Лента контента

Работаю библиотекарем в сельской библиотеке под Тамбовом, если это можно назвать библиотекой — три комнаты в старом клубе, две тысячи книг и печка, которая топится дровами до сих пор.

Дед Спиридоныч ходил к нам каждую весну. Ровно первого мая, как по расписанию, брал один и тот же роман — "Алые паруса". Читал его, по его словам, уже лет двадцать. Медленно, говорит, читаю, вникаю.

Я поначалу удивлялась. Книга тонкая, за неделю прочитать можно. А он держал ее месяцами, возвращал только к осени — потрепанную, пахнущую то дымом костра, то почему-то ромашками.

Спрашивать неудобно было. Библиотекарь — не следователь. Но однажды, когда дед сдавал книгу в очередной раз, из нее выпал засушенный цветок. Клевер, четырехлистный, между страниц, где корабль с алыми парусами появляется.

Я цветок вернула, ничего не сказала. А через месяц — уже другой цветок, ромашка. Потом василек.

Оказалось, дед все лето носил книгу с собой на покос, на рыбалку, в лес за грибами. И везде, где находил красивый цветок, засушивал его между страниц — не для себя. Для покойной жены, Клавдии Егоровны. Она эту книгу любила больше всех прочих, а он после ее смерти читать так и не научился толком — зрение слабое, буквы прыгают. Но каждую весну брал книгу заново. Не читал — просто носил с собой, как носят фотографию. И собирал цветы туда, где, как ему казалось, жена бы их особенно оценила.

Я как узнала — чуть не разревелась прямо на выдаче. Хорошо, дед не заметил, отвернулась будто карточку искать.

С тех пор книгу эту я ему больше в общий фонд не ставлю. Держу отдельно, на полке за столом. Только для него. Другим говорю — утеряна, извините. Вранье, конечно, библиотекарю не положено врать про фонд. Но тут иначе никак.

В прошлом мае дед пришел, как обычно. Взял книгу, кивнул мне — он вообще немногословный. А я смотрю: в этот раз он еще и закладку принес, новую, самодельную, из бересты вырезанную. С сердечком.

Значит, подумала я, будет еще одно лето цветов между страниц Грина. И слава богу.

Работаю автомехаником на СТО в Тольятти, стаж — двадцать три года, повидал всякое: от коробки, забитой семечками, до мышиного гнезда в воздушном фильтре. Но такое — один раз в жизни.

Пригнали "Жигули" шестую модель, старую, простоявшую всю зиму в гараже на даче под Ставрополем-на-Волге. Хозяин, Николай Петрович, пенсионер, решил весной оживить машину — ей всего-то лет тридцать, для наших широт машина еще молодая.

Завожу капот — и замираю. Под капотом, между аккумулятором и воздушным фильтром, целое лежбище. Ежиха с четырьмя ежатами. Устроились в старой ветоши, которую хозяин зачем-то там оставил еще осенью. Тепло, сухо, от дороги защита — идеальные условия, чисто пятизвездочный отель для колючих.

Николай Петрович стоит рядом, смотрит на меня, я — на него. Молчим оба.

"Ну и что теперь", — говорит он наконец. А что теперь? Ежиху с детьми трогать нельзя, весна только началась, ежата слепые еще, недели три им от роду.

Решили ждать. Николай Петрович две недели ходил пешком на станцию — двенадцать минут в одну сторону, он потом жаловался, что похудел на три кило. Машину не трогали, боялись спугнуть. Я заезжал каждые пару дней проверить — не заболел ли кто из малышей, хватает ли еды. Кормили их всей СТО, если честно: кто блюдце молока принесет, кто мясной обрезок.

Через три недели ежата подросли, начали выползать сами, топтаться по асфальту стоянки. Ежиха повела их куда-то в кусты за забором — переселение состоялось без нашего участия, своим ходом.

Проверили капот — чисто, только ветошь клочьями, да еще запах характерный остался, шел дня три.

Машину я в итоге починил, конечно. Аккумулятор поменяли, фильтр новый поставили. Завелась с полуоборота.

Николай Петрович на радостях всей СТО коробку конфет притащил. И добавил, уже в дверях: "Ты это, если еще раз ежиху увидишь у меня в гараже — не гони. Пусть живет. Мне не жалко бензина лишнюю неделю пешком походить".

Так и живет теперь у него в гараже отдельный ящик с сеном специально для ежей. На всякий случай. Хозяйственный мужик, что сказать.

Смотрителем маяка работаю на скалистом острове у берегов Норвегии, недалеко от Лофотенских островов. Место глухое: ближайший поселок — сорок минут на катере, связь через рацию, а зимой месяцами один да чайки.

Десять лет назад начал ко мне приплывать тюлень. Обычный, серый, с усами как у моего покойного деда. Прикармливал рыбьими потрохами, он привык, наглел, стучал ластами по камням, если задерживал ужин.

Назвал его Профессором — за важный вид.

Заметил странность: Профессор перед штормом вел себя иначе. За сутки, а то и за двое, забирался повыше на камни, подальше от воды, и лежал там, не шевелясь, будто в спячке.

Первый раз списал на совпадение. Второй — тоже. А на третий уже сам не выходил в море проверять сети, доверял тюленю больше, чем прогнозу погоды по рации.

Через несколько лет остров решило исследовать метеорологическое общество — установили дорогую станцию, датчики, все как полагается, техника немецкая, точность до градуса.

И вот однажды датчики молчат — сбой, буря пришла раньше расчетного времени, техника не успела среагировать. А Профессор еще накануне утром уполз на верхние камни и залег.

Я объявил тревогу по рации — рыбацкие лодки успели вернуться, буквально за час до шторма.

Ученые потом составляли отчет. Спрашивают: как определили приближение шторма при отказе оборудования?

Пришлось признаться — по тюленю.

Записали в официальный документ. Так и написали: «поведенческий индикатор, местное название — Профессор». С большой буквы, между прочим, как полагается имени.

Теперь я, можно сказать, единственный смотритель маяка в мире, у которого в научной статье соавтор — тюлень.

Снимаю свадьбы восемнадцать лет, в основном Подмосковье — Одинцово, Балашиха, иногда выезжаю подальше, если гонорар того стоит.

Работа как работа. Кольца забывают, тамада напивается раньше жениха, невеста в фате цепляется за люстру — было все. Но такое — один раз за всю практику.

Молодожены заказали классику: голуби на счастье, выпускают после росписи, я снимаю на длинный кадр — птицы разлетаются, кольцо крупным планом, все как положено.

Голубей привезли в клетке, накрытой тканью. Открывают — а оттуда вылетает не голубь. Ворона. Матерая, откормленная, крупная, будто из зоопарка сбежала.

Как она в клетке оказалась — до сих пор загадка. Видимо, поставщик голубей сэкономил, а может ворона сама вписалась, пока клетку грузили в машину.

Ворона делает круг над головами гостей — и садится жениху прямо на макушку. В момент поцелуя. Я щелкаю — рефлекс сработал, руки быстрее головы думают.

Жених стоит, невеста хохочет так, что чуть фату не порвала, теща в обмороке чуть не упала от возмущения, а на фото — счастливая пара, поцелуй, и ворона на голове с видом полного достоинства, будто так и задумано.

Эту фотографию молодожены повесили в гостиной вместо парадного портрета. Сказали — самая честная фотография со свадьбы, остальные постановочные, а тут жизнь настоящая.

Через двенадцать лет их дочь выходит замуж. Заказывают меня же. И первое, что говорят на встрече: «Нам нужна ворона на голове. Семейная традиция уже».

Ворону, конечно, не нашел — договорился с зоопарком, взял напрокат галку, благо похожа издалека. Гости не заметили разницы, а традиция — она и есть традиция, кто там будет паспорт у птицы проверять.

Веду труды в школе под Костромой уже двадцать шесть лет. Кабинет — сарай сараем, если честно: верстаки еще советские, тиски скрипят, зато свои, намоленные.

Раз в три года у нас смотр кабинетов — приезжает районная комиссия, смотрят, щупают, кивают. Готовимся заранее: моем окна, подписываем лучшие работы учеников, выставляем на стенды.

А лучших работ, положа руку на сердце, у меня в загашнике маловато. Дети нынче гвоздь от шурупа не всегда отличат.

Была у меня одна табуретка. Крепкая, сделана на совесть, углы ровные — сам смастерил лет двадцать назад для кухни, еще когда молодой был и с женой только съехались. Потом кухню поменяли, табуретку принес в мастерскую, стояла в углу, детей на нее сажал, кто без стула оставался.

Перед комиссией гляжу на нее — а она и правда хороша. Куда лучше того, что дети настрогали за последний год.

Ну и подписал. «Лучшая работа выпускника, Сидоров В.А., 1998 год выпуска». Первое имя, что в голову пришло — троечник был, гвозди забивал криво, но фамилия звучная.

Комиссия в восторге. Табуретку под стекло, табличку прикрутили, до сих пор стоит в кабинете как экспонат.

А в прошлом году заезжает к нам этот самый Сидоров. Взрослый уже, за сорок, дальнобойщиком стал, в отпуск домой приехал, решил школу навестить, ностальгия заела.

Подвел его к стенду. Показал табуретку с его именем.

Стоит, смотрит. Молчит. Потом говорит: «Николай Петрович, я ж руками отродясь ничего путного не делал. У меня даже полка дома от жены висит криво».

Пришлось признаться. Посмеялись вместе.

А табличку я так и не снял. Сказал ему — теперь это твоя легенда, живи с этим.

Часовых дел мастером работаю в Феодосии тридцать один год. Мастерская крошечная, два окна на набережную, пахнет машинным маслом и канифолью — этот запах, говорят, въедается в кожу навсегда.

Приносят разное. Ходики, будильники советские, кукушки немецкие трофейные — этих особенно много, после войны половина Крыма их натащила.

В прошлом месяце заходит бабушка, Валентина Егоровна, лет восемьдесят пять, несет кукушку в холщовой тряпке. Говорит: «Стояли на серванте сорок лет, молчали. Хочу, чтобы куковали снова, пока сама еще кукую».

Разобрал механизм. Пружины ржавые насквозь, гиря еле держится на цепочке. И тут — под противовесом, в узкой щели между стенкой корпуса и деревянной обшивкой — что-то скрутано в трубочку.

Достаю. Бумага пожелтевшая, а внутри — три золотые монеты. Царской чеканки, судя по виду, николаевские червонцы.

И записка. Химическим карандашом, почерк корявый, мужской: «Мань, прости. Заначка моя. На черный день. Твой Архип».

Отдал все Валентине Егоровне как есть — и монеты, и записку. Она читала минуты три. Или пять. Кто там считал.

А потом рассмеялась — да так, что чуть кукушку со стола не смахнула.

«Архип Петрович, значит. Сорок лет назад помер, царствие небесное, а хитрец до сих пор меня переигрывает».

Оказалось, у нее самой был тайник — в кадке с геранью на подоконнике, еще с семидесятых. Про который, по ее словам, покойный муж так и не узнал.

Ушла довольная. Кукушку я ей починил бесплатно — сказал, за интересную историю скидка положена. Она не спорила.

Монеты, кстати, забрала себе. Сказала — теперь квиты, значит и делить нечего.

Вожу фуры уже восемнадцать лет, маршрут в основном один — Москва – Екатеринбург и обратно, Volvo FH, кабина обжитая, как квартира. Видал разное. Но такого — нет.

Октябрь. Трасса М5, где-то под Уфой, ночь, дождь со снегом пополам. Смотрю — на обочине что-то белое шевелится. Тормознул. Вылезаю — заяц. Не дикий, домашний, декоративный, весь в грязи, дрожит, ухо порвано.

Взял в кабину. Куда его — под дождь обратно?

Назвал Пассажиром. Он освоился быстро: спал на пассажирском сиденье, грыз сухари, а когда включал радио — прижимал уши и слушал, будто оценивал плейлист.

Три дня катались вместе. По рации коллеги ржали: «Как там твой заяц, тарифы знает?» А мне нравилось. Компания, не одному в кабине трястись через полстраны.

На четвертый день, уже под Казанью, увидел объявление на заправке. Фото, телефон, надпись: «Пропал декоративный кролик Персик, домашний, ласковый, откликается на кличку, награда гарантирована».

Персик, значит. Не Пассажир.

Набрал номер. Хозяйка — женщина лет пятидесяти, голос дрожит — заплакала прямо в трубку. Оказалось, кролик сбежал с дачи через дырку в заборе, три дня искали всей улицей.

Заехал, отдал. А кролик — вот же скотина неблагодарная — не хотел уходить. Упирался лапами, обратно в кабину лез.

Хозяйка потом два месяца вязала мне шапку. Из шерсти того самого кролика — она его специально вычесывала, копила. Прислала посылкой в Тольятти, где я на разгрузке стоял. Шапка розовая. С помпоном.

Носить обещал — слово дал по телефону, не отвертишься.

Так и катаюсь теперь по трассе М5 в розовой шапке с помпоном. Коллеги на рации уже привыкли: «Пассажир, ты как, тепло?» А что тепло — еще как тепло. Шерсть-то настоящая, кроличья, не подделка какая-нибудь.

Настраиваю пианино и рояли по частным домам в Саратове. Тридцать лет с камертоном, с этим вот войлочным молоточком, с ключом настроечным, который мне еще покойный учитель отдал. Работа тихая. Уши, правда, к старости стали как у собаки — слышу, если у соседей за стеной кран капает не в темпе.

Звонит мне женщина. Клавдия Ивановна, с Чернышевского, дом старый, сталинка, потолки под четыре метра. Голос дрожит. И шепотом, будто кто подслушивает:

— Приезжайте. У меня пианино... само играет. По ночам.

Я трубку от уха отодвинул. Думаю: ну вот, начинается.

Приехал. Квартира — музей. Салфеточки, фикус в кадке, на стене Петя в рамке, покойный муж, при галстуке и с орденом. А в углу — «Красный Октябрь», черный, лаковый, лет ему больше, чем мне. Крышка закрыта. Стоит как гроб.

— Вот, — говорит Клавдия Ивановна и на инструмент пальцем, издалека. — Тридцать лет молчал. Петя играл, а как схоронила — все, немой. А с весны... по ночам. Тихонько так. Три ноты, паузу. Три ноты, паузу. Я к нему — молчит. Отойду — играет.

Села на краешек стула. Руки на коленях сложила.

— Я думаю, это он. Петя. Скучает.

Что тут скажешь. Кашлянул я, деликатно так. Полез крышку открывать.

Открыл верхнюю деку — там пыль, войлок молью траченный, обычное дело. А внутри, промеж струн, на демпферах, гнездышко. Из газет, из шерсти, из клочка бабушкиной же кофты, видать, стянутого. И глаз на меня — желтый, круглый, наглый.

Кот. Рыжий, ленивый, разъелся на казенных харчах так, что еле там уместился. Лежит на струнах, как барин на перине. Пошевелится ночью, лапой заденет — вот тебе и три ноты. Задремлет — пауза. Проснется — опять концерт.

— Клавдия Ивановна, — говорю, — а откуда рыжий-то?

Она привстала, шею тянет.

— Какой рыжий? Нет у меня кота...

И тут кот зевнул. Во всю пасть, с завыванием, ре-мажор примерно. И потянулся так, что струны сами загудели — целый аккорд. Пыль столбом, солнце в окно, и по всей комнате поплыло — «дон-н-н-н».

Клавдия Ивановна замерла. Смотрит на него. Он на нее. Минуту так, наверное. Или две — я не считал, я под пианино крошки его хлебные выметал, кто-то ж его подкармливал, весь пол в сухарях.

А потом она села обратно на стул. Тихо. И говорит — не мне, ему:

— Петя котов не любил. Гонял их с балкона тапком.

Вытащил я жильца. Он и не сопротивлялся — привык. Отнес на кухню, налил ему из-под крана в блюдце. Пианино настроил, конечно, раз уж приехал — а его и настраивать почти не пришлось, кот, паразит, за зиму сам его в порядке держал, натоптал где надо.

Уезжал — кот уже на подоконнике сидел, между фикусом и Петей в рамке. Как прописанный.

Звонит она мне через неделю. Голос — другой совсем, звонкий.

— А знаете, — говорит, — он ведь и вправду играет. Я ему крышку на ночь оставляю приоткрытой. Три ноты, паузу. Я лежу и слушаю.

Помолчала.

— Рыжиком назвала. Петя бы, конечно, тапком. Ну да Петя теперь не в претензии.

Магазин у нас один на все село, называется просто — сельпо, хотя вывеска давно другая висит. Работаю здесь продавщицей с девяносто девятого. Товар везут раз в неделю, из района, я все принимаю, накладные подписываю, храню в папке за прилавком.

Весной приехал ревизор. Молодой еще, лет тридцати, костюм отглаженный, портфель кожаный, из района прислали проверять учет — сахар, говорят, куда-то пропадает по документам, недостача образовалась.

Я, честно, сама не пойму, откуда недостача, все вроде по-честному веду. Полезла за папкой с накладными — а там беда.

Коза Милка, соседская, повадилась ко мне на заднее крыльцо заходить — я ее летом подкармливаю иногда хлебной коркой. А в этот раз дверь на склад была приоткрыта, я утром проветривала, забыла закрыть. Милка зашла, нашла папку с бумагами на подоконнике и — часть накладной за март, ту самую, где сахар записан, — сжевала. Наполовину буквально, край один остался, а остальное — в козьем животе где-то путешествует.

Ревизор смотрит на этот огрызок бумаги, на печать половинчатую, глаза круглые. «Это что», — говорит, — «у вас документооборот коза ведет?»

Пришлось объяснять все как есть, честно. Он сначала не поверил, думал — отговорка, чтоб недостачу прикрыть. Пошел сам к соседке, к Милкиной хозяйке, разбираться. А там коза стоит во дворе, довольная, жует что-то с невозмутимым видом — ей хоть бы что.

Ревизор постоял, посмотрел на козу, на ее выражение морды философское, и вдруг рассмеялся. Впервые за весь визит, между прочим, а до этого хмурился, как туча перед грозой.

В итоге акт составили особый — так и написали: «часть первичной документации утрачена по независящим от материально ответственного лица причинам, а именно, съедена домашним животным». Я такую формулировку до сих пор в рамочку хочу вставить, честное слово.

С Милкой с тех пор дружбу не свожу — на всякий случай дверь на склад теперь всегда на щеколду закрываю. А ревизор, говорят, эту историю в район на планерке рассказывал не один раз — уж больно формулировка в акте всем понравилась. До сих пор, слышала, к нам молодых ревизоров стажерами присылают — специально, чтоб на эту папку с укушенной накладной посмотреть, для общего образования, так сказать.

Кооператив у нас называется «Мотор», сто двенадцать гаражей, я тут сторожем с две тысячи пятого. Ночь длинная, особенно осенью, когда темнеет рано. Обхожу территорию с фонарем, собака моя, Дозор, рядом бежит.

В октябре начались странности. У Петровича, гараж номер сорок три, стали пропадать вещи — то канистра, то тряпки промасленные, то вообще банка старой краски. Мелочь вроде, а неприятно. Петрович на меня взъелся: караулишь плохо, говорит, вон уже второй месяц тащат.

Я обиделся, конечно, но виду не подал. Стал ночами караулить именно этот участок, у шестого ряда.

В одну из ночей, часа в три, слышу шорох под воротами Петровича. Свечу фонарем — а там барсук. Настоящий, толстый, деловитый, будто у него там квартира прописана. Он на меня даже не глянул особо, продолжает копать, землю разбрасывает.

Оказалось, барсук этот еще с лета себе нору вырыл под фундаментом гаража — там земля рыхлая была, после ремонта проводки яму не до конца засыпали. И повадился он оттуда вылезать, шариться по округе, тащить все, что плохо лежит, к себе в нору — обустраивался, видать, зверь хозяйственный.

Петровичу рассказал — тот не поверил сначала. Пришлось ему самому ночью прийти, поглядеть. Стоим вдвоем, светим фонарями, а барсук из-под ворот высунулся, поглядел на нас с прищуром — и обратно нырнул, будто говорит: чего пялитесь, я занят.

Петрович хохотал минут десять, аж слезы вытирал. Потом посерьезнел: жалко зверя выгонять, зима на носу. Решили так: яму присыпали чуть-чуть, но нору не тронули, а канистры да банки стали в железный ящик убирать, от греха подальше.

Барсук с тех пор не ворует — да и незачем ему, соблазна нет. Зимой затих, спит, наверное. А весной, как оттает, опять покажется, поглядит на нас своими бусинками-глазами и снова в нору нырнет.

Петрович теперь всем на кооперативе рассказывает: у него, дескать, единственный во всей Тверской области гараж с барсуком-квартирантом в подвале. Гордится даже, честное слово. А я думаю: главное, чтоб машину его барсук не начал считать своей — вот тогда разбираться будем по-настоящему.

Банщиком я в санатории под Кисловодском работаю, если точно — с девяносто восьмого года. Баня старая, еще довоенной постройки, каменка настоящая, дровяная, не то что нынешние электрические погремушки.

Отдыхающих разных повидал. Но этот запомнился особо.

Приехал мужчина, лет шестидесяти пяти, осанка — как у памятника, живот убран, подбородок вперед. Представился: генерал-майор в отставке, фамилию называть не буду, мало ли. Зашел в парную, сел, и говорит мне так строго, по-военному: «Хлещи, банщик, по-настоящему. Без церемоний. Я привык к суровому обращению».

Я киваю. Думаю: ну генерал заказывает — генералу и подаем.

Веник у меня был березовый, свежий, только с утра запаренный. Начал я аккуратно, как обычно с непривычными клиентами начинаю. А он опять: «Сильнее! Я говорю — по-настоящему!» Ладно, думаю, раз хочет.

Прибавил жару, поддал ковшик-другой на камни, пар пошел — аж уши закладывает. И давай его веником охаживать, от плеч до пяток, с полным чувством, как учили еще старики в этой самой бане тридцать лет назад.

Генерал крепился минуты три. Потом как заорет — не по-военному уже, а просто по-человечески, детским почти голоском: «Хватит! Все, хватит, сдаюсь!» Выскочил из парной весь красный, как рак вареный, и прямо в предбаннике сел на лавку, отдышаться не может.

Смотрю на него — а он мне подмигивает вдруг, отсмеявшись: «Ну ты даешь, — говорит, — вот теперь верю, что ты банщик настоящий, а не так, обмахивальщик». Достал из кармана халата чаевые — щедро, надо сказать, не поскупился генерал.

С того раза он ко мне каждый заезд приходит. Уже без этих слов про «по-настоящему» — сразу садится и молчит, терпит. А я все равно с осторожностью начинаю, знаю его слабое место — левая лопатка, там раньше ранение было.

Жена его как-то спросила, чего он так этого банщика привечает. Генерал ей серьезно так ответил: «Единственный человек, который меня не боится и приказы не выполняет, а перевыполняет». Так и дружим уже который год — я его веником, он меня чаевыми.

Кран у меня башенный, КБ-403, старенький уже, но исправный. Работаю двадцать метров над землей, панельный дом растет этаж за этажом. Скучно там, если честно. Одному, без напарника, часами сидишь.

Кот появился прошлой весной. Рыжий, драный, одно ухо порвано в детстве, наверное, в драке. Забрался в кабину через открытую дверь, свернулся на сиденье и — все, прописался. Я его прогонять не стал: компания какая-никакая. Назвал Бетоном. За цвет, если что, а не за характер, хотя характер тоже подходящий — упрямый, зараза.

Прораб узнал случайно, когда полез в кабину бумаги забрать. Кот на него зашипел, прораб — мужик здоровый, а испугался так, что чуть с лестницы не навернулся. С тех пор невзлюбил Бетона люто.

Велел убрать. Я говорю: как убрать, он же там живет, привык. Прораб не унимается — санитарные нормы, техника безопасности, кот на высотном объекте не положен, инструкция такая-то, пункт такой-то. Придумал же.

Решил сам разобраться. Полез наверх, кота ловить. А Бетон — не дурак, забился под панель управления, куда рука взрослого мужика попросту не пролезает. Прораб потный, красный, честит кота на чем свет стоит, а достать не может.

И тут — момент. Плиту как раз поднимали, панель перекрытия, тонны полторы. Кран качнуло слегка от ветра — обычное дело на такой высоте, — и кот, воспользовавшись суетой, выскочил, прыгнул прорабу прямо на плечи и — вниз по спине когтями. Прораб взвыл так, что весь этаж внизу услышал, потерял равновесие и сел прямо в ведро с раствором, которое рядом стояло.

Сидит, весь белый от раствора, кот уже где-то в арматуре прячется, довольный. Я сверху смотрю — истерически смеюсь, аж кабина трясется.

Потом уже, когда отмылся, прораб приказ издал: коту выдать миску и место в бытовке. Официально. С печатью, между прочим — начальство любит бумажки.

Бетон теперь на объекте вроде талисмана. А прораб, как видит его издалека, обходит стороной — говорит, аллергия у него на котов открылась. Хотя, по-моему, просто память у человека хорошая.