Лента контента

Магазин у нас один на все село, называется просто — сельпо, хотя вывеска давно другая висит. Работаю здесь продавщицей с девяносто девятого. Товар везут раз в неделю, из района, я все принимаю, накладные подписываю, храню в папке за прилавком.

Весной приехал ревизор. Молодой еще, лет тридцати, костюм отглаженный, портфель кожаный, из района прислали проверять учет — сахар, говорят, куда-то пропадает по документам, недостача образовалась.

Я, честно, сама не пойму, откуда недостача, все вроде по-честному веду. Полезла за папкой с накладными — а там беда.

Коза Милка, соседская, повадилась ко мне на заднее крыльцо заходить — я ее летом подкармливаю иногда хлебной коркой. А в этот раз дверь на склад была приоткрыта, я утром проветривала, забыла закрыть. Милка зашла, нашла папку с бумагами на подоконнике и — часть накладной за март, ту самую, где сахар записан, — сжевала. Наполовину буквально, край один остался, а остальное — в козьем животе где-то путешествует.

Ревизор смотрит на этот огрызок бумаги, на печать половинчатую, глаза круглые. «Это что», — говорит, — «у вас документооборот коза ведет?»

Пришлось объяснять все как есть, честно. Он сначала не поверил, думал — отговорка, чтоб недостачу прикрыть. Пошел сам к соседке, к Милкиной хозяйке, разбираться. А там коза стоит во дворе, довольная, жует что-то с невозмутимым видом — ей хоть бы что.

Ревизор постоял, посмотрел на козу, на ее выражение морды философское, и вдруг рассмеялся. Впервые за весь визит, между прочим, а до этого хмурился, как туча перед грозой.

В итоге акт составили особый — так и написали: «часть первичной документации утрачена по независящим от материально ответственного лица причинам, а именно, съедена домашним животным». Я такую формулировку до сих пор в рамочку хочу вставить, честное слово.

С Милкой с тех пор дружбу не свожу — на всякий случай дверь на склад теперь всегда на щеколду закрываю. А ревизор, говорят, эту историю в район на планерке рассказывал не один раз — уж больно формулировка в акте всем понравилась. До сих пор, слышала, к нам молодых ревизоров стажерами присылают — специально, чтоб на эту папку с укушенной накладной посмотреть, для общего образования, так сказать.

Ветеринарю в районе уже двадцать два года, объезжаю шесть деревень на стареньком уазике, кличка у него — Буцефал, хотя мотор давно не богатырский.

Звонок поступает вечером, часов в девять. Тетя Валя из Сосновки, голос дрожит: «Приезжай срочно, у Машки телефон внутри!»

Спрашиваю: у какой Машки. Оказывается — коза. Тоже Машка. И телефон — не игрушка, не резиновый муляж, а настоящий смартфон, соседкин, тети-Валин же дочки, зачем-то оставленный на заборе.

Приезжаю. Двор освещен одной лампочкой над крыльцом, вокруг стоит человек шесть — вся улица собралась, будто цирк приехал. Коза жует себе спокойно, смотрит на всех с укоризной: мол, чего сбежались.

Осматриваю. Живот в норме, аппетит есть, ничего не торчит. Спрашиваю: с чего решили, что телефон именно внутри, а не под забором где-нибудь потерялся?

И тут дочка тети Вали набирает номер.

Из козы раздается приглушенное «трям-трям-трям». Рингтон, чтоб его. Толпа ахает хором.

Что тут скажешь. Медицина бессильна, физика на нашей стороне: что вошло, то и выйдет, вопрос времени. Прописал наблюдение, покой и много воды. Единственная сложность — звонить теперь можно было в любое время суток, чтобы узнать местонахождение животного. Мужики так и делали: «Але, Машка где пасется?» — набирают, слушают, откуда звук идет погромче, туда и идут искать.

Через два дня все разрешилось естественным путем, простите за подробность. Телефон, кстати, работал еще месяца три. Только на видео теперь через раз квакает какой-то посторонний звук.

Тетя Валя божится, что это не квакает, а сама Машка на видео просится, скучает. Я не спорю. У ветеринара с двадцатидвухлетним стажем на такие теории есть один универсальный ответ: всякое бывает.

Соседи по СНТ «Ромашка» меня Кабачковым прозвали. Не за фамилию — за одержимость.

Три года подряд участвую в конкурсе «Дары огорода» в районном доме культуры. Первое место — от Мичуринского общества, между прочим, не хухры-мухры. Приз — саженец груши и грамота.

В этом году решил побить рекорд. Кабачок растил не абы как — с азотными подкормками, укрывным материалом, разговорами по вечерам. Да, разговаривал. Жена смеялась, а зря: восемь кило вымахал к августу. Восемь!

Лежит он у меня под кустом смородины, укрытый агроволокном от солнца — чтоб кожица не грубела. Каждое утро иду проверять, как к больному в реанимацию.

И вот за три дня до конкурса прихожу — а кабачка нет.

Пусто. Только вмятина в земле осталась, будто спал там кто-то габаритный.

Сосед Михалыч, участок через забор, версию выдвинул: воры, конкуренты, промышленный шпионаж среди дачников. Я почти поверил — люди у нас азартные, за первое место удавятся.

Три дня искал. Обошел все компостные кучи в округе. Даже к участковому заглянул — не с заявлением, так, посоветоваться.

А на четвертый день иду мимо соседского сарая — и слышу знакомый хруст. Заглядываю.

Коза Милка. Соседская, с участка напротив. Стоит и доедает мой кабачок, восьмикилограммовый, призовой, будущий чемпион района. От него уже сантиметров двадцать осталось, хвостик один.

Стою, смотрю. Коза смотрит на меня. Не то чтобы виновато — скорее с достоинством. Дожевала, между прочим, не торопясь.

На конкурс в тот год я не поехал. Зато Милка, говорят, потом две недели молоко давала на пол-литра больше обычного.

Так и живем: у меня грамоты нет, зато у Милки — рекорд надоя. Кто-то же должен был победить.