Лента контента

Весна пришла. Но не цветами —
Свинцовой невскою водой,
И над гранитными мостами
Стоит туман сырой, густой.

И город, призрачный, как прежде,
В своей предутренней тоске
Ещё хранит в себе надежду,
Как свечку тонкую в руке.

Идёт она — не та, что снилась,
Не в белом, не в шелках ночных.
Она в рассвете растворилась,
Как плач колоколов глухих.

Но я узнал её по взгляду,
По тени, что легла на снег,
По острой ледяному хладу,
Что проникает сквозь ночлег.

Петроград! Ты помнишь ль это —
Когда с Невы сходили льды,
И в окнах мартовского света
Горели бледные следы?

Тогда казалось — всё иначе,
И жизнь откроется, как дверь,
Но время шло, и мы всё плачем
По тем, кого не встретить теперь.

Весна обманчива, я знаю.
Она приходит — и уйдёт.
И я опять её встречаю,
Как путник, сбившийся в полёт.

В каналах стынет отраженье
Дворцов, застывших в полусне.
И чьё-то тихое движенье
Мерещится в ночном окне.

Она проходит мимо, мимо —
В плаще из сумрака и льда.
И сердце бьётся нелюдимо,
И гаснет в небе вдруг звезда.

Но утро будет. Будет снова
Над Петропавловкой рассвет.
И в этом городе суровом
Останется навечно след —

След той, что так и не узнала,
Что я любил, что я искал.
Она ушла. И ночь упала.
И только ветер завывал.

Весна, весна! Ты — только слово,
Пустое эхо в пустоте.
Но сердце ждёт тебя, готово
Сгореть в твоей святой мечте.

Ночное кафе

Ни города, ни времени — лишь ночь,
и мраморный квадрат столешницы кафе,
где я сижу, пытаясь превозмочь
привычку быть нигде и ни к кому — вообще.

Официант несёт мне чашку кофе.
Я думаю о том, что пустота —
не то, что нас пугает в катастрофе,
а то, что после. После — немота.

За окнами проходит человек
в пальто, похожем на забытый сон.
Он тоже знает: нынешний наш век
запомнят по тому, как глух был он.

И я сижу, и чашка остывает,
и сахар на краю белеет, как висок
того, кто в одиночестве листает
страницы жизни, сложенные в стог.

Что есть любовь? Наверное, всего лишь
готовность быть покинутым. И ждать.
И знать, что ты однажды перемолишь
всю эту боль в обычную тетрадь.

А что есть время? Череда мгновений,
где каждое — прощание навек
с тем, что казалось главным. Без сомнений,
мы все — лишь память, сброшенная в снег.

Ночное кафе закрывается в три.
Официант выносит мой счёт.
Я думаю: когда-нибудь внутри
меня не будет то, что сейчас живёт.

И это — не трагедия, а факт,
как то, что дождь идёт всегда с небес.
Я допиваю кофе — это акт
незначащий, но всё-таки — я здесь.

В империи предметов и вещей,
среди столов, бокалов и зеркал,
я — временный хозяин тишины своей,
которую никто не заказал.

Город!
Ты —
бетонный
кулак,
занесённый
над теми,
кто мал.
А я —
не согнусь!
Не сломаюсь!
Я —
голос,
который кричал!

Слышите?
Миллионы окон —
это глаза,
глядящие в ночь.
А за ними —
люди,
которым некуда деться,
некому помочь.

Но я говорю вам:
Встаньте!
Разогните
согнутые
спины!
Мы —
не винтики!
Не детали!
Мы —
человеки,
а не машины!

Пусть
небоскрёбы
врезаются в тучи,
пусть
рекламы
слепят глаза —
мы
сильнее,
мы —
круче,
мы —
гроза!

Город,
я принимаю
твой вызов!
Твои
пробки,
толпы,
бетон.
Но знай:
из твоих же
сплавов и призм
я выкую
новый
закон!

Закон человека —
быть
человеком.
Не массой.
Не номером.
Не толпой.
И пусть
это длится
не день, не два, не век —
я буду
собой.
Только собой!

Опять метель, опять Нева
Под синим льдом молчит устало.
И я — ничья, совсем ничья,
Как эта площадь у вокзала.

Фонарь качается, дрожит,
Бросая тень на парапеты.
И кто-то там, во тьме, стоит,
Кого давно уж нет на свете.

Я помню руки, помню взгляд,
И голос, что звучал так странно.
Теперь лишь вьюги говорят
О том, что было слишком рано.

Мы не успели — ты ушёл,
Как уходили все — без слова.
И этот город так тяжёл,
Как будто создан он из олова.

А я брожу среди колонн,
Где наши тени обнимались.
И слышу погребальный звон
Того, что мы любовью звали.

Но есть в страдании покой —
Такой, что только мёртвым снится.
И я иду, и город мой
Мне позволяет раствориться.

В его гранитной тишине,
В его дворцах и подворотнях,
Навеки растворяюсь — мне
Не нужно слов и слов подробных.

Опять метель. Опять одна.
И эта ночь — как приговор.
Но я уже не так больна,
Как этот каменный простор.

Не спрашивай, куда уходит свет,
когда закат за липами истает, —
он никуда не делся, просто — нет
его. И сад об этом — знает.

Ещё тепло. Ещё скамья хранит
твоё тепло — или своё; не важно.
И что-то в воздухе стоит — звенит? —
нет, тише: дышит. Еле. Влажно.

Сирень. Куда ж без ней. Она — везде,
она — как слух о счастье: неизбежна.
И отражается в стоячей, в той воде,
где лунный серп — и тот небрежно

прилёг на дно. Какая благодать —
вот это всё; и — невозможность
назвать. Ты пробуешь — и каждый раз
слова не те. Как будто осторожность

самой природы — в том, чтоб ускользать
от точных слов. Она — не против речи.
Она — против значений. Ей — сказать
достаточно жасмином. Этот вечер

пахнёт жасмином, мятой, чернозёмом,
дождём — вчерашним, тёплым, — и ещё
чем-то, чему я не найду — ну, что мне? —
ни имени. И — хорошо.

Так хорошо, что страшно шевельнуться.
Что если встану — и спугну?
И соловей — вот этот, справа — вдруг умолкнет,
и месяц выскользнет ко дну?

Сижу. Не шевелюсь. Дышу сиренью.
И сад стоит — огромный, тёмный, мой.
Не мой — ничей. Но в это воскресенье —
как будто мой. Как будто я — живой.

Как будто всё — не зря: ни этот вечер,
ни запах лип, ни эта тишина.
И соловей — поёт. И мне — навстречу
выходит из-за тучи — тишь — луна.

Послушайте!
Если мосты
перекидывают —
значит —
это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет,
чтоб берег — к берегу —
прижался?

Я
сегодня
разговаривал
с мостом.
Он — железный.
Я — нет.
Но мы поняли друг друга:
оба держим
то,
что не просили
держать.

Мост сказал:
— Маяковский,
ты — громкий.
А я — тихий.
Меня топчут —
я молчу.
Меня красят —
я терплю.
Меня фотографируют туристы
с лицами
тупыми,
как заклёпки.

Я ответил:
— Мост!
Тебе — проще.
Ты — из стали.
А я — из слов.
Слова — ржавеют быстрее.

Мост подумал.
Скрипнул.
(Это он так думает — скрипом.)
И сказал:
— Зато
тебя
никто
не перекрашивает
в бежевый.

Справедливо.

Мы помолчали.
Внизу — река,
чёрная,
как типографская краска.
Над нами — небо,
серое,
как цензор.

— Мост, — спросил я, —
тебе бывает страшно?
— Бывает, — сказал мост. —
Когда лёд идёт.
Такие глыбы —
каждая
хочет меня
сломать.

— А мне, — сказал я, —
когда тишина.
Тишина — страшнее льда.
Она не ломает.
Она —
просто
делает вид,
что тебя нет.

Мост скрипнул снова.
Это значит — согласен.

Мы стояли.
Два дурака —
железный
и словесный.
Держим берега.
Держим.
А они — разъезжаются.

Февраль. Но свет уже не тот —
не зимний, нет. Какой-то рваный,
как будто кто-то через лёд
просунул руку. Непрестанно
меняется — то жёлт, то сер,
то вдруг ударит прямо в лужу
и расплескается. Пример
бессмысленной щедрости. Наружу

всё лезет — капли, птичий гам,
и запах мокрых досок с крыши.
Я сам не знаю — что я там
искал. Наверно, просто вышел.

А улица — она жила
своим. Трамвай за поворотом
звенел, и женщина несла
батон; и с этим вот батоном
она казалась мне — зачем? —
почти мадонной. Просто — тенью
на фоне стен, на фоне схем
сосулек. Странное сцепленье

вещей: батон, трамвай, вода,
и свет — неправильный, косматый.
Такое было — да, — когда?
В каком-то марте. Или в мае.
Нет, точно в феврале. Вот так:
февраль, и свет, и всё — впервые.
Как будто вынули пятак
из-под подкладки, и — живые

те деньги, медные, ничьи,
блестят. Не купишь на них — ладно.
Но всё-таки — лежат. Ручьи
текут по ним. И это складно,
хоть смысла нету. Вот и весь
февраль — он именно такой:
он есть, он тут, он рядом, здесь,
но объясненья — никакой.

И я стою, и свет течёт
мне в рукава, за ворот, мимо.
Февраль. Ещё не март. И вот —
уже невыносимо.

Последний довод

Не убеждай меня. Я знаю:
всё сказано — и всё не то.
Я эти доводы листаю,
как старое, дрянное пальто —

на вешалке; карманы пусты,
подкладка — в клочья. Но висит.
И в этом есть — не грусть, не чувства, —
а так: привычка. Реквизит.

Ты говоришь: «Ещё не поздно».
А я не спорю. Может быть.
Но знаешь — есть такое: воздух
уже отравлен. Им — не жить.

Не то чтоб яд; скорее — скука,
такая плотная, что — сел
на стул, и всё. И даже рука
не тянется. К чему? Предел

не в том, что силы нет — о нет, —
а в том, что нечего хотеть.
Вот это, друг мой, — тот ответ,
который страшно: чистый, как жесть,

как зеркало в пустом дому, —
глядишь, а там — ни черта.
Твоё лицо. И — ни к чему.
Вот так. Закрытые уста.

Ты скажешь: «Это — малодушье».
Возможно. Да. И что с того?
Я выбрал — тишь. Своё — удушье.
Своё стоячее — ничто.

Но в этом «ничего» — свобода;
не та, что пишут на стенах,
а та, что хуже: как погода —
ни солнце, ни мороз. Ни страх.

Никто не виноват. Зима
прошла. Весна — пришла. И — что?
Мне всё равно. Мои дома
закрыты. Я стою в пальто —

том самом. На ветру. Один.
И — нечего сказать в ответ.
Последний довод — тишина.
А прочих — нет.

Солнце в ладонях

Я ловлю — я ловлю золотые лучи!
Они бьются в ладонях, как тёплые птицы.
Я несу их сквозь полдень — горячи, горячи! —
чтобы вечером дать им погаснуть — и слиться

с темнотой, с тишиной, с запоздалой звездой,
с той рекою, что пахнет — чем? — мятой и глиной.
Я нашёл этот мир. Он — горящий, простой.
Он — как яблоко. Спелый. С червивой серёдкой длинной.

Ну и пусть. Я кусаю. И сладко; и дрянь
эта мякоть — на вкус чуть подпорчена — впрочем,
кто откажется? Полдень. Июль. И герань
на окне покачнулась — а дальше, короче:

я стоял босиком на траве, и трава
была мокрой — от ливня? — нет, это роса, —
и казалось: вот-вот — зазвучат все слова,
все, которые прятались где-то; леса

их хранили. И реки. И камни у рек.
И стрекозы — да, да, — стрекозиные крылья
знают больше, чем знает любой человек
про мгновенье. Про хрупкость. Про нежное усилье

быть — живым. Просто — быть. Удержаться — на свету.
Не погаснуть, как спичка, от ветра случайного.
Я ловлю эти блики. Я их — не найду.
Но ловлю. Потому что — что может быть тайнее

золотого луча, что скользит по руке
и уходит — куда? — в никуда, в ерунду,
в то, что завтра забудешь. А он — вдалеке —
всё горит. Я за ним. Я иду.

Часы в пустой гостиной

Часы идут. Кому — не знаю.
Никто не ждёт, никто не спит.
А маятник — туда-сюда — качает
всю пустоту, что в доме стоит.

На скатерти — кольцо от чашки.
Ещё горячее. Ещё вчерашнее.
И штора — вздох; и тень — замашки
какой-то жизни, настоящее

которой было — да, наверно,
вот здесь, у этого окна.
Кто пил? Ушёл? И дверь — неверно
прикрыта. Щель. И тишина.

Я слышу, как скрипит паркетный
квадрат — четвёртый от стены.
Там половица — многолетний
свидетель чьей-то тишины.

А может — нет. Не тишины — а скуки,
такой, что ногти в кресло — вжать.
Часы идут. И чьи-то руки
забыли стрелку переставлять.

Они отстали. На двенадцать
минут. Или на целый год.
Кто разберёт? Мне — не добраться
до смысла; маятник — идёт.

И в этом ходе — монотонном,
как капля в жестяной таз, —
есть что-то страшно отдалённо
похожее на нас.

На нас — когда мы рядом сели
и не сказали ничего.
И чай остыл. И еле-еле
коснулись — пальца одного.

Часы идут. Гостиная пустая.
Но воздух — густ, как мёд в стекле.
И я стою, и я не знаю,
чей это дом. И на столе —

письмо. Без адреса. Раскрыто.
Но текст — размыт. Читать — не смочь.
Лишь подпись: что-то позабытое.
И в окнах — длинная, как нить, — ночь.

Люблю грозу — но не в начале.
В конце. Когда уже — прошло,
и воздух пахнет, как в подвале:
сырой, тяжёлый — но светло.

Светло! — вот что необъяснимо.
Только что — мрак, хлестало в дверь,
дубы ломались, и — незримо —
менялось всё. А ты теперь

стоишь на крыльце. Босиком.
Трава — по щиколотку в луже.
И этот запах — не знаком,
хоть знаешь: он — снаружи, снаружи,

а кажется — изнутри. Из лёгких.
Как будто ты сам — отгремел,
сам молнией по тёмным стёклам
хлестнул — и вот: оцепенел.

Кузнечик.

Маленький, зелёный.
Сидит на перилах — цел.
Он тоже, видимо, гружёный
каким-то опытом. Сидел

всю эту бурю — где? под крышей?
под тем листом? в какой щели? —
не важно. Выжил. Дышит. Слышит,
как капли — с клёна — до земли.

А я — что я? Стою. Мне сорок.
Или не сорок — бог с ним, с возрастом.
Мне гроза была — как сорок сороков
колоколов: торжественно, но — поздно.

Поздно — в том смысле, что раньше
я выбегал. Под ливень — в поле.
Орал. Смеялся. Был — бесстрашней.
А нынче — крыльцо. Босые ноги в соли

вчерашнего пота. Чай на столе.
И мысль — не мысль, а так — скольженье:
как хорошо — на этой вот земле,
именно здесь, в моём несовершенстве,

стоять. Смотреть на лужу. Видеть — дно.
В нём — облако. В облаке — стрекоза.
А дальше — то, чему названья нет. Одно —
я знаю точно: после грозы — глаза

видят иначе. Резче. Каждый лист —
отдельный. Каждый — свой.
И воздух — чист.

Так чист, что стыдно — выдохнуть.

Опять — фонарь. Опять — метель.
И тень моя длиннее тела.
Куда ведёт — бог весть — отель?
церковь? — улица истлела.

Я шёл. За мной — никто. И вдруг —
в витрине — лик. Не мой. Чужой.
Но что-то в скулах — тот же круг
бессонницы. Тот же покой

дурной — когда не спишь, а вроде
уже не бодрствуешь. Провал
между. Я в этом переходе
живу давно. Привык. Устал? —

нет, не устал. Скорее — стёрся,
как стёрся снег о фонари.
Метель швыряет в лоб вопросы,
а ты — молчи. Молчи. Смотри:

вот — ресторан. Там пьют. Там скрипка
играет что-то — не пойму.
В окне — чья шляпа, чья улыбка,
чей профиль? — всё равно кому

принадлежат эти детали.
Город сегодня — маскарад.
И все лица — из дальней дали,
где каждый — мёртв, и каждый — рад.

Я знал её.

Она ходила
вот здесь — по левой стороне.
Шуба — чернобурка — крыло —
(мне показалось — крыло) — в огне

фонарном мех отливал синим.
Она не оборачивалась. Нет.
Я шёл за ней — как шли за ними,
за теми, в чьих глазах — ответ

на всё, чего ты не спросил.
На всё, о чём побоялся.
Метель. Я шёл. Я тратил пыл
на тень. На тень — и тень рассталась

с витриной. Растворилась. Снег
запорошил, где были — ноги,
шаги, следы. Короткий век
любого следа на дороге.

Фонарь. Метель. Пустой бульвар.
И я — как самый старый опыт
зимы: ненужный, верный дар —
идти. И слушать снежный шёпот.