Голос с волны 88,7

В Норильске полярная ночь — это не два месяца темноты. Это два месяца особенного света: фонари, снег, отражающий фонари, и небо, которое будто кто-то накрыл серым ватником. К декабрю привыкаешь. Я живу здесь восемь лет. Работаю ночным диктором на «Норд-FM», волна 88,7. Эфир с двух до шести.

Студия — на улице Богдана Хмельницкого, в полуподвале старого ДК. Окна заложены пенопластом. Внутри тепло, пахнет старым кофе из автомата и табаком — хотя курить запрещено, я курю в форточку котельной. Игорь, звукорежиссер, делает вид, что не замечает.

Слушают меня вахтовики, дальнобойщики на трассе Норильск–Дудинка и, как говорит редактор, «те, кому совсем хреново». Программа простая: ставлю старые записи, читаю прогноз, иногда принимаю звонки. Темы любые. Лишь бы не политика и не похороны.

Люблю свою работу. Профдеформация — могу час говорить ни о чем. Это полезно. И еще умею молчать в эфире так, чтобы слушателю казалось — это часть передачи. Игорь шутит: «Ты единственный, у кого паузы звучат лучше слов».

В тот вторник, в три двенадцать ночи, в эфир пришел звонок.

Голос мужской. Спокойный. С ровным, чуть скрипучим тембром — будто человек двадцать лет работал учителем химии. Я даже про себя подумал: химик. Откуда я взял — не знаю.

«Здравствуйте. Я бы хотел поставить песню».

«Слушаю», — ответил я.

«Виктор Цой, „Звезда по имени Солнце“. Если можно».

Я кивнул сам себе — частая просьба. Поставил.

«И спать ложатся, и просыпаются с пеной у рта,
Земля...»

Пока шел проигрыш, мужчина говорил. Тихо, в трубку.

«Я ее вожу. Вторая ночь. Между Кайерканом и старым ГРС. Я устал».

«Простите, — сказал я. — Вы о чем?»

«О работе, — ответил он. — У вас же тоже работа».

И повесил.

Я посмотрел на Игоря через стекло. Игорь пожал плечами — типа, очередной чудак, у нас таких в смену по три.

Песня кончилась. Я дочитал прогноз. В четыре пятнадцать — звонок снова.

Тот же голос.

«Поставьте, пожалуйста, еще раз».

«Уже ставили».

«А мне нужно еще».

Я помолчал. Потом сказал: «Ладно».

Пока шла песня, он опять говорил.

«Я ее отпускаю иногда. Чтоб бежала. По дороге ровно — идти видно издалека. Они всегда возвращаются. Думают — пойдут к огням, к огням города. А огни обманывают, в тундре расстояние не угадать. Бегут полчаса — и обратно к машине, плачут».

Я не слышал собственного дыхания.

«Кто вы?» — спросил я.

Он сказал спокойно: «Я просто слушатель. Спасибо за песню».

Эфир оборвался.

Я выскочил к Игорю. «Запиши номер, откуда звонили».

Игорь пощелкал по консоли. Поднял брови. «Номера нет. Звонок шел напрямую с эфирной линии, минуя АТС. Так не должно быть».

«В смысле?»

«В смысле — будто кто-то подключился к нашему сигналу с трассы. Прямо в провод».

Я закурил. Внутри, на студии, плевать на запрет. Игорь не сказал ни слова.

Додикторил эфир. В шесть утра вышел на улицу. Возле ДК курил мужик в вахтовке — лет пятидесяти, с серым лицом. Спросил у меня прикурить. Я дал.

«Хорошо у вас сегодня шло, — сказал он. — Особенно Цой».

Я посмотрел на него.

«Вы откуда слушали?»

«С трассы, — ответил он. — Я ее вез».

Он пошел к своему «Уралу», припаркованному у дома напротив. Я стоял с догорающей сигаретой.

В кабине у него на пассажирском сиденье, в полумраке, что-то было укрыто брезентом.

Когда он отъехал, я пошел в студию и попросил Игоря удалить запись звонков за ночь.

Игорь посмотрел молча. Удалил.

С тех пор каждый вторник, в три двенадцать, в эфир приходит звонок.

Я ставлю Цоя.

И молчу так, чтобы слушателю казалось — это часть передачи.