Лента контента

Заказал я, братцы мои, термос. Обыкновенный, для рыбалки, шестьсот сорок рублей с копейками — чтоб, значит, чай на зорьке не стыл.

И приходит мне эсэмэска. Ваша, дескать, посылка прибыла в постамат. Ячейка тридцать три. Код — четыре знака.

Постамат — это, кто не в курсе, шкаф. Железный такой, синий, с экраном посередке. Стоит он в предбаннике у «Пятерочки», между кофейным автоматом и объявлением про потерянного кота. Гудит. Мигает. И вид имеет до того самостоятельный, будто не он мне служит, а я ему.

Подхожу. Тыкаю в экран пальцем. Экран думает. Долго думает — с достоинством, как начальник паспортного стола. Наконец пишет: «Введите код». Ввел. «Ячейка открывается». И — тишина.

Ничего не открывается.

Стою. Жду. За спиной уже кто-то подышивает — женщина с коляской, а в коляске существо, которое на меня смотрит с явным осуждением. Тычу еще раз. Экран опять: «Ячейка открывается». И опять — ни звука, ни щелчка, ни движения. Одна ячейка, четырнадцатая, взяла да и сама распахнулась — пустая, будто зевнула. А моя тридцать третья стоит, как крепость, и в ус не дует.

— Мужчина, вы долго? — это сзади. Голос строгий, мужской, из тех, что привыкли, чтоб мир под них подстраивался.

— А я почем знаю, — говорю. — Это не я. Это шкаф.

— Шкаф! — хмыкает голос. — Дергать надо. Все дергать надо, тогда откроется.

Легко ему говорить. Дернул я тридцать третью — крепко дернул, с чувством. Дверца ни в какую. А четырнадцатая, соседка ее, от моего рывка опять распахнулась, зараза, и, кажется, надо мной смеется.

Звоню в поддержку. По номеру, что на боку у шкафа мелким шрифтом. Трубку берет барышня. Не живая — записанная. «Ваш звонок очень важен для нас. Вы девятый в очереди». Девятый, братцы. В очереди к шкафу я живой стою первый, а к барышне записанной — девятый. Такая вот вышла у меня раздвоенность.

Стою с трубкой у уха. Мелодия играет — бодрая, вроде как в лифте. За это время очередь за спиной обросла народом. Уже не одна женщина с коляской, а целый, я извиняюсь, актив: старушка с тележкой, парень в наушниках, и тот, строгий, который про «дергать». Совет держат.

— Это у них проводка, — говорит старушка. — У меня зять на проводке работает, все знаю.

— Какая проводка, тетенька, тут электроника, — это парень, снял один наушник. — Перезагрузить надо. Розетку выдернуть.

— Ты у меня повыдергивай, — вступает строгий. — Там же чужое добро внутри. Народное.

И пошло. Стоят у железного шкафа, спорят о нем, будто у постели больного родственника. А я в середке — с термосом, которого нет, и трубкой, из которой лифтовая музыка.

Минут через десять — или пятнадцать, кто ж их считал — подъезжает наконец курьер. Молодой, на самокате, лицо от ветра свежее. Достает из кармана железку — вроде магнита. Приложил к тридцать третьей. Щелк. Открылась. Голубушка. Открылась, как миленькая.

Вынимает он оттуда коробку. Небольшую, легкую. Подает мне торжественно, обеими руками, будто орден.

— Ваша?

— Моя! — говорю. И такая, братцы, во мне гордость поднялась, будто я эту крепость лично, голыми руками взял. Обернулся на очередь — а они на меня уж не с осуждением смотрят, а вроде как с уважением. Старушка даже кивнула. Победитель, дескать. Шкаф покорил.

Пришел домой герой героем. Супруга спрашивает: чего сияешь? А я ей — так и так, битва была, весь народ на меня смотрел, а я не сдался, термос отвоевал. Ставлю коробку на стол. Режу скотч ножом, с расстановкой, чтоб момент растянуть.

Открываю.

А там тапочки. Женские. Розовые, с помпончиками. Тридцать восьмого размера.

Супруга берет один, вертит.

— Коля, — говорит нежно. — Это не термос.

Спасибо, думаю. Заметила.

Вернулся я к постамату назавтра. Тапочки под мышкой, чек в кармане, лицо мужественное. А там — те же люди. Ей-богу, те же. И старушка с тележкой, и парень в наушниках. Стоят, новую какую-то ячейку обсуждают. Увидели меня — и хором, ласково так:

— А, термосный! Пришел! Ну как, отвоевал свое?

Вот и вышло, братцы мои, что термоса я по сей день не видал. Зато прописался. В том предбаннике меня теперь всякая собака знает. Термосный. Легенда, можно сказать, местного значения.

А тапочки супруга оставила. Оказались, говорит, впору.

Вот говорят: прогресс шагает по улицам. Врут, братцы мои. Не шагает он. Он катится. На четырех колесиках, с фонариком спереди, и загораживает тебе, живому человеку, единственную протоптанную в снегу тропинку. А ты стой и думай: кто тут главнее — ты, венец, можно сказать, творения, или ведро с антенной за девяносто девять рублей доставки.

А началось все с сердца. Супругино заныло.

— Валя, — говорит она мне и рукой за левый бок держится, — капли. Пустырник. В аптеке. Бегом.

Ну я и побег. То есть пошел. Быстро. Аптека у нас за углом, «Здравушка», капли те по сто сорок, я их наизусть знаю. Иду, значит, дворами. Мороз, тропинка одна — узкая, как совесть у управдома, — а по бокам сугробы в пояс.

И вот на этой самой тропинке, посреди двора, стоит он.

Робот.

Белый такой, чистенький, вроде переносного холодильника, только на колесах и с флажком на палочке — чтоб, значит, машины его не задавили, а то жалко казенное имущество. Стоит и мигает. И едет прямо на меня.

Я — вправо. И он вправо.

Я — влево. И он, скотина железная, влево.

Стоим. Смотрим друг на друга. У него глаз нет, но я чувствую — смотрит. И как-то так смотрит, будто это я тут лишний, а не он. Будто это моя супруга должна без пустырника обходиться, а ему, вишь, надо кому-то роллы отвезти, пока не остыли.

— Пусти, — говорю. Вслух. Взрослый человек, шестьдесят один год, разговариваю с ведром.

Ведро подумало. Внутри у него что-то тихонько зажужжало — вроде как задумалось, — и оно опять качнулось мне наперерез. Вежливо так. Прогресс, он ведь культурный, он тебя не толкнет. Он тебя измором возьмет.

А тут, как водится, публика.

Первой из подъезда вышла дамочка с собачкой. Собачка на робота гавкнула — и за хозяйку. Умнее меня оказалась, между прочим: сразу поняла, с кем дело имеет. А дамочка достала телефон и давай снимать. Не робота. Меня. Как я, значит, посреди двора с техникой раскланиваюсь, будто на балу.

Потом мальчишка какой-то подкатил на самокате. Встал. Жует.

— Дедушка, — говорит, — вы ему дорогу не переходите. Он вас видит как препятствие. Отойдите в сторонку — он и поедет.

В сторонку! А в сторонке, молодой человек, сугроб по самое достоинство. Мне что же, в сугроб лезть? Мне, значит, тонуть, а ему, ведру, по расчищенному катиться?

— Я, — говорю, — тут двадцать лет хожу. По этой самой тропинке. Когда его, — тычу пальцем, — еще и в проекте не было.

— Так он же не спорит, — говорит мальчишка и жует дальше.

И тут меня, братцы, заело. Не по существу заело — по принципу. Я вам так скажу: можно у человека отнять деньги, здоровье, даже галоши — он стерпит. Но нельзя отнимать у него правоту. Особенно когда ее снимают на телефон.

Шагнул я на робота. Грудью. Он — назад. Я — на него. Он опять назад, замигал красным, запищал тоненько: «Пи-пи-пи». Будто испугался. И тут во мне, доложу вам, проснулась гордость. Я его, значит, теснил через весь двор, как Суворов какой, а публика — уже человек шесть — стояла и снимала эту, с позволения сказать, викторию.

И дотеснил. До самого крыльца.

Тут-то оно и вышло.

Робот уткнулся в мой подъезд, крышка на нем — щелк! — и откинулась. А внутри, в теплом гнездышке, лежит пакет. И на пакете бумажка: «Кузнецову В. П., кв. 12. Не звонить, спит ребенок».

Кузнецов В. П. — это, извиняюсь, я. Валентин Петрович. Двенадцатая квартира. А ребенок — это внук, гостит.

Он ко мне ехал. С самого начала. Вез, стало быть, заказ, который супруга, пока я одевался да ворчал, оформила с телефона — сунула туда и пустырник, и пельмени, и пачку зефира в шоколаде.

Я его через весь двор от собственной двери отпихивал. Полчаса. При свидетелях.

Достал я пакет. Робот пискнул — уже ласково, с облегчением, — крышечку захлопнул, флажком качнул и покатил себе восвояси. Довольный. А я стоял на крыльце с пельменями под мышкой и думал одну важную мысль про русского человека и прогресс.

Мысль такая: прогресс тебе, может, и враг. А может, и капли от сердца везет. И покуда ты с ним, дураком железным, во дворе за честь бьешься — эта самая честь у тебя дома в пакетике стынет.

Супруга открыла, глянула на меня, на пельмени, на мокрый мой валенок.

— Где ходил-то полчаса?

— Воевал, — говорю.

— С кем?

А я и махнул рукой. Разве ж такое объяснишь.