Лента контента

В Кисловодске я кочегар в санатории «Сосны». Это старый санаторий — основан в пятидесятых для партработников, потом для МВД, потом просто стал санаторием для всех. Стоит на южном склоне, чуть выше Каскадной лестницы, в сосновом лесу. По ночам слышно, как ветер качает кроны и как со скалы Лермонтова срывается камень.

Я — Андрей. Андрей Викторович. Пятьдесят восьмого. Сорок шестой год в Кисловодске. Сюда пришел из шахтерского поселка под Шахтами, после того как закрыли наш ствол.

Кочегарка — в подвале корпуса №2. Старая, кирпичная, еще с пятидесятых, отапливаем углем — газовую линию у нас не довели. Я знаю каждый болт, каждую трубу. У меня там лежанка, чайник, радио, ящик с гречкой. Зимой провожу больше времени здесь, чем дома.

Люблю свой Кисловодск. Курортный, тихий, с нарзаном из-под земли. Я каждое утро иду по парку — мимо Лермонтовской площадки, мимо колоннады с белой балюстрадой, спускаюсь к Стеклянной струе и пью кружку нарзана из источника. С утра, холодного. Привычка.

Ем в одном и том же месте — пельменная на Дзержинского, через два дома от Хр. Нарзанной галереи. Беру пельмени со сметаной и стакан чая.

Жена давно ушла. С девяносто восьмого живу один. Дочь в Минводах, заходит раз в месяц.

В декабре, в среду, я разгребал в кочегарке старую угольную кучу. Уголь у нас в дальнем углу подвала, его не трогали лет двадцать — на новый сезон вывозят с другой стороны. А я хотел расчистить место под насос.

Лопата ударилась о что-то.

Я присел. Разгреб руками.

Железная коробка. Размером с обувную. Обмотана медной проволокой, поверх — старая засохшая клеенка. Тяжелая.

Я ее достал. Поставил у кочегарной топки.

Разрезал проволоку. Открыл.

Внутри — бобины. Тринадцать штук. Узкие, восьмимиллиметровые, любительские. На каждой — наклейка. От руки, выцветшим карандашом.

Год и инициалы.

«1974, Л.К.»
«1976, Т.С.»
«1979, В.М.»

И так далее. Последняя — «1985, Н.Г.».

Я сидел над коробкой.

Кисловодск — курорт. В санатории всегда отдыхали женщины. И в семидесятых, и в восьмидесятых — много молодых, приезжали по путевкам от заводов. Я тогда не работал еще здесь. Я пришел в восемьдесят восьмом, на следующий год после.

Я знал, что в восемьдесят пятом из санатория пропала отдыхающая. Тогда это списали на побег с любовником. Не нашли. Помню — это было перед самым моим приходом, дед в кочегарке, которого я сменил, мне рассказывал.

Я закрыл коробку.

Долго сидел.

Из радио — у меня старый «Океан», ловит только пару станций — играло:

«Группа крови — на рукаве,
Мой порядковый номер — на рукаве...»

Цой. Восемьдесят восьмого.

Я слушал.

Понял, что сейчас я положу коробку в топку. Это единственное правильное решение.

Но не положил.

Закрыл клеенкой. Завернул в брезент. Унес домой.

Дома есть старый проектор. От тестя. Восьмимиллиметровый, рабочий. Я его не доставал лет пятнадцать.

За вечер я смог посмотреть только одну пленку. Самую первую. «1974, Л.К.»

На экране был кадр.

Комната. Не санаторная. Жилая. С кружевной салфеткой на телевизоре. С обоями в цветочек.

Женщина. Молодая. Лет двадцати пяти. В летнем платье. Сидит на диване. Улыбается камере. Что-то говорит — без звука.

Камера приближается.

Женщина перестает улыбаться. Смотрит мимо камеры. На кого-то.

Тень.

За спиной у оператора.

Женщина встает. Делает шаг назад.

Пленка закончилась.

Я выключил проектор. Сидел. Голова была пустая.

К утру я понес коробку в милицию.

Капитан в дежурной части посмотрел на меня. На коробку. На пленки. Записал. Сказал: «Спасибо, Андрей Викторович. Мы передадим в архив, изучим».

Я ушел.

Через неделю в санаторий заехал черный «Соболь». Из него вышли двое. В обычных пальто. Без удостоверений. Они три часа были в моей кочегарке. Что-то фотографировали.

Потом уехали.

Еще через неделю мне позвонил капитан. Сказал, что пленки — старая шутка, любительский фильм семидесятых, ничего страшного. Дело закрыли.

Я положил трубку.

С тех пор каждый день, разгребая уголь, я смотрю — не зацепит ли лопата чего-то еще. Иногда мне снится, что зацепит. Что я найду еще одну коробку.

С наклейкой «2024, А.В.»

И что внутри будет моя пленка.

Где какая-то тень за спиной у оператора.

И что я этой тени не увижу.

Но она будет.

Ялта в сентябре семьдесят восьмого пахла мокрым асфальтом и переспелым виноградом.

Майя приехала в санаторий «Орлиное гнездо» лечить бронхит. Так было написано в путевке, которую муж выбил через профком — выбил с гордостью, будто орден. Иди, говорил, поправляйся. Дыши морем. Двадцать четыре дня — это, между прочим, не шутки.

Двадцать четыре дня.

Она стояла на балконе третьего корпуса и смотрела вниз — на каменную лестницу, ведущую к набережной, на пыльные кипарисы, на черно-белую плитку у фонтана, в которой кто-то когда-то выложил по краю слово «МИР». Где-то внизу, у эстрады, духовой оркестр репетировал «Севастопольский вальс». Звук плыл вверх криво, как пьяный.

Аркадия Львовича она увидела на третий день.

Он вышел из массажного кабинета — высокий, худой, с висками уже тронутыми сединой, хотя ему едва ли было сорок. Белый халат сидел на нем так, будто его шили в Доме моделей на Кузнецком, а не выдавали со склада санатория. В руках — папка с медицинскими картами; в зубах — незажженная «Ява».

— Соломатина? — спросил он, не глядя.

— Я.

Он поднял глаза. И вот тут что-то в груди у нее дернулось — как рыба на крючке, неловко, больно. Глаза у Аркадия Львовича были серые, очень светлые, почти прозрачные, и смотрел он так, будто уже все про нее знает: и про мужа-инженера, и про двух мальчишек, оставленных у свекрови в Туле, и про то, как она вчера вечером плакала в подушку, не понимая отчего.

— Заходите. Раздевайтесь до пояса. Ложитесь на живот.

Голос ровный. Деловой. Как у врача в поликлинике на Ленинском.

Она разделась.

Простыня была прохладная и пахла хозяйственным мылом. Майя уткнулась лбом в валик и закрыла глаза. Услышала щелчок — он зажег лампу. Потом — тишина. Долгая. Минуту. Или две. Или десять — кто считал.

И только потом — руки.

Ее мужа звали Володей. Володя был хороший человек, премированный, с грамотами. Володя любил ее как умел — по субботам, после бани, под программу «Время». Майя знала это наизусть, как таблицу умножения, и никогда раньше не задумывалась, что бывает иначе.

А теперь задумалась.

Потому что руки Аркадия Львовича не были руками мужа. И не были руками врача. Они были — как бы это сказать — руками человека, который точно знает, где у тебя болит. Не в спине. Не в шее. А вот тут — где-то под ребрами, чуть левее, в том месте, которое и сама-то не находишь.

Он молчал минут двадцать. Только дыхание — ровное, спокойное, чужое. Запах его одеколона — «Шипр», но не магазинный, а какой-то другой, заграничный, с горьким привкусом дыма.

— Соломатина, — сказал он наконец. — Вы зажаты.

— Я знаю.

— Не телом. Телом вы как раз нормально.

Она не нашлась, что ответить.

— Завтра в семь, — сказал он. — Не опаздывайте.

***

Про Аркадия Львовича в санатории говорили шепотом.

Говорили в курилке у пищеблока, где толстая Зина из третьей палаты, поправляя халат, шипела соседке: «Вдовый. Жена утонула в шестьдесят девятом, под Алупкой. С тех пор — ни одной законной. А незаконных — пол-Крыма».

Говорили в библиотеке, где библиотекарша Раиса Семеновна, выдавая «Графа Монте-Кристо», вздыхала: «Ох, девочки, держитесь от него подальше. Он же — как магнит для дур».

Говорили на пляже, где загорелые до черноты московские актриски, прикрывая глаза от солнца, лениво роняли: «Аркаша? Ну да, было. Один раз. Жалко только, что один».

Майя слушала. Кивала. Делала вид, что ей все равно.

А на следующий день в семь утра уже стучала в его дверь.

***

Он водил ее в места, которых она никогда бы не нашла сама.

Не в «Ореанду» — там было слишком людно, слишком парадно, слишком много валютных интуристов с фотоаппаратами. А в маленькую чебуречную на улице Боткина, где за тремя столиками с клеенкой в красную клетку грузин Гиви жарил чебуреки в чугунной сковороде размером с колесо. Чебуреки были такие, что после первого Майя забыла, как ее зовут.

В старый дом на Потемкинской, где жил его друг — пианист, бывший ленинградец, сосланный в Ялту за что-то невнятное. Друг играл им Шопена при свечах — электричество в доме отключали с восьми. Свечи капали на крышку рояля. Никто не смахивал.

На Поликуровский холм, где он показал ей могилу Калинникова — композитора, умершего в Ялте от чахотки в тридцать пять. Сел на камень рядом, закурил «Яву» и сказал: «Вот. Жил. Любил. Не успел. Запоминай, Соломатина».

Она запоминала.

Запоминала, как пахнет море в Массандровском парке после дождя — йодом и магнолией. Как звенит в стакане крепкий чай с чабрецом в татарской кофейне на углу Морской. Как ложится тень от платанов на брусчатку набережной — длинная, ломаная, будто кто-то небрежно набросал ее углем.

Как он смотрит на нее.

Именно так — как никто никогда раньше.

***

На двенадцатый день она спросила.

Они сидели на скамейке у Поляны Сказок. Уже стемнело. Внизу мигали огни Ялты — рыжие, дрожащие, будто город дышал.

— Аркадий, — сказала она. — Сколько нас у тебя было?

Он не ответил сразу. Достал папиросу. Не зажег.

— Зачем тебе?

— Хочу знать.

— Не считал.

— Врешь.

Он усмехнулся — коротко, кривовато.

— Считал. Семьдесят три.

Она не нашла, что сказать. Просто смотрела на огни внизу и думала: вот же дура, вот же дура, вот же дура. И все равно — никуда не уйду.

— А я? — спросила она тихо. — Я кто? Семьдесят четвертая?

Он долго молчал.

Потом наклонился — близко, очень близко, так что она почувствовала на щеке его дыхание, горькое, табачное, — и сказал:

— Ты — первая, которой я это сказал.

И это, наверное, было самой большой ложью в ее жизни. Или самой большой правдой. Майя так и не поняла — потом, через годы, перебирая в памяти эту скамейку, эти огни, этот запах. Не поняла.

***

На двадцать третий день она нашла в кармане его халата — он повесил халат на стул, забыл — нашла фотокарточку. Маленькую, черно-белую, обтрепанную по углам.

Женщина. Лет тридцати. С темными волосами, заколотыми наверх. Смеется.

На обороте — карандашом, выцветшим: «Лиде. От Аркаши. Алупка, июль 1969».

Майя смотрела на это лицо долго. Потом положила карточку обратно. Ровно так, как лежала.

Он вернулся через минуту. Посмотрел на нее. Понял.

— Соломатина, — сказал он.

— Не надо, — сказала она. — Молчи.

***

Она уехала на двадцать четвертый день, как было положено по путевке.

Поезд «Симферополь — Москва» отходил в восемь вечера. Аркадий пришел на вокзал. Стоял на перроне в своем белом халате — даже не переоделся, прибежал прямо с работы. В руках держал гроздь винограда — мелкого, черного, исанского, с белесым налетом.

— На дорогу, — сказал он. — Майя.

Она впервые услышала, как он зовет ее по имени.

Поезд тронулся. Она смотрела в окно — на его фигуру, становящуюся все меньше, на белое пятно халата среди серого перрона. Виноград держала на коленях.

Дома, в Туле, она вынула из грозди одну ягоду. Раскусила. Внутри была косточка — твердая, горькая, с острым ребром.

Майя выплюнула ее в ладонь. Подумала. И — почему-то — положила в спичечный коробок, на дно, под слой ваты. Спрятала в шкаф, за стопку постельного белья.

Коробок этот она будет находить еще лет двадцать. Каждую весну, перебирая белье. Будет открывать. Смотреть. Закрывать.

И ничего никому не скажет.

Никогда.