Лента контента

В Норильске полярная ночь — это не два месяца темноты. Это два месяца особенного света: фонари, снег, отражающий фонари, и небо, которое будто кто-то накрыл серым ватником. К декабрю привыкаешь. Я живу здесь восемь лет. Работаю ночным диктором на «Норд-FM», волна 88,7. Эфир с двух до шести.

Студия — на улице Богдана Хмельницкого, в полуподвале старого ДК. Окна заложены пенопластом. Внутри тепло, пахнет старым кофе из автомата и табаком — хотя курить запрещено, я курю в форточку котельной. Игорь, звукорежиссер, делает вид, что не замечает.

Слушают меня вахтовики, дальнобойщики на трассе Норильск–Дудинка и, как говорит редактор, «те, кому совсем хреново». Программа простая: ставлю старые записи, читаю прогноз, иногда принимаю звонки. Темы любые. Лишь бы не политика и не похороны.

Люблю свою работу. Профдеформация — могу час говорить ни о чем. Это полезно. И еще умею молчать в эфире так, чтобы слушателю казалось — это часть передачи. Игорь шутит: «Ты единственный, у кого паузы звучат лучше слов».

В тот вторник, в три двенадцать ночи, в эфир пришел звонок.

Голос мужской. Спокойный. С ровным, чуть скрипучим тембром — будто человек двадцать лет работал учителем химии. Я даже про себя подумал: химик. Откуда я взял — не знаю.

«Здравствуйте. Я бы хотел поставить песню».

«Слушаю», — ответил я.

«Виктор Цой, „Звезда по имени Солнце“. Если можно».

Я кивнул сам себе — частая просьба. Поставил.

«И спать ложатся, и просыпаются с пеной у рта,
Земля...»

Пока шел проигрыш, мужчина говорил. Тихо, в трубку.

«Я ее вожу. Вторая ночь. Между Кайерканом и старым ГРС. Я устал».

«Простите, — сказал я. — Вы о чем?»

«О работе, — ответил он. — У вас же тоже работа».

И повесил.

Я посмотрел на Игоря через стекло. Игорь пожал плечами — типа, очередной чудак, у нас таких в смену по три.

Песня кончилась. Я дочитал прогноз. В четыре пятнадцать — звонок снова.

Тот же голос.

«Поставьте, пожалуйста, еще раз».

«Уже ставили».

«А мне нужно еще».

Я помолчал. Потом сказал: «Ладно».

Пока шла песня, он опять говорил.

«Я ее отпускаю иногда. Чтоб бежала. По дороге ровно — идти видно издалека. Они всегда возвращаются. Думают — пойдут к огням, к огням города. А огни обманывают, в тундре расстояние не угадать. Бегут полчаса — и обратно к машине, плачут».

Я не слышал собственного дыхания.

«Кто вы?» — спросил я.

Он сказал спокойно: «Я просто слушатель. Спасибо за песню».

Эфир оборвался.

Я выскочил к Игорю. «Запиши номер, откуда звонили».

Игорь пощелкал по консоли. Поднял брови. «Номера нет. Звонок шел напрямую с эфирной линии, минуя АТС. Так не должно быть».

«В смысле?»

«В смысле — будто кто-то подключился к нашему сигналу с трассы. Прямо в провод».

Я закурил. Внутри, на студии, плевать на запрет. Игорь не сказал ни слова.

Додикторил эфир. В шесть утра вышел на улицу. Возле ДК курил мужик в вахтовке — лет пятидесяти, с серым лицом. Спросил у меня прикурить. Я дал.

«Хорошо у вас сегодня шло, — сказал он. — Особенно Цой».

Я посмотрел на него.

«Вы откуда слушали?»

«С трассы, — ответил он. — Я ее вез».

Он пошел к своему «Уралу», припаркованному у дома напротив. Я стоял с догорающей сигаретой.

В кабине у него на пассажирском сиденье, в полумраке, что-то было укрыто брезентом.

Когда он отъехал, я пошел в студию и попросил Игоря удалить запись звонков за ночь.

Игорь посмотрел молча. Удалил.

С тех пор каждый вторник, в три двенадцать, в эфир приходит звонок.

Я ставлю Цоя.

И молчу так, чтобы слушателю казалось — это часть передачи.

Маршрутка сломалась на трассе между Калиновкой и Берёзовом в половине двенадцатого ночи. Водитель Серёга, матерясь, полез под капот, а пятеро пассажиров вышли размять ноги. Зимний воздух обжёг лёгкие.

В свете фар, метрах в тридцати впереди, виднелась автобусная остановка — бетонный козырёк на двух столбах, облезлая лавочка, ржавый знак с расписанием, которое никто не обновлял лет пятнадцать. За остановкой — поле, и ничего больше до самого горизонта.

— Пойдёмте хоть сядем, — предложила женщина в пуховике. Её звали Ольга, она ехала к матери в Берёзово.

Пошли все. Вадим, студент, в наушниках и с рюкзаком. Пожилой мужчина в шапке-ушанке, который представился Петровичем. Молодая пара — Лена и Дима, — которые всю дорогу молчали и смотрели в разные стороны.

Под козырьком было не теплее, но хотя бы не дул ветер. Лавочка оказалась мокрой — Ольга постелила пакет и села. Остальные стояли.

Вадим снял наушники. В тишине было слышно, как Серёга гремит инструментами и ругается.

— А тут точно автобусы ходят? — спросил Дима, разглядывая расписание. Буквы выцвели до полной нечитаемости.

— Раньше ходили, — сказал Петрович. — Это Мирновская остановка. Деревня Мирная была вон там, за полем. Снесли в девяностых.

— А остановку забыли снести, — хмыкнул Дима.

— Не забыли. Не смогли.

Петрович сказал это так спокойно, что никто не переспросил. Повисла тишина. Потом Серёга крикнул от маршрутки:

— Минут сорок ещё! Генератор сдох!

Ольга вздохнула и плотнее запахнула пуховик. Лена достала телефон — связи не было.

Прошло минут десять. Вадим первым заметил.

— Слышите? — Он стянул наушники до конца. — Как будто... шаги.

Все замолчали. Ветер гудел в поле, шуршал сухой травой. И сквозь этот шум — мерные, ритмичные удары. Шаг. Шаг. Шаг. Со стороны поля.

— Может, кто из деревни идёт, — сказала Ольга, но голос у неё дрогнул.

— Нет никакой деревни, — напомнил Петрович.

Шаги приближались. Все пятеро смотрели в темноту за остановкой. Луна висела за облаками, давая ровно столько света, чтобы различать силуэты. Поле было пустым.

Но шаги были уже совсем рядом.

Вадим включил фонарик на телефоне и направил в поле. Луч выхватил сухую траву, присыпанную снегом. Никого.

Шаги прекратились.

— Ну вот, — выдохнул Дима. — Показалось.

И тут лавочка скрипнула. Все обернулись. Ольга сидела на одном конце скамьи. А другой конец — тот, что был пуст секунду назад — прогнулся, будто на него сел кто-то тяжёлый. Пакет, который Ольга постелила, сдвинулся к краю.

Ольга вскочила так быстро, что поскользнулась. Дима подхватил её за локоть.

— Что за...

Петрович не двигался. Он смотрел на лавочку и медленно кивал, словно увиденное подтверждало то, что он и так знал.

— Мирную снесли, потому что дорогу расширяли, — сказал он негромко. — Но люди не хотели уезжать. Особенно старики. Были те, кто так и не уехал. Остались ждать автобуса, который должен был увезти их в новый посёлок.

— И что? — прошептала Лена.

— Автобус не пришёл. Три дня мороз стоял под тридцать. А они ждали. Здесь.

Ветер качнул козырёк. Бетон издал протяжный стон, похожий на вздох.

— Хватит, — Дима потянул Лену к маршрутке. — Пойдём отсюда.

Они сделали три шага — и Лена остановилась.

— Дим. Мои ноги.

Её зимние сапоги примёрзли к бетонной площадке остановки. Дима потянул — подошвы не двигались. Как приклеенные.

— У меня тоже, — тихо сказал Вадим. Он стоял ближе к дороге и пытался оторвать кроссовки от земли. — Нет, подождите, нет, это просто лёд...

Но лёд был только под их ногами. Вадим посветил вниз. Из трещин в бетоне поднимался белёсый иней, обхватывая подошвы, наползая на шнурки.

Ольга стояла на расстеленном пакете и единственная могла двигаться. Она попятилась к дороге.

— Серёга! — крикнула она. — Серёга, помоги!

От маршрутки не доносилось ни звука. Фары погасли. Маршрутка стояла тёмной тушей на обочине.

Петрович достал из кармана пачку «Беломора» и неспешно закурил. Его ботинки тоже были схвачены инеем, но он, кажется, не собирался никуда уходить.

— Они не злые, — сказал он, выпуская дым. — Просто хотят, чтобы кто-то подождал вместе с ними. Они ведь ждут тридцать лет. Одним — тяжело.

— Вы знали? — Вадим смотрел на старика с ужасом. — Вы знали и ничего не сказали?

— А вы бы поверили?

Температура падала. Вадим чувствовал, как холод поднимается от ступней по голеням, забирается под джинсы. Лена плакала. Дима бил каблуком по бетону, пытаясь освободиться.

И тут Вадим увидел их.

Не глазами — скорее краем сознания, тем периферийным зрением, которое ловит то, на что боишься смотреть прямо. Силуэты на лавочке. Три, нет, четыре фигуры. Сутулые, в тёмных пальто, с узлами на коленях. Они сидели неподвижно, как сидят на остановке люди, привыкшие ждать.

Вадим моргнул — фигуры исчезли. Моргнул снова — появились. Одна из них повернула голову. У неё не было лица — только овал, белый, как лёд.

— Не смотри на них, — сказал Петрович. — Они не любят, когда смотрят. Просто стой и жди.

— Чего ждать?!

— Рассвета. На рассвете они отпускают. Всегда отпускали.

— «Всегда»? Вы что, не первый раз здесь?

Петрович затянулся «Беломором» и ничего не ответил.

Они стояли три часа. Иней полз по ногам, но выше колен не поднимался. Шёпот то стихал, то возвращался — слова были неразличимы, но интонация была понятна: просьба. Бесконечная, покорная просьба. Заберите нас отсюда. Увезите нас. Мы ждём. Мы так долго ждём.

Лена перестала плакать и молча смотрела в поле. Дима обнимал её и не двигался. Ольга так и стояла на своём пакете, в трёх метрах от остановки, и не могла заставить себя ни уйти, ни подойти.

В пять сорок три на востоке появилась серая полоса. Иней начал таять. В пять пятьдесят Вадим смог оторвать кроссовки от бетона. В шесть часов они были свободны.

Маршрутка завелась с первого раза. Серёга, бледный и молчаливый, ничего не объяснял. Он гнал до Берёзова, не сбавляя скорости.

Вадим обернулся в заднее стекло. Остановка удалялась. На лавочке сидели четыре тёмные фигуры. Неподвижные. Терпеливые.

Он моргнул. Лавочка была пуста.

Но на бетонной площадке под козырьком, в предрассветном свете, отчётливо виднелись десять пар следов. Пять — их. А пять других — босых, вмёрзших в бетон навсегда — уходили в поле, к деревне, которой больше нет.