Лента контента

Пришла мне эсэмэска. Ночью, в первом часу, — телефон возьми да и грохни на всю комнату, будто пожарная тревога. Супруга подскочила на кровати: «Горим?»

Нет, говорю. Хуже. Разбогатели.

И тычу ей в лицо экраном, а там черным по белому: «Уважаемый Петр Ильич! На вашей карте накоплено 4820 бонусов. Поторопитесь — сгорят 1 июля!»

Четыре тысячи восемьсот. С копейками, значит. Тут, братцы мои, у меня в груди что-то и дернулось, как рыба на крючке. Я эту карту три года в кошельке таскал, на кассе покорно совал, и всякий раз девица монотонно бубнила: «Начислено семь бонусов». Семь. Восемь. Плюнуть да растереть. А оно, оказывается, копилось. Втихаря. Как сберкнижка у скупого рыцаря.

Я до утра не спал. Считал.

Лежу и планирую, как человек состоятельный. Значит, так. Колбасы возьму той, финской, за которую супруга меня пилит, — дорогая, говорит, куда столько. А теперь — молчи, женщина. Сыру головку. Икры баночку — не черной, конечно, я не сумасшедший, а красной, для настроения. И тортик. Большой. С этими, с розочками.

Утром явился в магазин «Пятачок», что у нас через дорогу, как барин на ярмарку. Набрал полную тележку. С горкой. Икру эту самую положил бережно, будто младенца. Качу к кассе, а сам весь сияю — прямо, извиняюсь, как самовар начищенный.

Кассирша, Зинаида, пробивает. Сумма набегает — три тысячи двести.

— Спишите, — говорю небрежно, — с бонусов. У меня их там… — и делаю паузу, чтоб красивее вышло, — четыре тыщи восемьсот двадцать.

Зинаида на меня глянула. Устало так глянула, с жалостью.

— Мужчина, — говорит, — бонусами можно оплатить не больше тридцати процентов покупки.

— Как тридцать? Это ж мои деньги!

— Это не деньги. Это бонусы.

— А в чем, — спрашиваю, — между ними, извиняюсь, разница?

Очередь за спиной засопела. Кто-то уже дышал мне в затылок с большим, я вам доложу, интересом.

Зинаида вздохнула, как учительница на второгодника, и защелкала по своей машине.

— Так. Тридцать процентов от трех двести — это девятьсот шестьдесят. Но! Икра акционная, на нее бонусы не действуют. Колбаса финская — тоже акция. Сыр… сыр можно. Тортик нельзя, он по желтому ценнику.

— А что можно-то?! — я уже, не скрою, слегка повысил голос.

— Соль можно. Спички. Крупу.

Стою я, значит, миллионер, над своей тележкой с икрой да розочками — и чувствую, как все мое богатство утекает промеж пальцев, будто песок. Мерзкий такой холодок под ребрами.

— Хорошо, — говорю сквозь зубы. — А сколько один бонус-то стоит? В переводе на человеческие деньги?

Зинаида пожала плечом.

— Копейку.

Тишина.

— Чего копейку?

— Один бонус — одна копейка. Четыре тысячи восемьсот двадцать бонусов — это, стало быть, сорок восемь рублей двадцать копеек.

Братцы мои. Сорок восемь рублей. Я три ночи не спал. Я жене рот заткнул. Я икру, как младенца, нес.

— Так чего ж вы, — заорал я на весь «Пятачок», — эсэмэски шлете! «Накоплено четыре тыщи»! Я думал — рублей!

— Все так думают, — кивнула Зинаида спокойно. — На то и расчет.

Очередь загудела сочувственно. Одна бабуся сзади сказала: «И меня, сынок, эдак-то обманули. Я на них шубу собиралась».

Пришлось икру вернуть. И колбасу. И торт с розочками. Взял я сыру кусочек да пачку соли — на те самые сорок восемь рублей. Из принципа. Чтоб уж списать все до копейки. Стою, потный, униженный, зато при своем.

Зинаида пробила, выдала чек. Длинный такой чек, метра на полтора. Я уж отвернулся уходить, а она мне вдогонку:

— Мужчина! Погодите. Вам за эту покупку начислено…

Я замер.

— …два бонуса.

И, доложу я вам, стало мне так легко, так спокойно. Потому что теперь я знаю: через три года мне снова придет эсэмэска. Ночью. Про несметное богатство. И супруга опять подскочит — горим?

А я ей отвечу мудро, как человек, который прошел огонь и медные копейки:

— Спи, Клава. Это на две спички.

Вот говорят: прогресс избавит человека от очереди. Дескать, поставили машину — тыкай в экран сам, и никаких тебе кассирш с их вечным «пакетик нужен?». Свобода, культура, двадцать первый век.

А я вам так скажу, братцы мои: свободы этой я в прошлую субботу нахлебался по самое горло. И чуть, между прочим, в жулики не вышел. Прилюдно.

А началось все скромно. Зашел я в супермаркет за пустяком. Батон, сосиски, кефир да банан — один, заметьте, банан, для, извиняюсь, пищеварения. Набор холостяцкий, гордиться нечем. Гляжу — у живых касс народу тьма, тетки с тележками, детишки орут, а сбоку стоят они. Кассы самообслуживания. Пустые. Мигают зелененьким, приветливые такие, будто говорят: иди сюда, культурный человек, чего тебе в толпе-то давиться.

Ну я и пошел. Как дурак на свет.

Подхожу. Экран светится: «Отсканируйте товар». Ласково так. Я сосиски — пик. Батон — пик. Пошло, думаю, дело. Мужчина я передовой, справлюсь. Кефир взял, приложил.

И тут машина возьми да и скажи. Голосом. Спокойным, но с металлом — как завуч, когда все уже про тебя поняла:

— В зоне контроля обнаружен неопознанный товар. Дождитесь сотрудника.

Загорелось красным. Столбик такой над кассой — бам, красный. На весь магазин. Будто я не кефир купил, а сейф вскрыл.

Стоп. Какой такой неопознанный? Я, братцы мои, всю жизнь опознанный. Паспорт при мне.

Машу рукой. Подходит девушка — Кристина, на бейджике написано, лет двадцати, лицо усталое, как у человека, который за смену уже сто раз подошел и еще двести подойдет. Пикнула своей карточкой, красный погас.

— Продолжайте, — говорит. И отходит. Не успела отойти.

— В зоне контроля обнаружен неопознанный товар, — опять эта завучиха. Красный.

Кристина назад. Пикнула. Отошла. Красный. Кристина. Пикнула. Красный.

Мы с ней, доложу вам, наладили целый танец. Она — туда, машина — свое, она — обратно. Как заводные. А сзади, между тем, копится. Стоит уже человека четыре. Один мужчина, здоровенный, в спортивном, вздыхает так, что у меня воротник шевелится.

— Гражданин, — говорит, — вы бы это... к живой кассе. Раз с техникой не дружите.

Не дружите! Это я-то. Я, может, с этой техникой на «вы» разговариваю, а она мне хамит.

— Я, — отвечаю с достоинством, — все правильно делаю. Это машина неисправная.

— Ага, — говорит мужчина. — Машина. Всегда машина.

Кристина уж и карточку не убирает, держит наготове. Пикает не глядя. А зловредная эта касса не унимается — обнаружила товар, и хоть ты тресни. Я и весы протер рукавом. И банан переложил. И даже, каюсь, кассу по боку легонько пристукнул — по-свойски, мол, ну чего ты, милая.

Не помогло.

Народа сзади — уже человек семь. Дышат. Переговариваются. «Вон тот, в кепке, застрял». Это я в кепке. Я, значит, местная достопримечательность. Экскурсии водить можно.

Тут подходит второй сотрудник, постарше, видать, главный по этим кассам. Насупился, тычет в экран, вызывает какое-то меню, где циферки. Кристина через плечо смотрит. Мужчина в спортивном комментирует. Женщина одна советы дает, будто она тут всю жизнь эти кассы чинила. Консилиум. Как над больным.

— Может, — говорит главный, — товар лишний на весах лежит. Она чужой вес видит.

— Да откуда лишний! — вскидываюсь я. — Я честный человек! У меня все пикнуто! Батон, сосиски, кефир, банан — вот они, родимые, все оплачено будет до копейки!

И — для наглядности, для, так сказать, торжества справедливости — хлопаю ладонью по площадке весов. Вот, глядите, чисто! Ничего лишнего! Вот вам!

А под ладонью — что-то плоское.

Твердое.

Мой телефон.

Который я, как подошел, так и брякнул на весы. Чтоб руки развязать. И забыл. И он, голубчик, все двадцать минут там пролежал — законный неопознанный товар весом двести грамм. Который машина честно, аж охрипнув, требовала опознать.

Тишина.

Семь человек сзади смотрят на телефон. Кристина смотрит на телефон. Главный смотрит на меня — с таким, знаете, состраданием, с каким смотрят на человека, который сам с собой воевал и, что характерно, проиграл.

Берет машина мой телефон в расчет исключить, красный гаснет. Экран пишет — ласково, без единой ноты злорадства, а все равно обидно: «Спасибо за покупку! Ждем вас снова!»

Снова. Как же.

Забрал я свой батон, свои сосиски, свой персональный банан. Телефон — в карман, поглубже. И пошел на выход, мимо семерых, которые расступились, как перед покойником.

А мужчина в спортивном мне вслед — беззлобно уже, почти по-отечески:

— Машина-то, гражданин, права оказалась.

Вот в том-то и стыд, братцы мои. Права. Первый раз в жизни встретил я честного, до последней извилины принципиального собеседника — и это, извольте, оказалась касса. А я на нее двадцать минут напраслину возводил и рукавом протирал.

Теперь хожу к живой кассе. Там тетя Люда. Она хоть и спросит «пакетик нужен?», зато телефон мой на весы не примет. У нее, знаете, к людям снисхождение. А у машины — только правда. С правдой-то, оказывается, и постоять негде.