Лента контента

Вот говорят: прогресс шагает по улицам. Врут, братцы мои. Не шагает он. Он катится. На четырех колесиках, с фонариком спереди, и загораживает тебе, живому человеку, единственную протоптанную в снегу тропинку. А ты стой и думай: кто тут главнее — ты, венец, можно сказать, творения, или ведро с антенной за девяносто девять рублей доставки.

А началось все с сердца. Супругино заныло.

— Валя, — говорит она мне и рукой за левый бок держится, — капли. Пустырник. В аптеке. Бегом.

Ну я и побег. То есть пошел. Быстро. Аптека у нас за углом, «Здравушка», капли те по сто сорок, я их наизусть знаю. Иду, значит, дворами. Мороз, тропинка одна — узкая, как совесть у управдома, — а по бокам сугробы в пояс.

И вот на этой самой тропинке, посреди двора, стоит он.

Робот.

Белый такой, чистенький, вроде переносного холодильника, только на колесах и с флажком на палочке — чтоб, значит, машины его не задавили, а то жалко казенное имущество. Стоит и мигает. И едет прямо на меня.

Я — вправо. И он вправо.

Я — влево. И он, скотина железная, влево.

Стоим. Смотрим друг на друга. У него глаз нет, но я чувствую — смотрит. И как-то так смотрит, будто это я тут лишний, а не он. Будто это моя супруга должна без пустырника обходиться, а ему, вишь, надо кому-то роллы отвезти, пока не остыли.

— Пусти, — говорю. Вслух. Взрослый человек, шестьдесят один год, разговариваю с ведром.

Ведро подумало. Внутри у него что-то тихонько зажужжало — вроде как задумалось, — и оно опять качнулось мне наперерез. Вежливо так. Прогресс, он ведь культурный, он тебя не толкнет. Он тебя измором возьмет.

А тут, как водится, публика.

Первой из подъезда вышла дамочка с собачкой. Собачка на робота гавкнула — и за хозяйку. Умнее меня оказалась, между прочим: сразу поняла, с кем дело имеет. А дамочка достала телефон и давай снимать. Не робота. Меня. Как я, значит, посреди двора с техникой раскланиваюсь, будто на балу.

Потом мальчишка какой-то подкатил на самокате. Встал. Жует.

— Дедушка, — говорит, — вы ему дорогу не переходите. Он вас видит как препятствие. Отойдите в сторонку — он и поедет.

В сторонку! А в сторонке, молодой человек, сугроб по самое достоинство. Мне что же, в сугроб лезть? Мне, значит, тонуть, а ему, ведру, по расчищенному катиться?

— Я, — говорю, — тут двадцать лет хожу. По этой самой тропинке. Когда его, — тычу пальцем, — еще и в проекте не было.

— Так он же не спорит, — говорит мальчишка и жует дальше.

И тут меня, братцы, заело. Не по существу заело — по принципу. Я вам так скажу: можно у человека отнять деньги, здоровье, даже галоши — он стерпит. Но нельзя отнимать у него правоту. Особенно когда ее снимают на телефон.

Шагнул я на робота. Грудью. Он — назад. Я — на него. Он опять назад, замигал красным, запищал тоненько: «Пи-пи-пи». Будто испугался. И тут во мне, доложу вам, проснулась гордость. Я его, значит, теснил через весь двор, как Суворов какой, а публика — уже человек шесть — стояла и снимала эту, с позволения сказать, викторию.

И дотеснил. До самого крыльца.

Тут-то оно и вышло.

Робот уткнулся в мой подъезд, крышка на нем — щелк! — и откинулась. А внутри, в теплом гнездышке, лежит пакет. И на пакете бумажка: «Кузнецову В. П., кв. 12. Не звонить, спит ребенок».

Кузнецов В. П. — это, извиняюсь, я. Валентин Петрович. Двенадцатая квартира. А ребенок — это внук, гостит.

Он ко мне ехал. С самого начала. Вез, стало быть, заказ, который супруга, пока я одевался да ворчал, оформила с телефона — сунула туда и пустырник, и пельмени, и пачку зефира в шоколаде.

Я его через весь двор от собственной двери отпихивал. Полчаса. При свидетелях.

Достал я пакет. Робот пискнул — уже ласково, с облегчением, — крышечку захлопнул, флажком качнул и покатил себе восвояси. Довольный. А я стоял на крыльце с пельменями под мышкой и думал одну важную мысль про русского человека и прогресс.

Мысль такая: прогресс тебе, может, и враг. А может, и капли от сердца везет. И покуда ты с ним, дураком железным, во дворе за честь бьешься — эта самая честь у тебя дома в пакетике стынет.

Супруга открыла, глянула на меня, на пельмени, на мокрый мой валенок.

— Где ходил-то полчаса?

— Воевал, — говорю.

— С кем?

А я и махнул рукой. Разве ж такое объяснишь.

Вот говорят: прогресс. Дескать, теперь и официант человеку без надобности — навел ты телефон на картинку, и кушанье само к тебе на стол бежит вприпрыжку. Культура. А я вам так скажу, братцы мои: от этой самой культуры я в прошлое воскресенье пообедать не сумел. Голодным ушел. При полном, между прочим, кошельке.

А вышло все через свояченицу. Зинаида у меня — дама с претензией. Работает в салоне, ногти людям полирует, и оттого об себе понимает высоко. И вот заявляет она мне в воскресенье: сводите, Николай Петрович, культурно пообедать. В приличное место. А то, говорит, вы человек хоть и хозяйственный, а обедаете, как барсук, — в норе да всухомятку.

Меня задело. Хозяйственный — это она в самую больную точку.

— Отчего же, — говорю, — можем и культурно. Мы люди не серые.

И повел я ее в кафе. Не в какое-нибудь, а в новое, на углу, где стеклянная вывеска и внутри все под кирпич, будто в подвале, но за большие деньги. «Локейшн», прости господи. Сели мы за столик. Столик чистенький, а на нем — доска деревянная, и на доске картинка напечатана. Черные квадратики. Как есть кроссворд, только злой.

Жду официанта. Одну минуту жду, другую. Мимо парень ходит, в фартуке, с бородой, но на нас — ноль внимания. Будто мы мебель. Я его пальцем поманил, культурно так.

— Молодой человек, — говорю, — нам бы меню и покушать.

А он мне через плечо, на ходу:

— Ку-ар отсканируйте.

И ушел. Растворился.

Зинаида смотрит на меня. Я на картинку. Картинка на меня. Немая, доложу я вам, сцена. Достаю телефон. Навожу. А оно не наводит. То есть наводит, но толку — как от козла молока. Выскочило окошечко: «Разрешите доступ к камере». Разрешил. «Установите приложение». Установил. Приложение думает. Долго думает. Кружочек крутится, зараза, будто издевается.

Пот у меня по спине пошел. Мелкий такой, противный — как за воротник кто ледышку сунул.

— Ну что вы там? — Зинаида губы поджала. — Люди же ждать хотят.

Какие люди? Официант вон в углу стоит, в свой телефон уткнулся. Ждут они. Как же.

Наконец открылось. Меню! Ура. Тыкаю в котлету по-киевски. А оно: «Войдите или зарегистрируйтесь». Регистрируюсь. Вводи, говорит, номер телефона. Ввел. Пришла эсэмэска — код. Ввел код. Придумай, говорит, пароль, чтоб цифра, буква большая и, извиняюсь, восклицательный знак. Это я котлету заказываю, братцы, или в банк за ссудой пришел?

Придумал. Согласился с политикой. С какой политикой — не знаю, а согласился. И тут оно радостно: «Вам начислено 300 приветственных бонусов!» Триста бонусов! У меня аж в груди потеплело. Я же, говорю вам, человек хозяйственный. Триста — это, считай, компот бесплатный.

Зинаида тем временем сидит как гранитная. Молчит. А молчание у нее, я вам доложу, страшнее крику.

Тыкаю дальше. Котлету, борщ, ей — салат «Цезарь» и морс. Указал столик — номер четырнадцать, на доске написано. Оплатил. Картой, тут же, не отходя. И чаевые сразу, вперед, двадцать процентов — приложение само галочку поставило, а я, дурак, не заметил. За что чаевые? За кроссворд?

— Готово, — говорю торжественно. — Несут.

Сидим. Ждем. Пятнадцать минут. Двадцать. У соседнего столика уже и первое съели, и второе, и по второму разу заказали. А нам — ничего.

Поманил я бородатого снова.

— Где, — говорю, — обед мой? Оплаченный.

Он в свою машинку глядит, брови хмурит.

— Так забрали ваш заказ. Столик четырнадцать. Две минуты как забрали, все чисто.

— Кто забрал?! Я — четырнадцатый!

— Нет, — говорит, — вы шестой. Четырнадцатый вон, у окна.

И точно. У окна за четырнадцатым сидит гражданин в кепке и уминает мою котлету по-киевски. С аппетитом уминает, зверь. А масло из нее так и брызжет. И морс мой пьет. Зинаидин «Цезарь» — тоже туда пошел.

Оказывается, доска на столе — с прошлой расстановки. Официанты столы двигали да местами меняли, а картинки переклеить забыли. И вышло: я плачу — чужой обедает. Мой борщ по чужому адресу уехал.

— Вы, — говорю бородатому, — верните деньги.

— Через приложение, — отвечает, — оформите возврат. Раздел «Поддержка».

Поддержка. Крутится кружочек.

Зинаида встала. Молча надела пальто. И пошла к выходу — прямая, как телеграфный столб. У дверей обернулась и говорит одно только слово:

— Барсук.

Вот и весь культурный обед, братцы мои. Домой пришел — щей навернул из кастрюли, холодных, стоя над плитой. Как барсук. И, доложу вам, вкуснее той котлеты ничего в жизни не едал.

А триста бонусов у меня и посейчас лежат. Сгорят, пишут, через месяц. Пущай горят. Я в то кафе теперь и под конвоем не пойду.