Лента контента

В гостиной пыльной, где часы
Давно остановили бег,
Я вижу в зеркале — не сны,
А чей-то позабытый век.

Свеча горит. И в глубине
Стекла, затянутого мглой,
Чужая женщина ко мне
Плывёт с опущенной рукой.

Её лицо — как лунный свет,
Как снег на чёрной мостовой.
Она несёт с собой ответ
На мой вопрос немой, больной.

Но губы сомкнуты. Молчит.
И только шёлк её одежд
В стекле холодном шелестит,
Как шорох умерших надежд.

Кто ты? Откуда этот взгляд,
Что жжёт, как ледяной огонь?
В углу часы стоят, стоят,
И в зеркале — твоя ладонь.

Ты тянешь руку — но стекло
Нас разделяет навсегда.
Твоё столетие прошло,
Моё — уходит в никуда.

И вот — ты отступаешь в тень,
В ту глубь, где нет ни слов, ни лиц.
И снова наступает день,
И я один среди страниц.

Но знаю: ночью ты придёшь
Опять — из зеркала, из тьмы.
И снова сердце обожжёшь
Той мукой вечной полутьмы.

Пусть мир твердит, что это — бред,
Игра теней, больной мираж.
Но я храню в душе твой след,
Как тайный, невозможный страж.

В гостиной пыльной тишина.
Часы молчат. Свеча — дрожит.
И только ты, моя вина,
В стекле холодном — вечно — спит.

Весна пришла. Но не цветами —
Свинцовой невскою водой,
И над гранитными мостами
Стоит туман сырой, густой.

И город, призрачный, как прежде,
В своей предутренней тоске
Ещё хранит в себе надежду,
Как свечку тонкую в руке.

Идёт она — не та, что снилась,
Не в белом, не в шелках ночных.
Она в рассвете растворилась,
Как плач колоколов глухих.

Но я узнал её по взгляду,
По тени, что легла на снег,
По острой ледяному хладу,
Что проникает сквозь ночлег.

Петроград! Ты помнишь ль это —
Когда с Невы сходили льды,
И в окнах мартовского света
Горели бледные следы?

Тогда казалось — всё иначе,
И жизнь откроется, как дверь,
Но время шло, и мы всё плачем
По тем, кого не встретить теперь.

Весна обманчива, я знаю.
Она приходит — и уйдёт.
И я опять её встречаю,
Как путник, сбившийся в полёт.

В каналах стынет отраженье
Дворцов, застывших в полусне.
И чьё-то тихое движенье
Мерещится в ночном окне.

Она проходит мимо, мимо —
В плаще из сумрака и льда.
И сердце бьётся нелюдимо,
И гаснет в небе вдруг звезда.

Но утро будет. Будет снова
Над Петропавловкой рассвет.
И в этом городе суровом
Останется навечно след —

След той, что так и не узнала,
Что я любил, что я искал.
Она ушла. И ночь упала.
И только ветер завывал.

Весна, весна! Ты — только слово,
Пустое эхо в пустоте.
Но сердце ждёт тебя, готово
Сгореть в твоей святой мечте.

Разговор с алгоритмом

Слушай,
алгоритм!
Ты думаешь,
ты умный?
Ты считаешь,
складываешь,
множишь —
а я
живой,
я — шумный,
я — тот, кого ты
заменить
не сможешь!

Ты жрёшь
терабайты
чужих идей,
переваривая
миллиарды
букв.
А я —
один
из живых людей,
и сердце моё —
не серверный стук!

Ты говоришь:
«Вероятность —
девяносто два».
А я говорю:
«Да пошёл ты
к чёрту!»
У меня в груди —
не твоя молва,
а боль,
что душу
рвёт на куски
и в клочья!

Ты предлагаешь:
«Оптимальный путь —
налево».
А я —
направо,
потому что
хочу!
Потому что
человечья суть —
идти туда,
куда
сердце
ведёт
по лучу!

Вы,
машины,
прекрасны
в своём
бесстрастье.
Вы —
калькуляторы
мирового масштаба.
Но счастье —
вам не понять,
что такое
счастье!
Не понять,
как болит
по любимой
баба!

Алгоритм!
Не учи меня
жить!
Не считай мои шаги,
не взвешивай
слова!
Я —
человек!
Я —
могу
любить
и грешить!
И в этом —
моя
навсегда
права!

Ты —
инструмент.
Я —
твой
создатель.
Ты —
эхо
миллионов
людских
голов.
Не лезь
в мою душу,
предсказатель!
Там нет
ни данных,
ни цифр,
ни слов —

там —
ОГОНЬ!

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочёл я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?

***

А вы могли бы —
в переулке
пыльном,
где дождь
стучит
по жести
крыш, —
услышать
в грохоте
машинном
как город
плачет,
воет,
спит?

Я —
могу!

Из лужи
на асфальте
сером
я вычерпну
весь Млечный Путь!
Из дыма
фабрик —
серой серой —
слеплю
такую
звёздную муть!

Вы
ходите,
наступая
на тени.
А я —
собираю их
в охапку!
И делаю
из ваших
будней-лени
поэзию —
огромную,
как шапку
Мономаха!

А вы могли бы —
в трамвае,
в давке,
где пот
и злость,
и чей-то локоть в бок, —
увидеть
в лицах
хмурых
и усталых
не стадо,
а народ,
а целый
Бог?

Мне —
по плечу!

Я в каждом
вижу
солнце,
пусть
спрятанное
в серый плащ.
Я каждого
заставлю
улыбнуться —
и станет
мир
от этого
богаче!

Вы говорите:
«Небо — серое».
А я ору:
«Да это же —
холст!
Возьми
и намалюй
своё небо!
И станет
этот день —
не прост!»

А вы могли бы —
в комнате
пустой,
где тикают
часы,
как приговор, —
из тишины
слепить
такой
прибой,
чтоб захлестнул
весь ваш
уютный вздор?

Мне —
раз плюнуть!

Из скуки —
делаю
грозу!
Из страха —
вырезаю
крылья!
И если вы
не верите —
внизу
оставьте
все свои
усилья!

А я —
лечу!

На флейте
водосточных
труб
играю
марш
победы
жизни.
И каждый,
кто не глух,
не глуп, —
услышит
этот гимн
Отчизне!

Так что же —
вы?
Стоите?
Ждёте?
Когда
за вас
споют?
Сыграют?
Нет!
Сами!
В руки!
И — вперёд!
А то
без вас
мир
догорает!

Разговор с городом

Город!
Слушай меня,
громада
бетонная!
Я к тебе
не с просьбой —
с требованьем!
Ты стоишь,
как туша
многотонная,
А в тебе —
миллионы
страданий!

Твои окна —
глаза
без ресниц,
смотрят в ночь
равнодушно
и тупо.
Ты не видишь
усталых
людских лиц,
не слышишь,
как бьётся
сердце у трупа!

А ведь я
для тебя —
муравей,
песчинка
в асфальтовом
море!
Но во мне —
океан
кровей,
во мне —
столетия
горя!

Город!
Ты думаешь —
ты вечен?
Что твой бетон
крепче
слова?
Нет!
Каждый камень твой
человечен —
это наша
застывшая
кровь!

Мы тебя
строили
руками,
мы тебя
поливали
по́том!
Каждый дом —
это мы,
это с нами
ты срастался
год
за годом!

И когда
твои небоскрёбы
рухнут,
когда треснет
последний
твой камень —
мы останемся!
Мы —
не сдохнем!
Мы будем жить
и строить
руками!

Потому что человек —
это не точка
в чертеже,
не винтик
в машине
огромной!
Человек —
это сердце,
душа!
Человек —
это голос
грозный!

Город,
слышишь?
Я —
человек!
И пока
во мне
бьётся сердце —
я буду кричать
свой короткий
век,
чтоб никто
не посмел
отвертеться!

От ответственности
за боль,
за слёзы,
за детей,
что в подвалах
ночуют!
Город!
Это тебе —
не угрозы.
Это я
тебя
врачую!

Потому что любить —
значит
требовать!
Любить —
значит
не молчать!
Любить —
это каждый день
победу бить,
каждый день
начинать
с нуля
опять!

Ночь над Медным всадником

Над городом, где медный конь
В ночи летит сквозь времена,
Горит невидимый огонь —
Душа, что вечно влюблена.

И Нева чёрная течёт,
Как память, тяжкая, как бред,
И кто-то там, во мгле, поёт
О том, чего давно уж нет.

Фонарь качается, дрожа,
На ржавой проволоке лет.
И ты проходишь, не спеша,
Оставив призрачный свой след.

Твой плащ — как ночь, твой взор — как лёд,
Твой голос — Невская вода.
И конь над пропастью плывёт,
И ты уходишь навсегда.

Но я стою, стою один
У парапета на мосту,
Где каждый камень — властелин
Моей бессонной темноты.

Здесь Пётр глядит в туман густой,
Здесь тени бродят до утра,
Здесь вечер — вечность пред тобой,
Здесь ночь длиннее серебра.

И снова музыка вдали —
Не то органа, не то струн,
Как будто ангелы пришли
Глядеть на город вечных лун.

А ты? Ты — там, за гранью дня,
За поворотом фонарей,
Где ждёт безмолвная земля
Всех обречённых и царей.

И медный конь летит, летит
Над чёрной бездной городов,
И Петербург во мгле стоит —
Музей любви и мёртвых слов.

Я знаю: ты придёшь опять,
Когда туман накроет мост,
Чтоб снова сердце разорвать
И раствориться между звёзд.

Так повелось от века к веку —
Любить и плакать в тишине,
И каждому земному человеку
Своя Нева — своя вина.

А конь всё скачет в никуда,
И Пётр всё смотрит сквозь века,
И чёрная течёт вода,
И ночь — безмерно глубока.

Снежная маска: Видение на Невском

Опять метель. Опять — она.
В снегах кружится силуэт.
И вся душа озарена
Тем, что уходит в белый свет.

Она плывёт — сквозь фонари,
Сквозь вихри снежной пелены,
Как отблеск тающей зари,
Как эхо северной весны.

Я знаю: это лишь обман,
Игра снежинок и огня,
Но сердце — раненый баян —
Поёт, и мучает меня.

Куда ведёшь, о, снежный дым?
Какую тайну стережёшь?
Ты обещаньем ледяным
Мне душу режешь, словно нож.

Невский молчит. Лишь снег, и мгла,
И чей-то шаг, и тень, и взгляд.
Она прошла. Она была.
Или не шла, но час назад

Я видел: синий плащ скользил
По белизне январских плит,
И ветер голос доносил —
Тот голос, что в душе звенит.

О, Петербург! Твой зимний сон
Опять меня ведёт во тьму,
Где каждый камень — колдовской поклон,
Где всё не то, чем кажется уму.

В твоих проспектах — лабиринт,
В твоих мостах — дорога в ночь.
И синий ангел или финт
Летит, чтоб снова превозмочь

Мою усталость, мой покой,
Моё желанье быть как все.
Она зовёт меня рукой,
Как звёзды — по небесной полосе.

И я иду. И нет дорог.
И только снег летит в лицо.
Но знаю: этот зов — залог
Той встречи, что замкнёт кольцо.

Кольцо метелей, вьюжных дней,
Кольцо тоски и забытья.
Но в центре — образ всё нежней,
Светлее, чем душа моя.

Она уходит. Тает след.
И фонари гасит февраль.
Но в сердце — негасимый свет,
И снежная ночная даль.

Пусть это сон. Пусть это бред.
Пусть Невский спит, укрыт зимой.
Но я несу её портрет —
Невидимый — к себе домой.

И там, у лампы, в тишине,
Когда метель утихнет вдруг,
Я буду видеть: в глубине
Она стоит — мой свет, мой друг.

Мой враг, мой ангел, мой обман,
Моя снежинка, мой огонь.
И снова — ледяной туман,
И снова — тянется ладонь...

Ночь над Петербургом

Над городом ночь опустилась, как тень,
И фонари дрожат в тумане.
Мне снится опять этот прошлый день,
Когда ты пришла на свиданье.

Нева под мостами течёт, как судьба,
Неслышно, во мраке, незримо.
И чья-то далёкая стынет мольба
В пространстве ночном, пилигримом.

Я вижу: проходит Прекрасная Дама
В плаще цвета крови и ночи.
Её силуэт — как ожившая драма,
И синие, вечные очи.

Она не оглянется, нет, никогда —
Лишь шёлк прошуршит по граниту.
А я остаюсь, и над нами — звезда,
Как рана, как память, как свита.

О город мой странный! Твои острова —
Как сны, что приходят под утро.
Твои переулки — как чьи-то слова,
Произнесённые мудро.

Здесь каждая арка — ворота в иной,
Потусторонний, неведомый мир.
Здесь ветер — не ветер, а голос ночной,
И каждый фасад — ветхий кумир.

И вот на мосту я стою, как всегда,
И жду — но чего? — я не знаю.
Проходят века, пролетают года,
А я всё стою и мечтаю.

Мечтаю о ней, о неведомой той,
Что мне никогда не откроет
Свой лик, затаённый под чёрной фатой,
Что сердце моё беспокоит.

Туман поднимается с чёрной воды,
И звёзды плывут над Невою.
Я слышу шаги — это чьи-то следы,
Иль это игра с тишиною?

О, Петербург! Ты — видение, сон,
Мираж над болотами топкими.
Ты — призрак эпох, ты — столетий разгон,
С мостами своими и тропками.

И если умру я — вернусь я сюда,
На эти гранитные плиты.
Где вечно горит над Невой та звезда,
Где тени от мира не скрыты.

Где ты, моя Дама, проходишь во мгле,
В плаще цвета ночи и крови.
И я остаюсь на гранитной земле —
Твой рыцарь, твой пленник, твой воин.

Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,
До прожилок, до детских припухлых желёз.
Ты вернулся сюда — так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.

Узнавай же скорее декабрьский денёк,
Где к зловещему дёгтю подмешан желток.
Петербург, я ещё не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.

Петербург, у меня ещё есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.

* * *

Я вернулся — но город меня не узнал,
Он глядит сквозь меня, как сквозь мёртвый хрусталь.
Эти улицы помнят не шаг, а полёт —
Кто по ним уходил, тот назад не придёт.

На Фонтанке вода почернела от слёз,
И трамвай, как скелет, по Литейному вёз
Пассажиров без лиц, без имён, без судьбы —
Только тени, что вышли из каменной тьмы.

Я звоню по знакомым — гудки, пустота,
За гудками — молчанье, как будто черта
Проведённая между живыми и — кем?
Теми, кто растворился в промёрзшей стене.

Петербург, ты — колодец с разбитым ведром,
Я кричу тебе в горло — ответом лишь гром
Отдалённый, январский, нездешний, глухой,
Словно кто-то там, в небе, махнул на нас рукой.

Я вернулся — и понял: возврата здесь нет,
Каждый адрес — ловушка, и каждый ответ —
Лишь отсрочка от встречи с конечной чертой.
Петербург, я с тобой. Ты, наверное, мой.

Но уже не до слёз — до костей, до основ,
До гранитного сердца, до мёртвых мостов,
До того рыбьего жира, что жёг мне гортань, —
Петербург, принимай эту позднюю дань.

На Садовой подъезд, где я жил — заколочен,
Номер снят, телефон навсегда разобщён.
И остались лишь камни, да ветер, да лёд,
Да твой голос, что больше меня не зовёт.

Когда снег ложится на город Петра,
на шпили, на львов, на гранит набережных,
душа обретает особый покой,
как будто душа — это тоже пейзаж.

Здесь каждая тень — это чей-то портрет,
здесь эхо шагов превращается в речь,
и Мойка несёт свой неспешный ответ
на то, что никто не сумел уберечь.

Я помню: вот здесь, у чугунных перил,
стоял человек и смотрел на волну.
Он что-то шептал, он о чём-то просил,
и голос его уходил в тишину.

Теперь на его месте — только снег,
и фонарей желтоватая медь.
Но если прислушаться — слышится смех,
и плач, и попытка допеть.

Этот город умеет хранить голоса,
как патефонные старые трубы.
И если закрыть на мгновенье глаза,
услышишь, как шепчут замёрзшие губы.

Они говорят о любви и войне,
о белых ночах и блокадной зиме,
о том, как тепло было в этой стране,
когда мы ещё не сходили с ума.

Снег падает. Падает. Мерно. Всегда.
Он ляжет на Невский, на Сенную, Спас.
И станет единственной меркой суда
то, как мы любили, покуда был час.

А время — оно здесь совсем ни при чём.
Оно лишь река, что течёт подо льдом.
И мы — только снег на чугунном плечом
атланта, держащего каменный дом.

Когда-нибудь мы превратимся в слова,
в строку на какой-нибудь жёлтой странице.
Но город запомнит — была синева,
был снег, и любовь, и чужие ресницы.

И этого, в общем, достаточно нам,
чтоб длиться сквозь время, сквозь память, сквозь холод.
Я знаю: однажды, прижавшись к словам,
нас вспомнит такой же заснеженный город.

В Венеции стекло — как замершая речь,
Как вздох гондольера, застывший в огне.
Муранский мастер знает: нужно сжечь
Всё лишнее, что спряталось во мне.

И вот — сосуд прозрачный, как слеза,
Как тот январь, что не пришёл ещё,
В нём отражались чьи-то голоса,
И чьё-то невесомое плечо.

Я вижу: в толще стенок голубых
Пузырьки воздуха — как музыка веков,
Как Тинторетто, спящий среди них,
Как гул неразличимых голосов.

Венеция! Ты — каменная соль,
Растворённая в адриатической воде.
Твоя весёлая и строгая юдоль —
Как тот оркестр, что слышен везде.

И купола — как шлемы моряков,
Что возвращаются из дальних стран.
И каждый камень помнит рыбаков,
И в каждом камне — океан и план.

Стекло муранское! В тебе — закат,
И шёпот волн, и крик морских птиц.
Ты — хрупкий мост меж тем, что было — и назад,
Где память длится вне границ.

А мастер дует — и летит душа
В прозрачный кокон, в огненную твердь.
И я смотрю, почти не дыша,
Как вечность учится не умереть.

В каналах плещется зелёный свет,
В палаццо дожей — тишина и страх.
И в каждой трещинке — ответ, ответ
На то, что спрятано в морских камнях.

Венеция, ты — занавес и сцена,
Ты — маска карнавала без лица.
И это хрупкое стекло — твоя измена
Всему, что требует конца.

Пусть бьётся — значит, было. Значит, жило.
А то, что цело — может быть, и нет.
Муранский мастер знает эту силу:
В осколках — самый честный свет.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

Она садится у воды бездонной,
Где ивы плачут о былом,
И взгляд её, тоской бездомной
Пронзённый, смотрит за стеклом.

И веют древними поверьями
Её упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

* * *

Но вот она встаёт — и тени
Колышутся вослед за ней,
И я, припав на обе колени,
Молюсь — но нет уже огней.

Она уходит вдоль по берегу,
Где камыши шуршат во мгле,
И я бегу — по снегу, по оберегу —
Но след её растаял на земле.

И снова вечер. Снова дачники
В аллеях бродят, пьют вино,
И снова плачут незадачники
О том, что было так давно.

А я стою у тёмной заводи,
Где отражается луна,
И жду — когда же мне доставит
Свой лик туманный — Тишина.

И вдруг — шаги! Шелков движение!
И запах странных, дальних роз!
И сердца дикое биение,
И соль невыплаканных слёз.

Она стоит — но не подходит,
Она глядит — но не на меня,
И что-то вечное уводит
Её от жалкого огня.

Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
Но где найти такое торжище,
Где продают покой — и мне?

И каждый вечер друг единственный
В моём стакане отражён,
И влагой терпкой и таинственной
Как я, пронизан и сражён.

А рядом — у соседних столиков —
Лакеи сонные стоят,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.

Но я — молчу. Я жду Незнакомку.
Ей отдано всё бытиё.
И пусть судьба меня — в потёмку,
Но я узнаю — имя её.