Лента контента

Работаю ветеринаром в районе под Кировом, обслуживаю пять деревень разом, машина — старенький "уазик", в багажнике аптечка размером с холодильник.

Вызов был обычный: у коровы Зорьки, хозяйство бабы Тони, пропал аппетит, стоит, жует вяло, будто нехотя одолжение делает. Классика — может, что-то не то съела на выгоне.

Приезжаю, смотрю. Корова смурная, глаза грустные, но температура в норме, живот не вздут. Странно.

Баба Тоня рядом суетится, охает, вспоминает все подряд: и что трава в этом году поздняя, и что сосед Гриша забор не чинит, скотина к нему на участок лазит. А я слушаю вполуха, пальпирую корове живот.

И тут баба Тоня, между делом, как бы невзначай: "Ой, а я еще зубы вчера потеряла на дворе. Искала-искала, не нашла".

Зубы. Вставная челюсть. На дворе. Где корова паслась.

У меня аж руки похолодели. "Баба Тоня, — говорю, — а корова случайно не могла зубы ваши... того?"

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего. Потом на корову. Потом снова на меня. И как замолчала на минуту — видно было, мысль до нее доходит медленно, но верно.

Рентгена в деревне, разумеется, нет. Решили ждать, наблюдать за коровой — если это действительно так, все выйдет естественным путем, никуда не денется. Извините за подробности, но профессия обязывает.

Три дня баба Тоня ходила за коровой буквально с лопатой, дежурила, как на посту у знамени. Соседи потешались, конечно, вся деревня уже знала историю, кто-то даже пошутил, что надо памятник поставить корове-стоматологу.

На третий день — свершилось. Челюсть нашлась, целая, невредимая, будто и не было приключения.

Баба Тоня ее, конечно, прокипятила часа два, не меньше. И потом еще неделю всем рассказывала, хвасталась почти: вот, мол, какая корова у меня заботливая, чужого не берет, все в целости вернула.

Я после этого случая всегда спрашиваю хозяев не только про корм и погоду, но и про зубные протезы. Мало ли. Профессиональная деформация теперь такая — куда деваться.

Метафора как диагноз. Это было постепенное движение от боли к искусству, от невозможности высказать к необходимости написать.

Акутагава Рюносукэ, японский писатель, чьи рассказы изучают по всему миру, писал о животных, о духах, о чудовищах. Кажется, просто басни, просто восточный фольклор, переработанный гениальным умом. Но японский клинический психолог Наоми Сакамото обнаружила нечто совсем другое. Животные в его рассказах — это не аллегория. Это симптомы. Его собственные симптомы, закодированные в образы, потому что прямо о них говорить было нельзя, стыдно, невозможно в японской культуре начала XX века.

Рассказ «Спящая луна»: лиса, которая не может спать, бегает кругами в лесу. Это описание инсомнии и агитации при депрессии. В другом рассказе паук, который теряет способность плести паутину. Потеря способности к творчеству, концентрации, нормальному функционированию. Крабы, которые ползут в одну сторону, но двигаются в другую. Диссоциация. Отделение сознания от тела. Потеря контроля над собственными движениями и мыслями.

Сакамото сопоставила каждый рассказ с письмами Акутагавы и его дневниками, где он упоминает свои недомогания, страхи, галлюцинации. Соответствие поразительное. Чем раньше рассказы — тем абстрактнее животные. Чем позже он пишет — тем более деконструированными становятся персонажи, тем более явны признаки психологического распада.

Посследний его рассказ, написанный за несколько недель до суицида, повествует о морском существе, которое постепенно теряет форму, растворяется в воде, становится невидимым, но при этом остается живым. Именно так и развивается психоз в его завершающей стадии: ты еще здесь, но тебя уже нет, ты видишь себя, как бы со стороны, и не можешь ничего с этим поделать.

После Сакамото другие исследователи начали искать в его рассказах аналогичные коды. Становится ясно, что Акутагава не писал философию. Он писал дневник собственного распада, закодировав его в восточные легенды, потому что только так эта боль была для него выносима, потому что только в образе животного психическая болезнь могла быть названа чем-то другим, не болезнью. Она становилась историей. И историю может выслушать весь мир.

Ветеринарю в районе уже двадцать два года, объезжаю шесть деревень на стареньком уазике, кличка у него — Буцефал, хотя мотор давно не богатырский.

Звонок поступает вечером, часов в девять. Тетя Валя из Сосновки, голос дрожит: «Приезжай срочно, у Машки телефон внутри!»

Спрашиваю: у какой Машки. Оказывается — коза. Тоже Машка. И телефон — не игрушка, не резиновый муляж, а настоящий смартфон, соседкин, тети-Валин же дочки, зачем-то оставленный на заборе.

Приезжаю. Двор освещен одной лампочкой над крыльцом, вокруг стоит человек шесть — вся улица собралась, будто цирк приехал. Коза жует себе спокойно, смотрит на всех с укоризной: мол, чего сбежались.

Осматриваю. Живот в норме, аппетит есть, ничего не торчит. Спрашиваю: с чего решили, что телефон именно внутри, а не под забором где-нибудь потерялся?

И тут дочка тети Вали набирает номер.

Из козы раздается приглушенное «трям-трям-трям». Рингтон, чтоб его. Толпа ахает хором.

Что тут скажешь. Медицина бессильна, физика на нашей стороне: что вошло, то и выйдет, вопрос времени. Прописал наблюдение, покой и много воды. Единственная сложность — звонить теперь можно было в любое время суток, чтобы узнать местонахождение животного. Мужики так и делали: «Але, Машка где пасется?» — набирают, слушают, откуда звук идет погромче, туда и идут искать.

Через два дня все разрешилось естественным путем, простите за подробность. Телефон, кстати, работал еще месяца три. Только на видео теперь через раз квакает какой-то посторонний звук.

Тетя Валя божится, что это не квакает, а сама Машка на видео просится, скучает. Я не спорю. У ветеринара с двадцатидвухлетним стажем на такие теории есть один универсальный ответ: всякое бывает.