Лента контента

Я хочу быть звенящей струною,
тонкой нитью, певучей и злой,
чтобы дрогнуть под чьей-то рукою
и рассыпаться лунной пыльцой.

Я хочу быть прозрачной волною,
тихой пеной у скал на заре,
чтоб качаться над спящей луною
и забыться в туманном костре.

Я хочу быть упавшей звездою,
залетевшей в чужие сады,
чтобы вспыхнуть последней слезою
и растаять у темной воды.

Я хочу быть отзвучавшим стоном,
позабытым в полуночный час,
чтоб звенеть в опустевшем перроне,
где никто не оплачет и нас.

Я хочу быть забытым напевом,
что поет за окном пастушок,
я хочу быть последним посевом,
что бросает в борозду божок.

Я хочу быть! — но властны желанья,
ибо я — только смертный, земной,
и сжимают меня расстоянья,
и зовут меня воды за мной.

Золотыми, лиловыми, злыми,
рассыпаясь сквозь пальцы зари,
уплывают часы, как дельфины,
в голубые ночные ларцы.

И иду я по тропке росистой,
по дороге, где терн да песок,
и лишь ландыш, тревожный, душистый,
у виска шевельнет лепесток.

И скажу я: о, белый, безмолвный,
ты один меня понял, цветок!
Только ты и луны полусонной
над полями зеленый челнок.

Только вы и поймете, как страшно,
как светло, как певуче, как зря —
быть последним, и первым, и нашим,
и ничьим в эти ночи, друзья.

Я шел один в долине каменистой,
где не растет ни тополь, ни ковыль,
где только ветер, дикий и нечистый,
взметает в небо солнечную пыль.

Меня вели не вера, не отрада,
не зов друзей, не женская рука —
шла предо мной туманная громада,
и небо плыло, словно бы река.

Там, на скале, в безлюдии суровом,
я долго ждал — кого? — не знаю сам.
Быть может, ангел с пламенным глаголом
сойдет ко мне по облачным холмам.

Но небо было пусто. Только птица
кричала где-то в стороне глухой,
и я подумал: все, чем мог гордиться,
осталось там, за темною горой.

И все, что снилось мне в часы недуга, —
любовь, и слава, и святой огонь, —
теперь молчит, как мертвая подруга,
как позабытый в стойле старый конь.

Я опустился. Камень был холодный.
И долго я сидел, склоня чело.
И ветер пел над пропастью свободной
все то, чему названья не дано.

Клубились тучи. Молния сверкала.
Далекий гром катился по хребтам.
А я смотрел, как чайка трепетала
над серою волной — к чужим краям.

И думал: вот и я — такая птица,
бездомная над бездною седой;
мне суждено вовеки не садиться,
ни на скалу, ни на цветок земной.

Зачем же я рожден, тоской томимый,
когда в груди — ни Бога, ни огня?
Зачем же мир, прекрасный и любимый,
не приголубит, не утешит и меня?

И горы молча слушали. И тучи
раздвинулись. И вышла, как царя
дочь юная, — луна на свод зыбучий,
и в пропасть пала бледная заря.

В тиши осеннего ненастья,
когда туман плывет в саду,
я вспоминаю дни былые
и юных лет моих игру.

Бывало, отрок легконогий,
я в час рассветный выходил,
и свет, еще совсем несмелый,
мне грудь дыханьем золотил.

Не знал я ни тоски, ни боли,
ни горечи нежданных встреч,
и верил дружбе, и неволе,
и лире, и улыбке вещь.

Где вы теперь, друзья младые?
Где ты, кудрявая мечта?
Одни — в могилах, в крае дальнем,
другие — в пышности шута.

А я, томим заботой странной,
живу в моей глуши лесной,
и дождик, серый, беспрестанный,
стучит, стучит над головой.

Лишь иногда, в часы досуга,
когда трещит сухой камин,
я достаю из темной груды
письмо, забытое один.

И строки милою рукою
выводят: «Помнишь ли, мой друг,
как мы под липой вековою
сидели тесным, юным кругом?»

О, помню все! И смех, и слезы,
и дрожь руки, и взгляд ее,
и лунный свет, и тень березы,
и сердца жадное битье.

Пройдут года, наступит зрелость,
остынет в жилах прежний хмель, —
но память, тихая, как челядь,
еще устелет мне постель.

И в час, когда сомкну я веки,
не позови меня, мой свет:
я — там, за дальними веками,
где нам обоим двадцать лет.

Уж солнце клонится к покою,
уж тени делаются длинней,
и небо темною грядою
плывет над нивою моей.

И где-то там, в немой пустыне
надзвездных, недоступных сфер,
уже готовится отныне
грозы вечернейшей размер.

Еще тиха земная нива,
еще дрожит в траве пчела, —
но вот, прорвавши молчаливо,
перуна первая стрела!

И все проснулось, все взыграло:
и дол, и горный окоем,
и лес шумит, как Божье жало,
и мчится туча напролом.

О, как мне дорог час сей странный,
когда природа, как дитя,
сама себе еще нежданна,
дрожит и плачет, не шутя!

Как будто кто-то ей промолвил
немое, страшное «пора», —
и вот она, простая кровля,
дрожит от ливня до утра.

И человек, ничтожный, малый,
стоит у темного окна,
и мнит — то времени начало,
то бездна та, что в нем дана.

И слушает, как небо дышит,
как гром перекликает гром,
и в каждом отзвуке он слышит
себя — и тоже о своем.

О, мирозданье! Ты не внове
мне говоришь свои слова, —
и я, дрожа на смутном слове,
живу — пока земля жива.

Шарманка во дворе. Опять.
Тот самый вальс — больной, протертый.
И не дослушать, не сбежать,
и не понять — живой ли, мертвый.

Кружится воздух голубой,
кружится пыль над мостовою,
и слышен в музыке — отбой,
и слышен в музыке — конвои.

Как будто кто-то под рукой
вертит — не ручку, а судьбину,
и я качаюсь над строкой,
как над водою — мандолина.

Кто этот старый человек?
Кто этот ангел подаянья?
Его лицо — растаял снег,
его глаза — обетованье.

Я дам ему свой медный грош,
я дам ему свое участье, —
а он мне музыкою — нож,
а он мне музыкою — счастье.

И долго после, до зари,
когда умолкнут все шарманки,
я буду слышать — повтори,
я буду слышать — спозаранку.

И та же боль, и та же грусть,
и тот же вальс — на ноту тише.
Я этой музыкой больна.
Я этой музыкой дышу.

О, кто бы знал, как тяжело
уйти от собственного эха,
когда уже совсем светло,
а в горле — каменное «не до».

Не зови меня — я не отзовусь,
не ищи — не найдешь под луной.
Я — последняя, поздняя грусть,
я — последний дымок надо мной.

Между нами — рассветы и сны,
между нами — морей полоса.
Я тебе — ни сестра, ни жены, —
чей-то чей-то далекий «вчера».

Ты — мой берег. А я — твой отлив.
Ты — мой полдень. А я — твой закат.
Я тебе — как заброшенный миф,
как забытый в столе циферблат.

Не зови. Не ищи. Не пиши.
Я ушла за пределы письма —
в те края, где не платят за ширь,
где не просят прощенья — сама.

Где ни даты, ни дня, ни числа,
где не вяжут ни рук, ни имен,
где никто не окликнет — ушла,
ушла — и стихает мой звон.

Был — и нет. Был — и канул, как стон.
Был — да выкипел весь до глотка.
Я тебе — мой последний поклон,
мой последний — навылет — звонок.

Не зови — это слово как нож,
не зови — это слово как соль.
Ты и сам, может быть, и поймешь:
не беда расставанье, а боль —

та, что после, та, что вдогон,
та, что в горле — годами — комком.
Я — твой стук в запертое окно.
Я — твой шаг под чужим козырьком.

Часы стоят. Не сломаны — стоят,
как будто им запомнить надо что-то,
как будто стрелке стало невпопад
и циферблат закрылся, как ворота.

Я слышу: тишина идет в часах
вернее, чем секундное движенье, —
она бежит на стертых каблучках
по комнатам забытого именья.

Что время? — пыль на крышке гробовой,
свет лампы, что качается в передней,
и тень руки, и почерк роковой
на письмах, не отправленных намедни.

Я жил. Я был. Я буду через час
лишь воздухом, лишь сквозняком в проеме.
Часы стоят — и в этот самый раз
они верней, чем все, что ходит в доме.

И если кто-то спросит обо мне —
скажите так: он вышел из овина,
он постоял, послушал в тишине,
как падает на крышу паутина,

как капля прошлогоднего дождя
сквозь черепицу медленно сочится, —
и понял все, и вышел, уходя
туда, где время больше не случится.

Там ни весов, ни циферблатов нет,
ни кукушки, ни боя над посудой;
там только свет — и человек, как свет,
стоит и сам не помнит, кто он, чудом.

А здесь — часы. И гири, как сердца,
остановились в маятниковой клетке.
И кто-то — может, тень моего отца —
кладет ключи на круглую салфетку.

Я видел сон: уходит караван
сквозь раскаленный воздух Аравии,
и проводник, заветами не пьян,
один глядит в созвездия и в выси.

Верблюды шли, бесшумны и горды,
качая горбы, полные поклажи;
им снились финиковые сады
и медный звон стамбульского пассажа.

А я в седле, неузнан и нелюдим,
держал ладонь на рукояти кривой,
и был мне путь и сладок, и любим, —
как женщина с тяжелою косой.

Песок шептал чужие имена,
ложился в складки красного бурнуса;
качалась в небе старая луна —
рожок аравитянина, искуса.

И где-то там, за полосой солончаков,
где встанет город из библейской глины,
меня поднимут на щиты врагов —
и я приму, как должно, эти спины.

Но прежде — пыль, и колокольцев медь,
и стон ремней, и звезд тяжелых грозди,
и коршуны, готовые лететь
за тем, кто упадет в горячем гросте.

Я знаю: я не первый и не сотый,
кто шел туда, где небо — как клинок.
Но для того ли строится дорога,
чтоб кто-то по ней выйти к Богу мог?

Конквистадор в потертом капюшоне,
я сам себе — и царь, и волопас.
И ястреб надо мной в раскаленной кроне
спокойно ждет назначенного часа.

Не страшно жить. И не страшнее — петь.
Страшнее — не пойти, оставшись в гостье,
и в зеркале однажды разглядеть
не рыцаря, а пыль на старой трости.

Над озером — туман до полуслова,
едва-едва качнется тростника
сухая тень, и снова — тишь, и снова
течет, как сон, прохладная река.

Закат не догорел — он лишь пригашен,
он спит в воде, как уголь под золой;
и каждый куст, забывчив и неважен,
склоняется над собственной судьбой.

Не позови — не вздрогнет, не ответит
ни птица, ни осока, ни роса;
лишь чья-то жизнь, неслышная, как ветер,
проходит вдоль — и смотрит мне в глаза.

И я стою. Не помню, не жалею,
не знаю, чьей я памятью храним;
и кажется — вот-вот еще сумею
заговорить. Но только не словами.

Лишь полувздох, полувзгляд, полуслово,
лишь шорох трав, скользнувших по воде, —
и снова тишь, и плещется, и снова
плывет звезда в озерной борозде.

А за спиной — забытая ограда,
и дом, в котором кто-то выпил чай,
и яблоки, упавшие из сада,
и скрип калитки, тянущийся вдаль.

Я позабыл, зачем сюда я вышел.
Для слова? Для молчанья? Для тоски?
Я только слышу — но уже не слышу:
как шепчутся над омутом мостки.

И ночь идет, не торопясь, не строго,
как мать к ребенку, спящему в избе.
И — Боже мой! — как этого немного,
и как уже достаточно — тебе.

Куст у дороги, согбенный, седой,
весь в паутине, в пыли придорожной,
с какой неведомой думою сложной
ты замер над этой сухой бороздой?

Не ты ли свидетель моих неудач,
не ты ли запомнил вчерашние слезы?
Стоишь, обреченный на жажду и плач,
не зная ни ласки, ни милой угрозы.

И все же в тебе — потаенный огонь,
живая работа невидимых соков:
ты тянешь, упрямый, всю землю в ладонь,
ты — мера всех мер и итог всех итогов.

Как мудро устроен твой ломаный ствол,
как темен и точен закон твоих листьев!
Ветвистый философ, безмолвный посол
каких-то иных, нерасшифрованных истин —

ты учишь меня терпеливо стоять
на узком клочке между полем и шляхом,
не жаловаться, не просить, не пенять,
не жить ни поспешностью, ни даже страхом.

Я стану — как ты. Я устану хотеть.
Я выпью все горечи здешнего края.
Я буду стоять, и стоять, и стареть,
ни в чем не виня, никого не теряя.

И только однажды, под утро, в апрель,
когда от земли поднимаются росы,
и где-то заблудшая плачет свирель,
и где-то по травам бредут водовозы, —

я тихо очнусь, не пойму, не пойму:
вдруг лопнет почка, и хлынет, как пламя,
зеленая мысль — навстречу всему,
что было, что будет, что длится меж нами.

И в этой зеленой, безумной мечте,
в ее разворачивающейся короне
я выйду к высокой, простой высоте,
где все — на земле и одно — на ладони.

Эй!
Площадь —
брусчатая,
каменная,
гудит подо мной
миллионом подошв.
Тротуары — растянутые
жилы рваные,
а у фонарей
железный
грозный
рост.

Я —
один из тысяч,
винтик,
заклепка,
шестерня в часах
городского нутра.
Но во мне —
взрывается
каждая клетка,
как граната,
которой —
давно уж пора!

Город!
Ты —
мой кузнечный молот,
ты —
моя наковальня,
моя руда.
Я тобою
выкован,
обуглен,
расколот,
и в груди гудит
телеграфом
провода.

Слышишь?
Это —
не сердце.
Это — турбина.
Это — пар под крышкой,
готовый взреветь.
Я кричу
в твою
бетонную спину:
дай мне —
либо площадь,
либо смерть!

Дай мне трибуну,
железную,
ржавую,
дай мне —
голос,
чтоб тысячи
оглохли в крик!
Я не стану
шептать
полупраздную,
полусобственную правду
в воротник.

Эй, прохожий!
Ты —
что,
оглох?
ты — слепой?
Видишь:
надо мной
восходит
горящее знамя!
Это — я.
Это — мы.
Это — наш
проливной,
не дождем —
а гневом
пролившийся
пламень.

Площадь —
тесна!
Раздвиньте
кварталы!
Я —
распирающий
грудью
ваш чугунный покой.
Я —
последний поэт
из последней заставы,
встающий
с брусчатки
в небо
ногой.

Фонарь горит у переезда,
и рельсы стынут в полусне.
И кто-то — может быть, невеста —
стоит и машет в стороне.

Туман над насыпью клубится,
и семафор глядит в упор.
Лицо ее — двойник, провидица,
и невозможен разговор.

Я шел сюда. Я знал дорогу.
Я — может быть — ее жених.
Но поезд тронулся. По срокам —
по тем, неведомым, глухим, —

я должен был остаться дома,
не выходить, не приезжать.
А вышло — поле, мгла, солома,
и эта женщина опять.

Кто ты? — спросил я еле слышно,
и ветер выхватил слова.
Она качнулась, словно вишня,
кивнула — будто бы жива.

И в этот миг — гудок протяжный,
и пар клубится по росе.
И я — растерянный, бумажный —
стою на брошенной версте.

Горит фонарь. Темнеют шпалы.
Далекий лес — лиловый, злой.
И — не она. И не бывало.
И только мокрый ветер — мой.

И только в памяти, как клавиш
дрожащий звук, — ее рука.
Ты не уйдешь. Ты не оставишь.
Ты — мой фонарь. Моя тоска.

И снова — рельсы, и томленье,
и семафор глядит в туман.
Какое странное смятенье,
какой непрожитый обман...

А может, все еще начнется,
и я вернусь — и буду ждать,
пока последний поезд тронется
и перестанет уезжать.