не приходят к детям из головы. Они заводятся снаружи — в стоячей воде, в гнилом камыше, в местах, где земля забыла, как дышать. По ночам вылупляются, ползут в теплые дома и садятся спящим на грудь: мокрые, тяжелые, безглазые. Ребенок не просыпается — ребенок тонет во сне и наутро встает серым, пустым, без единой мысли, кроме страха.

— И ты их убьешь? — спросил кто-то с надеждой.

— Их нельзя убить. Их можно только вынуть. И унести.

— Куда?

Одда посмотрела на него так, что он больше не спрашивал.

В себе. Вот куда. Пойманный кошмар нельзя выпустить обратно в воду — там он пустит корни и родит десяток новых. Нельзя сжечь — горит только тело, а страх остается дымом и лезет в первое попавшееся горло. Ловчиха берет его неводом и запирает в единственном месте, откуда он не вырвется, — в собственной голове.

Одда носила в себе сто девятнадцать чужих ночей. Она давно перестала спать без снов; каждую ночь ей снились чужие ужасы, отработанные, чужих деревень, чужих детей: горящие куклы, отцы с волчьими ртами, лестницы в никуда, вода, вода, вода. Она к ним притерпелась. Как мельник — к белой пыли в легких. Ремесло.

Работала она в темноте.

Первую ночь взяла в доме кузнеца — там девочка лет пяти лежала под мокрой тварью, тонкой, как медуза, дышала через раз. Одда набросила невод — серое переливчатое полотно легло на кошмар, — и потянула. Тварь визгнула беззвучно, детский лоб разгладился, девочка глубоко, свободно вздохнула. А Одда сложила добычу в себя и стала на ночь тяжелее.

Вторую ночь — в доме бортника. Третью — у вдовы-ткачихи. К пятой в деревне снова начали спать, и люди повеселели, стали оставлять ловчихе на пороге хлеб, яйца, кринку молока. Она брала. Не из благодарности — просто тело свое надо кормить, раз уж в нем теперь живет целая деревня страхов.

Оставался один дом.

Самый дальний, у околицы. Там жил мальчик, Явор, семи лет, один со старым дедом, — мать померла зимой родами, ребенок вышел мертвый, а женщина за ним следом. И вот к этому Явору приходил кошмар, которого Одда за двадцать лет ремесла не встречала.

Она поняла это, едва вошла.

Тварь на груди мальчика была не безглазая. У нее было лицо. Женское, красивое, с добрыми глазами — и в этом-то весь ужас, потому что рот у лица открывался слишком широко, шире, чем может человек, и оттуда тянуло могильным холодом. Мальчик во сне звал: «мама, мамочка», — и тянулся к твари, обнимал ее, а она обнимала в ответ, и с каждым объятием из ребенка уходила капля жизни.

Это был не просто кошмар. Это была тоска, отросшая до чудовища. Мальчик так хотел мать, что выманил из черной воды то, что притворилось ею, и теперь не отдавал.

Одда занесла невод. И остановилась.

Потому что она знала правило, старое, как само ремесло, и оно было такое: если вынешь у ребенка кошмар, а взамен не дашь ничего — на пустое место придет новый, злее прежнего. Обычный кошмар выдергиваешь просто. А такой, сросшийся с любовью, надо заменить. Дать взамен другой сон. Настоящий, теплый, живой. Свой.

У Одды был один такой.

Один-единственный за всю выжженную бессонную жизнь. Она хранила его на самом дне, за всеми ста девятнадцатью ужасами, и доставала редко, только когда становилось совсем невмоготу: мать, ее собственная мать, молодая, живая, наклоняется над колыбелью и поет — без слов, просто «а-а-а, а-а-а», — и пахнет от нее теплым хлебом и дождем. Одда не помнила ее лица наяву. Только в этом сне. Только здесь мать еще была.

Если отдать сон мальчику — она его забудет. Совсем. Останется дырка на месте, где мать.

Явор во сне заплакал. Тварь сжала объятия крепче, и на детском лице проступила синева.

— Ах ты ж, — прошептала Одда. — Ну что ж ты, дурачок.

Она набросила невод. Потянула. Лже-мать завизжала, вцепилась в мальчика когтями — те, что притворялись пальцами, — и Одда тянула, тянула, чувствуя, как тварь рвется из детских рук, а мальчик кричит во сне, не отдает, обнимает пустоту, которая была его матерью. И тогда Одда сделала то, что делают ловчихи раз в жизни, а некоторые не делают никогда.

Она разжала руку на дне себя.

Достала свой единственный теплый сон — мать, колыбельную, запах хлеба и дождя — и вложила его мальчику в раскрытые пустые ладони. Мягко. Как кладут младенца.

Явор перестал кричать. Пальцы его сомкнулись на чем-то теплом. Лицо разгладилось. Он вздохнул — глубоко, спокойно, по-детски — и улыбнулся во сне, потому что теперь к нему наклонялась мать и пела без слов: «а-а-а, а-а-а».

Только мать была уже не Оддина.

А кошмар с чужим лицом бился в ее сером неводе, и она сложила его к остальным — сто двадцатым.

Утром деревня спала. Вся, целиком, впервые за полгода. Одда шла по росе к околице, невод через плечо, и пыталась вспомнить лицо матери — и не могла. Пусто. Ровно. Как гладь черного озера в безветрие. Была мать. Пела. Пахла хлебом. А какая — забыла.

На плетне сидел рыжий деревенский кот, щурился на солнце. Одда остановилась, потрепала его за ухом. Кот заурчал.

— Хоть ты помнишь, как это — когда тепло? — спросила она.

Кот не ответил. Коты вообще молчат про важное.

Одда закинула невод поудобнее и пошла дальше — туда, где очередная деревня еще не знала, что не спит, и где для нее, ловчихи, найдется работа и краюха хлеба. Хлеба. От слова повеяло чем-то — теплым, дождливым, почти вспомнившимся, — и тут же угасло.

Она не оглянулась. Ловчихи не оглядываются. Позади только то, что уже унесено.

Нина Аркадьевна свела дебет с кредитом в двадцать три пятнадцать вечера, и в этот самый момент из недр серванта, доставшегося от бабушки вместе с квартирой на улице Софьи Перовской, раздался кашель.

Сухой, стариковский, недовольный кашель.

В квартире, кроме Нины и кота Борщика, никого не было. Борщик кашлять не умел — он умел смотреть с укоризной и ронять со стола ручки, но кашель был не по его части.

— Кто здесь? — спросила Нина голосом, каким разговаривала с налоговой. То есть спокойным, но подразумевающим неприятности для собеседника.

Сервант скрипнул. Дверца — та самая, что двадцать лет заедала и никакое масло не помогало — открылась сама. И оттуда, отряхивая с плеч пыль и что-то бормоча про «совсем хозяйку избаловали», выбрался мужичок.

Маленький. С Ниной по пояс. В жилетке, при бороде, с бухгалтерскими нарукавниками — вот что добило Нину окончательно. Настоящие сатиновые нарукавники, как у ее первого начальника в девяносто седьмом.

— Пасюк, — представился мужичок и поклонился. — Домовой этого дома. Точнее, счетовод.

Борщик из-под стола зашипел, но как-то без энтузиазма. Скорее для порядка.

— Тверь, — сказала Нина зачем-то. — Это Тверь. Двадцать первый век. Домовых не бывает.

— А недоимки бывают? — Пасюк вскарабкался на табурет напротив, деловито разложил перед собой свиток. Свиток был длинный, пожелтевший, и от него пахло воском и мышами. — Потому что за вашим родом, Нина Аркадьевна, недоимка. Триста лет копится.

Вот тут Нина села. Она была бухгалтером двадцать восемь лет. Слово «недоимка» действовало на нее сильнее любой мистики.

— Какая еще недоимка.

— По уговору. — Пасюк ткнул кривым пальцем в свиток. — Дом-то не простой. Пращур ваш, Аким, в тыща семьсот таком-то заключил договор: домовой хранит очаг и достаток, а хозяева за то — молоко в блюдце по пятницам да уважение. Уважение — это отдельная статья, я потом объясню.

— И?

— И семьдесят лет никто молока не ставил. Ни капли. — Пасюк сказал это так горько, что Борщик, предатель, вылез и потерся о его валенок. — Бабушка ваша под конец забывать стала, а вы, простите за прямоту, и не знали. Проценты набежали. По уговору я обязан взыскать.

— Чем взыскать? — Нина уже листала свиток. Профессиональная привычка: любой документ сначала прочитать, потом паниковать. — Тут же... погодите. Это не проценты. Это пеня. И начислена неправильно.

Пасюк замер.

— Как это неправильно?

— А вот так. — Нина придвинула лампу. Достала из кармана халата очки — те, что для мелкого шрифта. — По вашему же уговору пеня начисляется «за дни, когда дым из трубы шел, а молока не было». Так?

— Так, — осторожно сказал домовой.

— А в этом доме печь заложили кирпичом в шестьдесят восьмом году. Центральное отопление провели. Дыма из трубы нет пятьдесят восемь лет. — Нина постучала карандашом по свитку. — Значит, за пятьдесят восемь лет пеня начисляться не могла. Условие не выполнялось. Пересчитываем.

В комнате стало очень тихо. Борщик перестал вылизываться и уставился на обоих круглыми желтыми глазами.

— Это... — Пасюк моргнул. — Это крючкотворство.

— Это бухгалтерия, — с достоинством ответила Нина. — Дальше. Молоко вы требуете по пятницам. А в уговоре сказано «по седмицам». Седмица — это неделя, любой день. Значит, молоко можно было ставить в любой день недели, и часть его наверняка ставилась — просто не по пятницам. Докажите, что все семьдесят лет не было ни одного блюдца. Актов сверки у вас нет?

Актов сверки у Пасюка не было. По лицу его было видно, что за триста лет ему такого не устраивал никто.

Он долго молчал. Потом свернул свиток. Медленно.

— А вы... хороши, — сказал он с неожиданным уважением. И нарукавники его при этих словах будто засветились изнутри — тускло, тепло, как настольная лампа. — Двести лет я эти долги взыскивал, и все только плакали да откупались. А вы — пересчитали.

— Работа такая, — Нина сняла очки. Устала она вдруг страшно, будто не спор с домовым выиграла, а годовой отчет сдала. — Слушайте, Пасюк. Долг я, конечно, признаю. Частично. Молоко буду ставить — по седмицам, как в уговоре. И уважение — тоже, если объясните, что за статья.

Пасюк спрыгнул с табурета. Подошел к серванту, но заходить не стал — обернулся.

— Уважение — это когда со мной советуются, — сказал он тихо. — Про дом. Про род. Про деньги. Триста лет со мной никто не советовался, Нина Аркадьевна. А ведь я, между прочим, помню, куда пращур ваш Аким золото спрятал, когда от чумы бежал. И оно там до сих пор.

Он подмигнул. И полез обратно в сервант.

— Стоп, — сказала Нина. — Какое золото. Пасюк. ПАСЮК.

Дверца закрылась. Заедавшая двадцать лет дверца — на этот раз мягко, без скрипа.

Борщик запрыгнул на стол, прошелся по свежему балансу и сел прямо на графу «итого». Смотрел на Нину так, будто все знал заранее и очень собой доволен.

Нина посмотрела на часы. Двадцать три сорок. Завтра — в контору, к восьми, годовой отчет горит.

Она встала. Налила в блюдце молока. Поставила у серванта.

— Это в счет седмицы, — сказала она в закрытую дверцу. — И про золото мы еще поговорим. Утром. С актом сверки.

Из серванта, довольно и сыто, донеслось: «Умница».

В Стеклобреге умеют ловить голоса.

Не всякий, конечно. Гончар лепит горшки, коваль гнет подковы, а вот запечатать в стекло чужое последнее слово — это ремесло редкое, и по всему побережью таких мастеров осталось, дай бог, четверо. Ланн был пятым. Или третьим — как считать, ведь старый Гвейр уже год не подходил к печи, только сидел на пороге и грел о кружку руки, которые больше ничего не умели.

Дело шло так. Кто-то умирал. Родня посылала за стеклодувом, и тот бежал — да, именно бежал, потому что голос держится на губах недолго, дольше воробья не удержишь. Мастер наклонялся к самому рту уходящего, ловил последнее слово в глиняную трубку — теплую, почти живую — и мчал обратно к печи. Там песок, там огонь, там его собственный вдох. Дунешь в трубку сквозь пойманное слово — и оно застынет в бусине, крохотное, целое, чужое навсегда.

Потом отдай вдове. Скажи: грей в ладони, пока стекло не потеплеет, поднеси к уху. И услышишь.

«Спи, я рядом». «Прости меня, дура». «Козу продай, себе оставь рыжую». Разное люди говорят напоследок. Ланн наслушался — на три жизни хватит.

Цена была простая и честная, как счет в кабаке. Каждая бусина — один его вздох. Не метафора, нет. Настоящий. Стеклодув отдавал воздух из груди слову, и слово жило, а в легких Ланна оставалась взамен тонкая стеклянная пыль. Оседала. Копилась. По утрам он кашлял в ладонь мелким сухим песком и смотрел, как тот блестит.

Гвейр под конец кашлял осколками. Вот такая арифметика.

Она пришла в день, когда над бухтой висел туман — плотный, соленый, хоть режь его ножом и клади на хлеб. Женщина. Немолодая, но и не старуха; лицо из тех, что когда-то были красивыми, а потом их выстирали, как рубаху, слишком много раз.

— Ты ловец голосов?

— Стеклодув, — поправил он. Почему-то это было важно.

— Мой муж утонул.

Ланн отложил трубку. В печи гудело.

— Тогда я тебе не помогу. Мне нужно последнее слово. У утопленников нет последнего слова — у них вместо слова полный рот воды.

Она не заплакала. Он ждал слез — все плачут, — а эта только смотрела, и в глазах у нее было такое сухое, выжженное упрямство, что ему стало неловко за свою печь, за свои бусины, за все свое ловкое ремесло.

— Он вышел на «Чайке» третьего дня. Шторм пришел с юга. Я стояла на молу и звала, а он... — она сглотнула. — Я не помню его голоса. Понимаешь? Двадцать два года прожили. А голос — не помню. Как будто кто-то стер.

Вот оно что.

Ланн знал эту болезнь. Она приходит к тем, кто слишком сильно любит и слишком долго ждет: сначала забываешь голос, потом лицо, а потом остается только форма пустоты, где раньше был человек. И греть в ладони нечего.

— У моря есть голоса, — сказал он тихо. — Ты знала?

Она подняла глаза.

— Когда человек тонет и кричит под водой, крик не пропадает. Он остается в пене. В той белой пене, что на камнях после шторма. Утонувшие слова там — все вперемешку, за сотню лет. Иногда, если очень повезет, можно поймать одно.

— Так поймай.

— Это не как со смертного одра. — Он говорил медленно, потому что уже понял, к чему все идет, и не хотел туда идти. — С губ поймать — один вдох. А из моря вытянуть чужой крик, найти среди сотен именно тот... За такое море берет дорого. Не вдох. Голос. Мой голос — целиком, на год, а может, навсегда. Останется шепот.

Тишина.

Он стоял и слушал, как гудит печь, как за стеной шелестит туман, как где-то в углу мастерской возится приблудный кот, охотясь на тень от огня, — и думал, что вот сейчас она попросит. Люди всегда просят, когда цену платит не они.

Она не попросила.

— Нет, — сказала она. — Не надо. Я не знала, что так дорого. Забудь.

И повернулась уходить.

Вот тут-то оно и вышло боком. Потому что за всю жизнь Ланн запечатал, наверное, сотню голосов, и все они были чужие: мужья, матери, старики, дети. Он был лодкой, что перевозит через реку и сама на берегу не остается. А сейчас впервые кто-то, узнав цену, отказался ее с него взять — и это оказалось невыносимо. Как будто ему сказали: твой год ничего не стоит, старик, побереги его для кашля.

— Погоди.

Она остановилась в дверях. Туман лизал ей плечи.

— Как его звали?

— Отар. Его звали Отар.

К берегу они спустились в отлив. Ланн взял глиняную трубку — самую большую, для сложной ловли — и старый нож, которым режут стекло. Камни блестели. Пена лежала на них клочьями, серая, тяжелая, и от нее несло гнилью, солью и чем-то еще — тем, чему нет имени, но что всякий узнает: так пахнет граница между живым и нет.

Он встал на колени у самой воды. Опустил трубку в пену. И начал слушать.

Боже, сколько их там было. Голоса набегали с прибоем, наслаивались, тонули друг в друге: «мама», «держись», «холодно», «я не хотел», «Гелла, Гелла», детский плач, чей-то смех — да, даже смех, кто-то ушел под воду смеясь, — и Ланн просеивал эту муть, как золотарь просеивает песок, ища одно имя, один голос, которого он никогда не слышал и должен был узнать.

— Отар, — позвал он в пену. — Отар, скажи ей.

Волна ударила в камни. И в грохоте, в самой сердцевине шума, он вдруг поймал — тонкую, живую нить чужого крика, последний вопль человека, который знал, что не вернется, и все равно кричал не «спасите», а имя жены:

«...Марна!»

Одно слово. Ее имя. Он звал ее, когда шел ко дну.

Ланн зажал трубку большим пальцем и рванул к печи, а море за спиной уже потянулось за платой — он чувствовал, как что-то холодное входит в горло, обвивает связки, тянет. Успеть. Только бы успеть.

Песок. Огонь. Вдох.

Он дунул в трубку — и вложил в этот выдох не воздух, а голос, весь, до донышка, все, чем говорил шестьдесят лет: колыбельные, которые пел никому, брань, молитвы, «спасибо» и «пошел вон». Стекло вспыхнуло оранжевым, свернулось капелькой, застыло.

Бусина вышла мутно-зеленая, цвета штормовой воды. Внутри — крохотный пузырек воздуха. Ее имя.

— Грей в ладони, — сказал Ланн.

Вернее, хотел сказать. Изо рта вышел только шелест, сухой, как ветер в тростнике. Шепот. Голоса больше не было.

Марна взяла бусину. Сжала. Стояла долго, пока стекло не согрелось, и он видел по ее лицу ту самую секунду — когда она поднесла зеленую каплю к уху и услышала, впервые за три дня и, может, за всю оставшуюся жизнь, как муж зовет ее сквозь воду.

Она заплакала. Наконец-то.

— Спасибо, — сказала она. — Чем мне...

Ланн покачал головой. Улыбнулся. И прошептал — потому что кричать он больше не умел, а шепот у него теперь получался особенно хорошо:

— Ничем. Иди домой, Марна. Грей его чаще. Стекло любит тепло.

Она ушла в туман, унося в кулаке зеленую бусину с чужим голосом, а он остался у остывающей печи. Кот терся о его ногу. Ланн сел на порог — точь-в-точь как старый Гвейр — и стал смотреть на бухту.

Говорить он больше не будет. Ну и ладно. Он и так наговорился за всех.

А слушать он еще умел.

Холод у Мары жил под кожей, как жилец, который давно перестал платить за угол, но выселить его нельзя.

Она узнавала своих по рукам. Придет человек с перевала, сунет ладони под мышки, дышит на пальцы — а толку? Пальцы белые, ногти синие, и в глазах то самое: пусти, тетка, я замерз. Мара пускала. Всех пускала. За это ее и держали в Гребенце — за то, что грела.

Гребенец лепился к склону там, где кончалась последняя дорога и начинался Волчий проход. Дальше — снег, камень, ветер, который умел выть на два голоса. Люди ходили через проход по нужде: за солью, за лекарем, за невестой из нижних сел. Ходили и не возвращались, если шли без правильной одежды. А правильную ткали у Мары.

Она садилась за стан на закате. Всегда на закате — почему, сама не знала, так руки просили. Брала шерсть, простую овечью, серую в желтизну, и пропускала между пальцев. И вот тут начиналось то, за что ее звали ткачихой тепла.

Она вплетала в нитку себя.

Не кровь, не слово, не годы — тепло. То самое, что у всякого живет в груди и в кончиках пальцев, то, чем человек греет ладони любимого и чашку с молоком. Мара выдергивала его из себя, как выдергивают волос, и вязала в основу. Плащ выходил серый, невзрачный, шов кривой — а надень его на морозе, и через минуту тебе тепло, будто рядом печь.

Цена была честная. За каждый плащ Мара отдавала кусочек собственного жара. И с каждым куском внутри нее оставалось все меньше. Ей уже давно не было тепло. Летом, когда весь Гребенец млел на солнце и мужики скидывали рубахи, она куталась в три платка. Вода в ее кружке остывала быстрее, чем у людей. Кот — рыжий, наглый, Пеструхин сын — раньше спал у нее на коленях, а теперь не шел: чуял, что там не согреешься.

Вот так.

Она не жаловалась. Знала, на что подписалась, когда взяла ремесло у старой Витохи, а та — у своей бабки. Ткачихи тепла долго не живут. Зато их помнят. В Гребенце на каждой третьей двери висел серый плащ, и каждый третий житель дышал только потому, что кто-то из этих женщин когда-то сел на закате за стан.

В ту зиму заболел ребенок кузнеца. Горел весь, кашлял так, что стены дрожали, а лекарь был за проходом, в Долыни, три дня пути по снегу. Мужики собрались, поглядели на небо — небо им не понравилось. Буран стоял на пороге, как гость, которого не звали.

— Никто не дойдет, — сказал кузнец. Здоровый мужик, а голос сел. — В такую погоду и в плаще не дойдет.

И тут пришел Ясь.

Ясь был охотник, молодой, с руками в ссадинах и с той дурной легкостью в теле, какая бывает у людей, не веривших в свою смерть. Мара знала его с пеленок. Она вообще половину деревни знала с пеленок — грела их первые распашонки, чтоб не мерзли младенцы. Ясь она грела тоже. И, если по правде — только себе и признавалась, — грела чуть дольше, чем других.

— Я дойду, — сказал он. — Дай мне плащ, Мара.

Она посмотрела на него и все поняла. Хороший плащ, крепкий, у нее висел готовый — она грела его на прошлой неделе, для торговца. Того плаща хватило бы на дорогу туда. А на обратную, по бурану, с лекарем на закорках, если тот сляжет, — нет. Не хватит.

— Готовый есть, — сказала она. — Только слабый. До Долыни доведет, а назад — как повезет.

Ясь пожал плечами. Дурак.

— Значит, повезет.

Мара выгнала его. Сказала — приходи на рассвете, раньше не пущу. А сама села за стан. На закате, как всегда. И до утра ткала новый.

Она вложила в него все, что осталось. Не кусочек — все. Выдергивала жар из-под ребер, из ладоней, из-под самого сердца, где он держится дольше всего, где последний. Печь в ее избе прогорела, а Мара не подбросила дров — ей уже было все равно, изнутри ее не согреешь. Пальцы деревенели, стан плыл перед глазами, а она вязала, вязала, кривой шов к кривому шву.

К рассвету плащ был готов. Серый. Теплый, как объятие, — Мара приложила его к щеке и не почувствовала ничего. Внутри у нее стало тихо и ровно, как в остывшем доме.

Ясь пришел румяный, наглый, живой.

— Ну, тетка Мара, давай свой слабый.

— Держи, — сказала она и подала ему новый. — Этот дойдет и назад.

Он накинул, охнул от тепла, засмеялся. Обернулся уже в дверях:

— А ты чего в трех платках? Лето скоро.

— Мерзну, — сказала Мара. — Старая.

Он ушел в проход и растаял в белом. А она осталась стоять на пороге, и снег садился ей на плечи, на волосы, на ресницы — и не таял. Просто ложился. Как на камень.

Ясь вернулся через пять дней, с лекарем и с обмороженным носом. Ребенок кузнеца выжил. Ясь потом заходил — сказать спасибо, принести дичи. Стучал, звал. Никто не ответил.

Мару нашли за станом. Она сидела прямая, руки на коленях, и была холодная — но не как мертвая. Как вода в горном ключе. Как первый лед. На лице у нее ничего страшного не было, скорее уж наоборот.

Ее не смогли похоронить в земле — земля была мерзлая, а она сама теперь мерзлое. Отнесли выше, к самому проходу, и поставили там, где ветер воет на два голоса. Говорят, стоит до сих пор. Серая фигура на серых камнях. И когда через проход идет человек в плохой одежде, замерзающий, теряющий дорогу, — говорят, возле нее почему-то теплее. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы дойти.

Пеструхин сын, рыжий кот, единственный, кто ходит теперь к ней наверх. Садится у ног, смотрит в буран. И — вот странность — не мерзнет.