Лента контента

Вот говорят: сила воли. Дескать, у кого она есть, тот и человека взглядом насквозь пробуравит, и начальника в бараний рог согнет, и вообще сделается хозяином своей, извиняюсь, судьбы. А я вам так скажу, братцы мои: воля-то, может, и великая вещь, а только у сослуживца моего Пружинкина она вся, до последней копейки, ушла по почте. В город Ригу. На имя профессора, которого он и в глаза не видал.

А началось с газеты.

Сидим мы в конторе — я, Пружинкин да старик Свиридов — и переписываем накладные. Скука. Муха по стеклу ползет, и та зевает. И вдруг Пружинкин как хлопнет ладонью по столу:

— Все! Кончилась моя прежняя жизнь.

Свиридов даже перо уронил.

— Помер, что ли?

— Родился, — говорит Пружинкин торжественно и тычет пальцем в объявление. — Вот. Читай.

Я прочел. Печатными такими буквами, жирными: «ЖЕЛЕЗНАЯ ВОЛЯ И ЛИЧНЫЙ МАГНЕТИЗМ. Полный курс профессора Каренфельда. Разовьете в себе повелительный взор, покорите начальство, женщин и судьбу. Высылается наложенным платежом. 3 руб. 60 коп.»

Три шестьдесят. За судьбу. Дешево, если вдуматься.

— Пружинкин, — говорю, — ты человек несерьезный. Тебе бы не взор развивать, а долг мне отдать. Полтора рубля с Пасхи висят.

— Вот, — обрадовался он, — с тебя и начну. Гляди мне в переносицу.

И уставился. Насупился. Ноздри раздул, будто нюхает чего. Секунду глядит, две, пять. У меня уж в глазах рябить стало.

— Ну? — спрашиваю. — И чего?

— А то, что ты сейчас забудешь про полтора рубля.

— Не забуду.

— Забудешь. Я на тебя волю навел.

Волю он навел. А полтора рубля, между прочим, я так и не получил — но это, доложу вам, не от магнетизма, а от простой его натуры, потому что денег у Пружинкина отродясь не водилось. Все три шестьдесят он в тот же вечер и отослал.

Через неделю пришла книжечка. Тоненькая — палец толще. И началось.

Стал наш Пружинкин ходить особенным манером. Плечи назад, подбородок вперед, глядит не на человека, а сквозь человека, будто за спиной у тебя чего интересное повесили. На улице от этого его взгляда шарахались. Городовой на углу два раза честь отдал — на всякий случай.

— Главное, — объяснял он мне, — сосредоточить флюид. Флюид, Ваня, он в переносице копится. Скопил — и пущай в объект.

— И много накопил?

— На барышню из галантерейной уже хватает. На столоначальника — покуда нет. Тренируюсь.

Тренировался он, надо отдать должное, самоотверженно. На кошке. На извозчике. На буфетчице Дарье, которая ему за это чуть половником не заехала — приняла, что косой. А главное — копил флюид на большое дело. На повышение жалованья.

Потому как книжечка, сволочь, оказалась с продолжением. Прочел первый выпуск — а там на последней странице: «Настоящий магнетизм постигается лишь в выпуске втором. Высылается за 5 рублей». Прочел второй — там про третий, за семь. И в каждом — самая, значит, сила в следующем. Как морковка перед ослом: идет осел, идет, а морковка все впереди.

Пружинкин шел. Заложил часы. Занял у Свиридова. У меня опять попросил — я не дал, из принципа, а он посмотрел так грустно и говорит: «Флюид на тебе не берет. Порченый ты какой-то». Спасибо, утешил.

И вот настал день. Тот самый. Пошел Пружинкин к столоначальнику Феофану Кузьмичу — жалованья просить магнетическим способом. Мы со Свиридовым в щелку глядим — интересно же, чем кончится наука.

Входит. Встал против стола. Плечи назад, подбородок вперед, флюид, надо полагать, весь скопленный — в переносицу. И молчит. И глядит. Сквозь Феофана Кузьмича, в стенку, где план эвакуации при пожаре.

Феофан Кузьмич поднял глаза. Поглядел. Тоже молчит. Минуту так стоят, дуэлью. Свиридов рядом со мной дышать перестал.

— Чего вылупился, Пружинкин? — спрашивает наконец столоначальник ласково.

— Я, — сипит тот, — вам свое желание внушаю.

— А-а. Ну внушай, внушай. — И перо обмакнул. — Вот тебе мое внушение обратное: за то, что три накладных перепутал, — рупь штрафу. Ступай, флюид.

Вышел Пружинкин белый. Сел. Молчит.

— Не взяло? — жалею я его.

— Выпуск не тот, — шепчет. — В четвертом сила. Там про повелительный взор высшей ступени. Восемь рублей всего.

И выписал. И четвертый, и пятый. Полгода человек ходил без обеда, в одном сапоге приличном, а другой каши просил, — но флюид копил исправно.

А недавно приходит он ко мне тихий, смиренный, совсем на прежнего Пружинкина похожий.

— Ваня, — говорит, — а ведь я понял. Постиг.

— Неужто взор развил?

— Взор — нет. Я другое понял. Есть, брат, на свете один человек с настоящей железной волей. С таким магнетизмом, что его через всю Россию чуешь.

— Кто ж такой?

— Профессор Каренфельд. Он меня, не видамши ни разу, за полгода на сорок два рубля обчистил. Одними письмами. Вот это, я понимаю, повелительный взор. Насквозь. До самого кошелька.

Помолчал и добавил:

— Пойду выпуск шестой выписывать. Про то, как самому такому научиться.

Меня назначили редактором стенгазеты. Не спросили — назначили.

В нашей конторе, в отделе писем, это делалось просто. Заведующий Пахомов заглянул в комнату, обвел всех взглядом и остановился на мне. Почему на мне — до сих пор не понимаю. Может, потому что я один сидел лицом к двери.

— Будешь редактором, — сказал Пахомов. — К празднику чтоб газета висела. Свежая. С огоньком.

И ушел. А огонек, изволите видеть, из меня одного пришлось добывать.

Порядок такой. Стенгазета — это лист ватмана метра полтора, на нем заметки от коллектива. Про успехи, про недостатки, про то, кто хорошо трудится, а кто, наоборот, опаздывает. Демократия. Народ пишет — редактор клеит.

Народ, однако, писать не желал.

Я обошел всех. Машинистка Зоя сказала, что у нее палец. Бухгалтер Сивков сказал, что он не по этой части. Курьер Гена честно ответил: «А че мне за это будет?» Про будет я не знал и потому промолчал.

Оставалось одно.

Я сел и написал все сам.

Первую заметку — про рост подписки — я подписал «З. Морозова, машинистка». Вторую, про субботник, отдал слесарю Петухову, которого в природе не было. Третью — стихи к празднику, четыре строчки, рифма «знамя — с нами» — приписал уборщице тете Даше. Тетя Даша существовала, но читать не умела, так что риска никакого.

Газета вышла. Пахомов постоял, покивал.

— Живо, — сказал. — Коллектив дышит.

Коллектив, положим, дышал через меня одного, но я скромно опустил глаза.

И вот тут я допустил ошибку. Роковую.

В следующий номер, для остроты, я поместил критическую заметку. Про буфет. Дескать, котлеты в нашем буфете сухие, компот теплый, а буфетчица Вера Павловна отпускает сдачу с таким лицом, будто ты у нее эту сдачу украл. Все правда, между прочим. Подписал я это дело солидно: «В. Голубев».

Голубева не было. Голубев родился у меня в четверг, в обеденный перерыв, за столом номер два.

На другой день у стенгазеты собралась толпа.

— Молодец Голубев, — говорили. — Прямо в точку. Наболело.

Вера Павловна с тех пор компот подогревать перестала — стала подавать холодный, из принципа, но это уже другая история.

А заметку прочитал сам директор конторы, товарищ Бубнов. И, доложу вам, растрогался.

— Вот, — сказал он на планерке, — есть еще принципиальные люди. Не боятся правду резать. Голубев. Скромный, а гражданскую позицию имеет. Таких надо поощрять.

И распорядился. Выписать товарищу Голубеву премию — двадцать рублей. И, поскольку человек болеет за общее дело, а сам, видать, здоровьем слаб, — выделить ему путевку. В санаторий. В Кисловодск. На четырнадцать дней. Профком как раз одну придержал, ничейную.

Я сидел ни жив ни мертв.

Признаться? А как признаешься. Выходит, я весь коллектив от лица выдуманных людей морочил. За такое не премию — за такое из редакции метлой.

Промолчать? Тогда премия и путевка уплывут неизвестно куда.

Я выбрал третье. Самое, как мне казалось, разумное.

— Товарищ Бубнов, — говорю, — Голубев человек застенчивый. До крайности. Он и на планерку не придет — стесняется. Вы уж премию мне передайте, а я ему.

Бубнов посмотрел на меня с уважением.

— Скромный коллектив, — сказал. — Приятно.

Двадцать рублей я взял. Тут совесть моя, признаюсь, особенно не сопротивлялась.

А вот с путевкой вышла беда. Путевку в карман не спрячешь. На ней фамилия. И печать. И профком требует, чтобы товарищ Голубев по возвращении отчитался и, желательно, привез фотографию — как он там поправляет здоровье на минеральных водах.

Висит теперь эта путевка у меня в столе. Кисловодск, санаторий «Заря», заезд второго числа.

Ездить некому.

Так и живем мы теперь вдвоем. Я — на своих сорока рублях оклада, лицом к двери. И он — Голубев. Принципиальный, скромный, всеми уважаемый. С премией и путевкой на курорт.

Иногда я на него даже немножко обижаюсь.